Читать книгу "Сказки"

Дремучий лес

Сказка для детей, сочинённая в один день на следующие заданные слова: балкон, лес, шар, лошадь, хижина, луг, малиновый куст, дуб, Оссиан, источник, гроб, музыка.

* * *

Бьёт восемь часов. Время пить чай, друзья мои. Любезная хозяйка ожидает нас на балконе.

Вечер сумрачен. Грозные облака мчатся по синему небу. Там, на западе, образуется чёрная туча. Ветер воет среди развалин нашей древней церкви. Всё уныло, всё печально!

Вы на меня смотрите, любезные малютки!.. Понимаю. Вы хотите, чтобы я, под шумом ветра, под тенью сизых облаков рассказал вам какую-нибудь старинную быль, жалкую или ужасную, и минувшее превратил для вас в настоящее. Не правда ли? – Хорошо, слушайте.

Взгляните на древний, густой, мрачный лес, который возвышается перед глазами нашими: как страшен вид его! какие чёрные тени лежат на его кудрявой вершине! Вы слышите глухой шум дерев, потрясаемых ветром, – и чувствуете хлад ужаса в сердцах своих. Знайте же, что в старину, веков за десять перед нашим веком, этот лес был в десять раз обширнее, темнее, ужаснее. Никто не прокладывал в нём ни дорожки, ни тропинки; дикие звери жили в его мрачных пустынях, и томный странник в самый жаркий полдень не смел искать прохлады в густой сени его.

Молва, которая носилась по окрестным деревням, ещё более пугала робких людей. Говорили, что в этом дремучем лесу – (надобно знать, что ему не было другого имени) – издавна жил и царствовал один злой волшебник или чародей, кум и друг адского Велзевула. Часто, в глубокую полночь, вылетали оттуда пламенные шары, носились по мрачному воздуху и вдруг с треском исчезали. Часто при свете луны, когда поселяне издали смотрели на лес, расхаживало между деревами какое-то чудовище, наравне с высокими соснами, и огненными глазами своими освещало всё вокруг себя саженей на сто. Сверх того случалось несколько тысяч раз, что молодые лошади, которые, будучи смелее людей, заходили иногда в чащу бора, возвращались домой все в ранах, все в крови, и деревенские жители, по естественной логике заключали, что один злой чародей, кум Велзевулов, мог искусать их таким немилосердным образом. – Вы согласитесь, друзья мои, что это было, в самом деле, очень, очень страшно.

Не знаю, как называлась наша деревня в то время, о котором говорю я; но знаю, что в ней жили тогда, под кровлею смиренной хижины, добрый старик и добрая старушка (муж и жена) в мире и согласии, по закону Небесному, закону чистой совести; жили счастливо, как Филемон и Бавкида, с тою разницею, что Фригийские супруги не имели детей, а у наших был сын, Ангел красотою, голубь смирением, и – в двадцать лет – старик разумом. Зависть находила в нём только один порок; а именно тот, что он не любил женщин и не думал искать себе невесты, к великому огорчению всех деревенских красавиц, которые, имея чувствительные сердца, не могли смотреть равнодушно на бело-румяное лицо, чёрные глаза, величавую осанку и прямой стан любезного юноши. Тщетно приступали к нему отец и мать; тщетно говорили ему: «обрадуй нас в глубокой старости, сын бесценный, обрадуй нас своею женитьбою. Ах! уже ли никогда милые внучата не будут играть на коленях наших?» – «Любезные родители!» отвечал он сквозь слёзы: «не мучьте вашего бедного сына; ради Бога не мучьте его! Я готов умереть за вас; но только не могу жениться без сердечной склонности. Что мне делать? Наши красавицы не прельщают меня. Будем ждать суженой невесты, любезные родители, и молиться Богу!» – Что делать? Добрые старики вздыхали и молились Богу.

