Читать книгу "Рожденные Смершем"

Глава 3
Ад в раю

Наступивший ноябрь 1941 года с его проливными дождями и распутицей нисколько не облегчил положения советских войск в Крыму. Ненастная погода не стала препятствием для боевой техники 1 1-й армии Манштейна и румынского горного корпуса. Их бронированные кулаки: танки, самоходные орудия и бронетранспортеры орудийно-пулеметным огнем и гусеницами, сминая оборонительные заслоны 51-й Отдельной и Отдельной Приморской армий, упорно пробивались к побережью Черного моря.

3 ноября вражеские орудия уже прямой наводкой били по спешно возводившимся оборонительным укреплениям Севастополя. Авиация люфтваффе постоянно висела в воздухе и затрудняла снабжение севастопольского гарнизона морским путем. Гитлеровские генералы без бинокля могли видеть окраины города. Это придало Манштейну, его штабу уверенности в успехе операции по захвату Севастополя, и они предприняли попытку с ходу овладеть черноморской твердыней.

7 ноября группировка танков 1 1-й армии при поддержке пехоты прорвалась к поселку Дуванкой. Казалось, путь к Севастополю открыт, но на ее пути встали бойцы морской пехоты 18-го батальона. В течение нескольких часов они держали оборону, в живых осталось всего пятеро, отважные моряки не сдались и продолжали стоять насмерть. Закончились боеприпасы, и тогда политрук Николай Фильченко, обвязавшись гранатам, бросился под головной танк. Вслед за ним матросы Юрий Паршин и Даниил Одинцов повторили его подвиг. В том бою морские пехотинцы подбили десять танков противника, ни на шаг не отступили с рубежа и держали оборону до подхода основных сил. В тот и последующие десять дней немецко-румынские части с трех направлений пытались взломать советскую оборону, но сумели продвинуться всего на один-полтора километра, началась 8-месячная героическая эпопея защиты Севастополя.

Более драматично складывалась обстановка на Керченском направлении. 51-я армия, в командование войсками которой с 30 октября вступил генерал-лейтенант Павел Батов, подвергаясь непрерывным атакам противника на земле и с воздуха, с тяжелыми боями отходила к Керчи и Феодосии.

4 ноября приказом командующего войсками Крыма был создан Керченский оборонительный район. В его состав вошли уцелевшие части 51-й армии и Керченская военно-морская база. Это было запоздалое решение, и оно не могло остановить надвигающейся катастрофы. Новому командованию не хватало оперативности в принятии решений, четкой координации между подчиненными частями при отражении ударов противника. При численном превосходстве в авиации и артиллерии они крайне неэффективно использовались против мобильных бронетанковых групп противника.

Спасая положение, Ставка ВГК направила в Керчь своего уполномоченного маршала Григория Кулика, что только усугубило положение советских войск. По мнению его современника, будущего главного маршала артиллерии Николая Воронова, Кулик был человеком «…мало организованном, много мнившем о себе, считавшем все свои действия непогрешимыми. Часто было трудно понять, чего он хочет, чего добивается. Лучшим методом своей работы он считал держать в страхе подчиненных. Любимым его изречением при постановке задач и указаний было: «Тюрьма или ордена». С утра он обычно вызывал к себе множество исполнителей, очень туманно ставил задачи и, угрожающе спросив: «Понятно?», приказывал покинуть кабинет. Все получавшие задания обычно являлись ко мне и просили разъяснений и указаний…»

Близкие к этим давал оценки и Леонид Георгиевич. Он писал:

«…жестким высокомерным поведением он (Кулик. – Прим. авт.) вызывал, мягко говоря, неприятие большинства командиров. Ситуация на фронте была критической, Г. Кулик своих промахов понять не мог да и не хотел… В нарушение приказа Ставки и своего воинского долга санкционировал сдачу Керчи противнику и своим паникерским поведением в Керчи только усилил пораженческие настроения и деморализацию в среде командования крымских войск»[17]17
  Л.Г. Иванов. Правда о Смерше. М.: 201 5. С. 1 04-1 05.