Теперь – слушайте со вниманием!.. В одну ночь, когда добрый старик, добрая старушка и добрый сын их наслаждались тихим и покойным сном, раздался в хижине гремящий голос, и сказал – родителям: пошлите сына в дремучий лес; там найдёт он своё и ваше благополучие – а сыну: поди в дремучий лес; там найдёшь своё и родителей твоих благополучие. Старики проснулись с трепетом; но молодой человек открыл глаза с улыбкою, и сказал отцу и матери: «Вы слышали Небесный голос, голос моего Ангела хранителя; надобно ему повиноваться; надобно идти в дремучий лес». – «Идти в дремучий лес!» воскликнули с ужасом добрые старики: любезный сын! что говоришь ты? Там верная смерть ожидает тебя. Нет, не Ангел хранитель твой, а какой-нибудь злой, адский дух, желающий погибели нашей, произнёс такие ужасные слова». Молодой человек не хотел переменить своих мыслей, и наконец положено было ждать дальнейших происшествий. – Что же? другая ночь наступила, и тот же голос раздался в хижине: слова были те же: поди в дремучий лес! Опять затрепетали родители, и молодой человек с прежнею улыбкою сказал им: «видите!» – Третья ночь наступила: тот же голос, те же слова, с прибавлением: горе неимущим веры! – Тогда отец и мать, несмотря на ужас свой, несмотря на боязливую любовь к милому сыну, ощутили необходимость повиноваться Небу. Воля Его была явна и несомнительна: какой злой, адский дух мог говорить о святой вере? Молодой человек увещевал их иметь полную доверенность к темным путям вышней Премудрости; старался успокоить их весёлым видом своим и доказывал, что дремучий лес может быть страшен для других, а не для него.

Наконец, родители, заплакав горько, согласились расстаться с любимцем души своей. Нежная мать отпустила с ним всё нужное для дороги, и надела ему на шею маленький образ, которым благословила её покойная бабушка и который хранил их смиренное жилище не хуже того, как статуя Минервина хранила некогда великолепную Трою. Добрый старик положил обе руки на голову юноше, взглянул на небо и сказал: Ты будь щитом его! – Они расстались… на рассвете дня, самого прекрасного из весенних. Родители стояли неподвижно и глядели на своего милого, который с посохом в руке шёл прямо к дремучему лесу, не зная точно, за каким делом. Уже он скрылся от глаз их… но они всё смотрели; смотрели на мрачный бор, который казался им мрачнее и грознее, нежели когда-нибудь.

Но нам, друзья мои, не должно оставлять юного Героя. Будучи добр и невинен в сердце своём, без всякого ужаса приближался он к лесу – вступил в него – и (следом за беленьким кроликом, который перед ним резвился и прыгал) вышел сквозь густоту дерев на зелёный луг, где цветы благоухали, светлые ручейки журчали и белые козы щипали мураву вокруг прекрасного сельского домика, обсаженного малиновыми и смородинными кустами. Но молодой человек забыл и цветы, и ручьи, и белых коз, и сельский домик, когда увидел вдруг перед своими глазами… «Какое-нибудь чудовище?» думаете вы – «какого-нибудь дракона, змея, крокодила, или злого волшебника, в высокой шапке, верхом на летучей мыши?»… Нет, друзья мои! совсем иное, совсем другое. Он увидел – юную, прекрасную женщину (в лёгком белом платье, с золотым поясом), которая похожа была не на Венеру, но на Ангела непорочного. Она приблизилась к юноше, взглянула на него большими, светлыми голубыми глазами, в коих изображалась вместе и кротость сердечная, и трогательная горесть, – поклонилась ему, взяла с нежностью за руку, и, не говоря ни слова, повела его к сельскому домику. Мог ли он нейти с нею? Мог ли чего-нибудь страшиться, видя её прелести и любезность, печать Небесного благоволения, зеркало красот душевных? Уже сердце его нежно влеклося к её сердцу; уже горесть её трогала его душу; уже хотел он спросить о причине слёз, блиставших на её ресницах… но тут другое явление представилось глазам его. Под тенью древнего дуба, омрачавшего домик своими густыми ветвями, сидел беловласый почтенный старец в длинной тканой одежде, какую горные шотландские ветры развевали некогда на священных Друидах и Бардах, современниках Оссиановых. Он воззрел на юношу очами томными… но в них сияли ещё искры небесного огня, пламенеющего в сердце мужей великих… воззрел и, простирая к нему свои объятия, сказал тихим, но внятным голосом: «Небо посылает тебя, о добродетельный юноша! в сию уединённую пустыню, да будешь свидетелем моей смерти и обладателем сокровища, которое достойно первейшего из царей земных, но которого не все цари земные достойны. Приблизься к моему сердцу, да обниму тебя вместе с сею любезною дщерью, любимецею души моей, которую благое Провидение назначило тебе в супруги. Она будет любить тебя, ты будешь любить её, и мирное счастье увенчает дни ваши. Знай, сын мой – ибо мне дано уже священное право называть тебя сим именем, – знай, что я был одним из оных смертных, которым Божество благоволит открывать вечную премудрость Свою и тайны чудесной Природы, да поклоняются они Его величию в восторге душ своих. Здесь, удалённый от суеты мирской, удалённый от злых и развращённых людей, в безмолвной тишине уединения, я вникал духом в законы небесные, правящие вселенною. Но и земные радости веселили душу мою. Я наслаждался оным нежным, сердечным союзом, без коего нет для смертных истинного благополучия; наслаждался любовью милой, добродетельной супруги, которую видишь ты в цветущем образе её дочери. Но давно уже переселилась она в обители небесные: я спешу там соединиться с нею новым союзом. Пришёл час мой – чувствую хладную руку смерти – острая коса её сверкает пред очами моими. Все живущие под солнцем должны рано или поздно в прах обратиться. Я предвидел конец свой и только об участи милой дочери моей сокрушался: невинность оставалась сиротою в мире. Я молился – излил душу свою пред вечною Благостию – и Милосердный услышал моление чистого сердца: Он обещал послать добродетельного супруга моей любезной – глас Неба возвестил мне время, в которое надлежало тебе явиться в нашей пустыне. Сие мирное уединение должно быть вовеки твоим обиталищем; здесь будешь иметь всё нужное для умеренной и покойной жизни. Приведи сюда родителей твоих: пусть некогда и они лежат в земле подле супруги моей, вместе со мною, на берегу светлого источника, в тени сего древнего дуба, где я так часто углублялся в священные размышления!.. Провидению не угодно включить тебя в число мудрецов земных; но Оно включает тебя в число добрых – сего довольно – не жалуйся на судьбу свою. Ты не почувствуешь никогда тех неизъяснимых горестей и внутренних терзаний, которые, по закону Всевышнего, бывают долею многоведения… Грядущее отверзается пред моим взором… Зрю времена ужаса и страха, зрю веки гибели и клятвы, среди просвещения и величайших успехов разума человеческого. Ещё далеки времена сии; но они придут. Бледная злоба, вооружённая смертоносным кинжалом, будет свирепствовать на земном шаре и разить слабых; реки потекут кровью, и стенания несчастных заглушат бурю. Добрые и праведные осыплют пеплом главы свои, закроют лица и обольются горькими слезами… Но и тогда найдутся ещё тихие убежища для миролюбивой добродетели. Таким образом, одно чувствительное семейство, общество нежнейших друзей, удалясь от шумного мира, поселится некогда близ сего дремучего леса[*], которого ночь озарится со временем лучами света; здесь, не взирая на всемирный мятеж, насладится оно любовью и святою дружбою… Глаза мои темнеют; слова замирают на устах моих… Простите. Бог не оставит вас, милые дети. Обнимите меня… хладеющее сердце моё чувствует ещё теплоту вашего… Простите… умираю». – И святой муж скончался, подобно как тихий свет зари вечерней умирает под мантиею ночи.

Не буду говорить вам о слезах нежной дочери, которые вместе со слезами доброго юноши лились на хладное тело старца; но души не было в сём теле, и земля требовала его в недра свои. Смертные остатки бессмертного мужа, сообразно с его волею, погреблися на берегу светлого источника, в тени древнего дуба, подле гроба его супруги. Предание говорит, что в самую ту минуту раздалася в лесу небесная музыка и что её гармонические звуки тихо исчезли в вышних пространствах воздуха.

Трогательные и торжественные слова умирающего отца; его нежные взоры, обращаемые то на милую дочь, то на доброго юношу; имя любезных детей, которым он называл их вместе, с любовью прижимая их друг ко другу в своих хладеющих объятиях; наконец, последний взор его, который, так сказать, между ими делился, и горестный священный обряд погребения, сливавший в одно их чувства – всё питало, всё умножало взаимную страсть двух юных сердец, одно для другого сотворённых.

Уже сенистый вечер готов был спуститься на землю, когда Герой наш, ведя за руку любезную свою, явился глазам добрых стариков[*]; расставшись с ним, они не хотели войти в хижину, стояли у ворот и ждали беспрестанно его возвращения. «Любезные родители! вот моё, вот ваше благополучие! вот оно!»… Он рассказал им всё.