[Закрыть].

Как результат, волюнтаризм и непрофессиональные действия Кулика привели к тому, что 16 ноября последние части 51-й армии в беспорядке, с огромными потерями, оставили Керчь. Под непрерывным артиллерийским огнем, налетами авиации люфтваффе лишь немногим командирам и красноармейцам удалось живыми добраться до Таманского полуострова.

19 ноября Кулик был отозван в Москву и предстал перед Специальным присутствием Верховного суда СССР. 19 февраля 1942 года, по итогам заседания, он был призван виновным, лишен всех правительственных наград, позже, 2 марта, понижен в звании до генерал-майора.

Все это уже не могло изменить положение советских войск в Крыму. Он перешел под полный контроль немцев. И только героический Севастополь, бойцы подземного гарнизона в Аджимушкайских и Старокарантинских каменоломнях не покорились оккупантам и продолжали сражаться. Их травили газами, выжигали огнеметами, заливали фекалиями, но они в отличие от бывшего маршала Кулика не отступили и стояли насмерть.

В ту лихую годину смерть обошла стороной Леонида Георгиевича и Антонину Григорьевну. Ей и ее коллегам Баранову, Тененбойму, Богданову вместе с начальником Особого отдела 51-й армии полковником Пименовым и его заместителем полковником Хваленским удалось вырваться из кромешного ада, что творился в Керчи, уцелеть под бомбежками и на барже переплыть в Тамань. Там их никто не ждал, царила полная растерянность. Комендант местного гарнизона не смог предоставить им даже мало-мальски подходящего помещения.

Поэтому Пименову вместе с подчиненными оставалось полагаться только на самих себя. Наспех отремонтировав бывшее правление рыболовецкого колхоза, они на ходу принялись налаживать контрразведывательную работу. Через несколько дней к ним присоединились Леонид Иванов, второй заместитель Пименова полковник Звездин, начальник 1-го отделения подполковник Душник, начальник 3-го отделения подполковник Гинзбург и его подчиненные, старшие лейтенанты Буяновский, Козаченко и Стороженко. Им с боями удалось вырваться из Керчи, найти уцелевший баркас, чудом избежать бомбежки и переправиться в Темрюк. Узнав, что отдел находится в Тамани, они на перекладных добрались до станицы Крымской и оттуда на машине полевой комендатуры приехали в Тамань.

Основное внимание контрразведчики сосредоточили на выявлении среди потока военнослужащих, вырвавшихся из Крыма, вражеских агентов, дезертиров и членовредителей. Воспользовавшись ситуацией, сотрудники абвера, не особенно заботясь о качественной подготовке, массово вербовали попавших в плен советских военнослужащих и забрасывали их в Тамань. Только за первые несколько недель подчиненные Пименова задержали и арестовали свыше полутора десятка агентов. Объем работы настолько возрос, что к ней привлекли Антонину и Татьяну-«Кнопку». Они занимались тем, что оформляли протоколы допросов, фильтрационные дела и, когда оставалось время, помогали подругам оборудовать пункт ПК, его разместили на месте почтового отделения совхоза.

Там Антонину нашел дежурный по отделу Богданов и довел распоряжение Пименова – немедленно прибыть к нему!

Она не знала, что думать, и теребила Богданова вопросами:

– Что случилось, Коля? Зачем он вызывает?! Почему меня?

– Точно не знаю, но волноваться не стоит, – успокаивал ее Богданов.

– Да как не волноваться, когда вызывает сам Пименов?! Зачем?

– Я только могу предполагать.

– Так чего мне ждать, Коля? Чего? – допытывалась Антонина.

– Ты же немецкий знаешь? – продолжал говорить загадками Богданов.

– Учила, и что?

– Толька Баранов говорит: на немецком ты шпрехаешь не хуже самих фрицев.

– Чего, чего? Каких еще фрицев?

– А ты что, еще не слышала?