Вы легко можете представить себе их удивление, их радость. Плакали, обнимались, говорили и не слыхали слов своих. – Но – подивитесь странной привязанности людей к наследственному крову, даже к самому низкому и бедному! – им не хотелось променять хижины своей на прекрасный домик дремучего леса. Одно чудо могло их к тому принудить: вдруг откуда ни взялся ветер, сорвал хижину и унёс из виду, так что ни малейшего следа её на земле не осталось. Делать было нечего; старики вздохнули, выронили капли две слёз, и пошли, куда Небесная воля призывала их, и где они лучше могли наслаждаться остатком дней своих.

Что принадлежит до юных любовников, то блаженство их было совершенно; оно скончалось только вместе с их жизнью, и ещё сияло в мире как заря вечерняя – сияло в благополучии многочисленного их потомства.

* * *

Здесь заключается история дремучего леса.

«А злой волшебник, а пламенные шары, которые вылетали из лесу; а страшное чудовище, которое расхаживало наравне с соснами; а огненные глаза его, которые саженей на сто всё вокруг освещали; а молодые лошади, которые возвращались домой все в ранах, все в крови?» – вы требуете изъяснения, друзья мои! Знайте же, что слух о злом волшебнике принадлежит к числу нелепых басен, до которых люди издавна охотники; что пламенные шары составлялись из обыкновенных воздушных огней; что ужасное чудовище существовало только в воображении робких поселян, а светлые глаза его были не что иное, как маленькие червячки, которые в летние ночи блестят на траве и на деревьях; что молодых лошадей кусал в бору не кум Велзевулов, а сильный овод.

Илья Муромец
(Богатырская сказка)

Часть первая

 
He хочу с поэтом Греции
звучным гласом Каллиопиным
петь вражды Агамемноновой
с храбрым правнуком Юпитера;
или, следуя Виргилию,
плыть от Трои разоренныя
с хитрым сыном Афродитиным
к злачным берегам Италии.
Не желаю в мифологии
черпать дивных, странных вымыслов.
Мы не греки и не римляне;
мы не верим их преданиям;
мы не верим, чтобы бог Сатурн
мог любезного родителя
превратить в урода жалкого;
чтобы Леды были – курицы
и несли весною яйца;
чтобы Поллуксы с Еленами
родились от белых лебедей.
Нам другие сказки надобны;
мы другие сказки слышали
от своих покойных мамушек.
Я намерен слогом древности
рассказать теперь одну из них
вам, любезные читатели,
если вы в часы свободные
удовольствие находите
в русских баснях, в русских повестях,
в смеси былей с небылицами,
в сих игрушках мирной праздности,
в сих мечтах воображения.
Ах! не всё нам горькой истиной
мучить томные сердца свои!
ах! не всё нам реки слезные
лить о бедствиях существенных!
На минуту позабудемся
в чародействе красных вымыслов!
 
 
Не хочу я на Парнас идти;
нет! Парнас гора высокая,
и дорога к ней не гладкая.
Я видал, как наши витязи,
наши стихо рифмо детели,
упиваясь одопением,
лезут на вершину Пиндову,
обступаются и вниз летят,
не с венцами и не с лаврами,
но с ушами (ах!) ослиными,
для позорища насмешникам!
Нет, любезные читатели!
я прошу вас не туда с собой.
Близ моей смиренной хижины,
на брегу реки прозрачныя,
роща древняя, дубовая
нас укроет от лучей дневных.
Там мой дедушка на старости
в жаркий полдень отдыхал всегда
на коленях милой бабушки;
там висит его пернатый шлем;
там висит его булатный меч,
коим он врагов отечества
за гордыню их наказывал
(кровь турецкая и шведская
и теперь еще видна на нем).
Там я сяду на брегу реки
и под тенью древ развесистых
буду повесть вам рассказывать.
 
 
Там вы можете тихохонько,
если скучно вам покажется,
раза два зевнув, сомкнуть глаза.
 
 
Ты, которая в подсолнечной
всюду видима и слышима;
ты, которая, как бог Протей,
всякий образ на себя берешь,
всяким голосом умеешь петь,
удивляешь, забавляешь нас, —
всё вещаешь, кроме… истины;
объявляешь с газетирами
сокровенности политики;
сочиняешь с стихотворцами
знатным похвалы прекрасные;
величаешь Пантомороса[3]
славным, беспримерным автором;
с алхимистом открываешь нам
тайну камня философского;
изъясняешь с систематиком
связь души с телесной сущностью
и свободы человеческой
с непременными законами;
ты, которая с Людмилою
нежным и дрожащим голосом
мне сказала: я люблю тебя!
о богиня света белого —
Ложь, Неправда, призрак истины!
будь теперь моей богинею
и цветами луга русского
убери героя древности,
величайшего из витязей,
чудодея Илью Муромца!
Я об нем хочу беседовать, —
об его бессмертных подвигах.
Ложь! с тобою не учиться мне
небылицы выдавать за быль.
 
 
Солнце красное явилося
на лазури неба чистого
и лучами злата яркого
осветило рощу тихую,
холм зеленый и цветущий дол.
Улыбнулось всё творение;
воды с блеском заструилися;
травки, ночью освеженные,
и цветочки благовонные
растворили воздух утренний
сладким духом, ароматами.
Все кусточки оживилися,
и пернатые малюточки,
конопляночка с малиновкой,
в нежных песнях славить начали
день, беспечность и спокойствие.
Никогда в Российской области
не бывало утро летнее
веселее и прекраснее.
 
 
Кто ж сим утром наслаждается?
Кто на статном соловом коне,
черный щит держа в одной руке,
а в другой копье булатное,
едет по лугу, как грозный царь?
На главе его пернатый шлем
с золотою, светлой бляхою;
на бедре его тяжелый меч;
латы, солнцем освещенные,
сыплют искры и огнем горят.
Кто сей витязь, богатырь младой?
Он подобен маю красному:
розы алые с лилеями
расцветают на лице его.
Он подобен мирту нежному:
тонок, прям и величав собой.
Взор его быстрей орлиного
и светлее ясна месяца.
Кто сей рыцарь? – Илья Муромец.
Он проехал дикий темный лес,
и глазам его является
поле гладкое, обширное,
где природою рассыпаны
в изобилии дары земли.
 
 
Витязь Геснера не читывал,
но, имея сердце нежное,
любовался красотою дня;
тихим шагом ехал по лугу
и в душе своей чувствительной
жертву утреннюю, чистую,
приносил царю небесному.
«Ты, который украшаешь всё,
русский бог и бог вселенныя!
Ты, который наделяешь нас
всеми благами щедрот своих!
будь всегда моим помощником!
Я клянуся вечно следовать
богатырским предписаниям
и уставам добродетели,
быть защитником невинности,
бедных, сирых и несчастных вдов,
и наказывать мечом своим
злых тиранов и волшебников,
устрашающих сердца людей!»
Так герой наш размышлял в себе
и, повсюду обращая взор,
за кустами впереди себя,
над струями речки быстрыя,
видит светло голубой шатер,
видит ставку богатырскую
с золотою круглой маковкой.
Он к кусточкам приближается
и стучит копьем в железный щит;
но ответу богатырского
нет на стук его оружия.
 
 
Белый конь гуляет по лугу,
неоседланный, невзнузданный,
щиплет травку ароматную
и следы подков серебряных
оставляет на росе цветов.
Не выходит витязь к витязю
поклониться, ознакомиться.
 
 
Удивляется наш Муромец;
смотрит на небо и думает:
«Солнце выше гор лазоревых,
а российский богатырь в шатре
неужель еще покоится?»
Он пускает на зеленый луг
своего коня надежного
и вступает смелой поступью
в ставку с золотою маковкой.
 