– А чего слышать?

– Тут этих гадов, немцев, так кличут, – пояснил Богданов.

– Слушай, Коля! Ты мне уже голову совсем заморочил! При чем тут фрицы и Пименов?! – начала терять терпение Антонина.

– А при том. Буяновский и Стороженко притащили в отдел важного фрица!

– Да ты что?! Как?! Откуда!? – поразилась Антонина.

– С неба свалился, – пояснил Богданов и ткнул пальцем в потолок.

– Так он живой?

– Живой, живой гад! Когда брали, зараза, орал: «Сталин капут!» Вражина еще тот! Сама увидишь. Ну давай! Давай, пошли! – поторопил Богданов.

Антонина на ходу надела бушлат, присоединилась к Богданову и поспешила в Особый отдел. Дверь в кабинет Пименова не была плотно зарыта, и проходившие мимо сотрудники с любопытством заглядывали в щель. Пименов, его заместитель Звездин и начальник 3-го отделения Гинзбург расположились на табуретках полукругом, перед ними у стены стоял пленный немецкий летчик. На его лице были заметны ссадины, под правым глазом наливался синевой синяк, один погон был оторван. Те, кто брал его в плен, не очень церемонились.

Антонина постучала в дверь и обратилась к Пименову.

– Разрешите войти, товарищ полковник?

– Давай! Давай! – поторопил тот и поинтересовался: – Ты, говорят, знаешь немецкий?

– Не совсем, – призналась Антонина.

– Ладно, других переводчиков у нас нет. Проходи, садись, – пригласил Пименов, кивнул на стул и начал допрос: – Спроси его фамилию, имя, звание и основную цель задания!

Антонина впервые так близко видела живого немца, не могла скрыть любопытства и откровенно разглядывала его. Холеный, с надменным выражением на лице, он держался дерзко, в глазах отсутствовал страх, взгляд был направлен в одну точку, над головой Пименова. Она перевела вопросы, на них со стороны пленного не последовало никакой реакции, и развела руками. Пименов, поиграв желваками на скулах, бросил:

– Он что, глухонемой? Повтори ему мои вопросы!

Антонина предприняла еще одну попытку. Пленный брезгливо сморщил губы, но так и не ответил. Его реакция и без перевода была понятна Пименову. И опять со стороны пленного не последовало никакой реакции.

– Тоня, скажи этой сволочи, если и дальше он будет кочевряжиться, то мы с ним цацкаться не станем.

Хрипливая, как могла, смягчила перевод. И здесь ненависть, переполнявшая немца, выплеснулась наружу. Его физиономию исказила гримаса, он взорвался и посыпал угрозами. Пименов с трудом сдержался, чтобы не ударить его и, скрипя зубами, процедил:

– У… у, сволочь. Гинзбург, в холодную его! Воды и жрать не давать, глядишь, поумнеет!

Звездин и Гинзбург схватили немца за руки, тот продолжал сыпать угрозами, и выволокли в коридор. Пименов в сердцах хлопнул дверью, да так, что едва не вышиб косяк, и заметался по кабинету. Антонина переминалась с ноги на ногу и не знала, что делать. Наступившую тишину нарушали скрип досок под сапогами Пименова и его тяжелое дыхание. И когда вспышка гнева погасла, он остановился перед Антониной, прошелся по ней пристальным взглядом и огорошил предложением:

– Антонина, принимай должность начальника секретариата отдела!

– Как?!.. Я? – оторопела она.

– А вот так.

– Но я же этому не училась!.. Я же не умею!.. Я…

– Ничего, научишься! Не боги горшки обжигают. В этом деле главное – ответственность и внимательность. У тебя есть эти качества. Так что занимай должность и начинай работать! – потребовал Пименов.

– Есть, товарищ полковник! – приняла к исполнению Антонина.

– С этой минуты ты – начальник секретариата!

– Товарищ полковник, разрешите вопрос?

– Слушаю?

– А как принимать дела, если я никогда не занималась секретным делопроизводством?