 
Для чего природа дивная
не дала мне дара чудного
нежной кистию прельщать глаза
и писать живыми красками
с Тицианом и Корреджием?
Ах! тогда бы я представил вам,
что увидел витязь Муромец
в ставке с золотою маковкой.
Вы бы вместе с ним увидели —
беспримерную красавицу,
всех любезностей собрание,
редкость милых женских прелестей;
вы бы вместе с ним увидели,
как она приятным, тихим сном
наслаждалась в голубом шатре,
разметавшись на цветной траве;
как ее густые волосы,
светло русые, волнистые,
осеняли белизну лица,
шеи, груди алебастровой
и, свиваясь, развиваяся,
упадали на колена к ней;
как ее рука лилейная,
где все жилки васильковые
были с нежностью означены,
ее голову покоила;
как одежда снего белая,
полотняная, тончайшая,
от дыханья груди полныя
трепетала тихим трепетом.
Но не можно в сказке выразить
и не можно написать пером,
чем глаза героя нашего
услаждались на ее челе,
на ее устах малиновых,
на ее бровях возвышенных
и на всем лице красавицы.
Латы с золотой насечкою,
шлем с пером заморской жар птицы,
меч с топазной рукояткою,
копие с булатным острием,
щит из стали вороненыя
и седло с блестящей осыпью
на траве лежали вкруг ее.
 
 
Сердце твердое, геройское
твердо в битвах и сражениях
со врагами добродетели —
твердо в бедствиях, опасностях;
но нетвердо против женских стрел,
мягче воску белоярого
против нежных, милых прелестей.
Витязь знал красавиц множество
в беспредельной Русской области,
но такой еще не видывал.
Взор его не отвращается
от румяного лица ее.
Он боится разбудить ее;
он досадует, что сердце в нем
бьется с частым, сильным трепетом;
он дыхание в груди своей
останавливать старается,
чтобы долее красавицу
беспрепятственно рассматривать.
Но ему опять желается,
чтоб красавица очнулась вдруг;
ему хочется глаза ее —
верно, светлые, любезные —
видеть под бровями черными;
ему хочется внимать ее
гласу тихому, приятному;
ему хочется узнать ее
любопытную историю,
и откуда, и куда она,
и зачем, девица красная
(витязь думал и угадывал,
что она была девицею),
ездит по свету геройствовать,
подвергается опасностям
жизни трудной, жизни рыцарской,
не щадя весенних прелестей,
не бояся жара, холода.
 
 
«Руки слабой, тленной женщины
могут шить сребром и золотом
в красном и покойном тереме, —
не мечом и не копьем владеть;
могут друга, сердцу милого,
жать с любовью к сердцу нежному, —
не гигантов на полях разить.
Если кто из злых волшебников
в плен возьмет девицу юную,
ах! чего злодей бесчувственный
с нею в ярости не сделает?» —
Так Илья с собой беседует
и взирает на прекрасную.
 
 
Время быстрою стрелой летит;
час проходит за минутами,
и за утром полдень следует —
незнакомка спит глубоким сном.
 
 
Солнце к западу склоняется,
и с эфирною прохладою
вечер сходит с неба ясного
на луга и поле чистое —
незнакомка спит глубоким сном.
Ночь на облаке спускается
и густыя тьмы покровами
одевает землю тихую;
слышно ручейков журчание,
слышно эхо отдаленное,
и в кусточках соловей поет —
незнакомка спит глубоким сном.
 
 
Тщетно витязь дожидается,
чтобы грудь ее высокая
вздохом нежным всколебалася;
чтоб она рукою белою
хотя раз тихонько тронулась
и открыла очи ясные!
Незнакомка спит по прежнему.
 
 
Он садится в голубом шатре
и, взирая на прекрасную,
видит в самой темноте ночной
красоту ее небесную,
видит – в тронутой душе своей
и в своем воображении;
чувствует ее дыхание
и не мыслит успокоиться
в час глубокия полуночи.
 
 
Ночь проходит, наступает день;
день проходит, наступает ночь —
незнакомка спит по прежнему.
 
 
Рыцарь наш сидит как вкопанный;
забывает пищу, нужный сон.
Всякий час, минуту каждую
он находит нечто новое
в милых прелестях красавицы,
и – недели целой нет в году!
 
 
Здесь, любезные читатели,
должно будет изъясниться нам,
уничтожить возражения
строгих, бледнолицых критиков:
«Как Илья, хотя и Муромец,
хоть и витязь Руси древния,
мог сидеть неделю целую,
не вставая, на одном месте;
мог ни маковыя росинки
в рот не брать, дремы не чувствовать?»
Вы слыхали, как монах святой,
наслаждаясь дивным пением
райской пестрой конопляночки,
мог без пищи и без сна пробыть
не неделю, но столетие.
Разве прелести красавицы
не имеют чародействия
райской пестрой конопляночки?
О друзья мои любезные!
если б знали вы, что женщины
могут делать с нами, бедными!..
Ах! спросите стариков седых;
ах! спросите самого меня…
и, краснея, вам признаюся,
что волшебный вид прелестницы —
не хочу теперь назвать ее! —
был мне пищею небесною,
олимпийскою амброзией;
что я рад был целый век не спать,
лишь бы видеть мог жестокую!..
Но боюся говорить об ней,
и к герою возвращаюся.
 
 
«Что за чудо! – рыцарь думает, —
я слыхал о богатырском сне;
иногда он продолжается
три дни с часом, но не более;
а красавица любезная…»
Тут он видит муху черную
на ее устах малиновых;
забывает рассуждения
и рукою богатырскою
гонит злого насекомого;
машет пальцем указательным
(где сиял большой златой перстень
с талисманом Велеславиным) —
машет, тихо прикасается
к алым розам белолицыя —
и красавица любезная
растворяет очи ясные!
 
 
Кто опишет милый взор ее,
кто улыбку пробуждения,
ту любезность несказанную,
с коей, встав, она приветствует
незнакомого ей рыцаря?
«Долго б спать мне непрерывным сном,
юный рыцарь! (говорит она)
если б ты не разбудил меня.
Сон мой был очарованием
злого, хитрого волшебника,
Черномора ненавистника.
Вижу перстень на руке твоей,
перстень добрыя волшебницы,
Велеславы благодетельной:
он своею тайной силою,
прикоснувшись к моему лицу,
уничтожил заклинание
Черномора ненавистника».
Витязь снял с себя пернатый шлем:
чернобархатные волосы
по плечам его рассыпались.
Как заря алеет на небе,
разливаясь в море розовом
пред восходом солнца красного,
так румянец на щеках его
разливался в алом пламени.
Как роса сияет на поле,
осребренная светилом дня,
так сердечная чувствительность
в масле глаз его светилася.
Стоя с видом милой скромности
пред любезной незнакомкою,
тихим и дрожащим голосом
он красавице ответствует:
«Дар волшебницы любезныя
мил и дорог моему сердцу;
я ему обязан счастием
видеть ясный свет очей твоих».
 
 
Взором нежным, выразительным
он сказал гораздо более.
 
 
Тут красавица приметила,
что одежда полотняная
не темница для красот ее;
что любезный рыцарь юноша;
догадаться мог легохонько,
где под нею что таилося…
Так седый туман, волнуяся
над долиною зеленою,
не совсем скрывает холмики,
посреди ее цветущие;
глаз внимательного странника
сквозь волнение туманное
видит их вершинки круглые.
 
 
Незнакомка взор потупила —
закраснелася, как маков цвет,
и взялась рукою белою
за доспехи богатырские.
Рыцарь понял, что красавице
без свидетелей желается
нарядиться юным витязем.
Он из ставки вышел бережно,
посмотрел на небо синее,
прислонился к вязу гибкому,
бросил шлем пернатый на землю
и рукою подпер голову.
Что он думал, мы не скажем вдруг;
но в глазах его задумчивость
точно так изображалася,
как в ручье густое облако;
томный вздох из сердца вылетел.
Конь его, товарищ верный друг,
видя рыцаря, бежит к нему;
ржет и прыгает вокруг Ильи,
поднимая гриву белую,
извивая хвост изгибистый.
Но герой наш нечувствителен
к ласкам, к радости товарища,
своего коня надежного;
он стоит, молчит и думает.
Долго ль, долго ль думать Муромцу?
Нет, не долго: раскрываются
полы светло голубой ставки,
и глазам его является
незнакомка в виде рыцаря.
Шлем пернатый развевается
над ее челом возвышенным.
 
 
Героиня подпирается
копием с булатным острием;
меч блистает на бедре ее.
 
 
В ту минуту солнце красное
воссияло ярче прежнего,
и лучи его с любовию
пролилися на красавицу.
 
 
С кроткой, нежною улыбкою
смотрит милая на витязя
и движеньем глаз лазоревых
говорит ему: «Мы можем сесть
на траве благоухающей,
под сенистыми кусточками».
Рыцарь скоро приближается
и садится с героинею
на траве благоухающей,
под сенистыми кусточками.
Две минуты продолжается
их глубокое молчание;
в третью чудо совершается…
 
 
(Продолжение впредь)