– Ничего, дело наживное. На первых порах тебе помогут Иванов и Баранов.

– Да я сама как-нибудь справлюсь, зачем их отвлекать, – возразила Антонина.

Пименов хмыкнул, на его лице появилась лукавая улыбка и с невинным видом сказал: – Я не возражаю, если найдешь кого посимпатичнее.

– Они все хорошие, – смутилась Антонины.

– Ну тебе виднее. Надеюсь, Антонина, ты меня не подведешь.

– Никак нет, товарищ полковник!

– Твоя главная задача – при любых условиях обстановки обеспечить сохранность секретных данных, в первую очередь тех, которые относятся к агентуре. Она в контрразведке – святое! Умри, но не выдай! Ясно?

– Так точно, товарищ полковник! Умру, товарищ полковник, но не отдам, – поклялась Антонина.

– Вот теперь можешь идти! – распорядился Пименов.

– Есть! – срывающимся голосом произнесла Антонина и покинула кабинет.

Это был первый светлый день в череде тоскливых и гнетущих будней. Ее радовало высокое назначение и то доверие, которое оказало руководство Особого отдела. К этому чувству примешивалось другое – уверенность в том, враг не столь силен, что рано или поздно он будет разбит. Эту пока еще робкую надежду подкреплял захват немецкого летчика. В приподнятом настроении Антонина находилась до вечера, до сообщения сводки Совинформбюро. Скупое перечисление диктором Левитаном сбитых немецких самолетов, подбитых танков и уничтоженных огневых точек не могло скрыть суровой и беспощадной правды, военная машина вермахта неумолимо, километр за километром, приближалась к Москве. Оставалось надеяться только на чудо, и оно произошло.

5 декабря 1941 года эфир взорвался сенсационным сообщением: войска Калининского и Западного фронтов перешли в наступление. Немцы отступали?! В это с трудом могли поверить Антонина и ее боевые товарищи! Они уже плохо слышали, как диктор Левитан перечислял освобожденные советские города и поселки, захваченные трофеи и число сдавшихся в плен офицеров и солдат вермахта. Фашисты впервые за время войны не просто отступали, они бежали под ударами Красной армии.

В тесном кабинете Пименова негде было упасть яблоку. Звенели алюминиевые кружки, из фляжек рекой лился спирт, тосты завершались громовым «ура!». Впервые в своей жизни Антонина пила и не пьянела. Она пьянела от другого, ее голова кружилась от счастья, а ноги сами просились в пляс. Вслед за ней в круг вышли Иванов, Буяновский, Козаченко, Богданов, к ним присоединились остальные. За все время своего существования стены кабинета бывшего директора колхоза не видели столько радости и веселья.

То был первый крупный успех Красной армии. Он порождал в душе Антонины, Леонида, в душах их сослуживцев надежду на скорый перелом в войне. Она кружила головы не только им, но и полководцам. В Ставке ВГК спешили компенсировать неудачи на южном фланге советско-германского фронта и, пока немцы с румынами не успели закрепиться в Крыму, а Севастополь оставался мощным центром сопротивления захватчикам, спешили нанести ответный сокрушительный удар.

В пожарном порядке началась подготовка одной из самых крупных десантных операций в истории Великой Отечественной войны. В лихорадке приготовлений Антонина, сотрудники Особого отдела 51-й армии не заметили, как пролетело время. Они жили жаждой мести за погибших товарищей, рвались в бой и верили, что победа будет за ними.

Наступило 26 декабря 1941 года. Под покровом ночи и тумана сотни десантных судов, рыбацких сейнеров и барж с десятками тысяч моряков и красноармейцев устремились к затаившемуся в темноте высокому крымскому берегу. Погода выдалась скверная. В Черном и Азовском морях разыгрался шторм, волны достигали высоты 3–4 метров, они грозными валами обрушивались на скалы, гасили все звуки и притупили бдительность вражеских часовых. Пока это играло на руку десантникам и обеспечило скрытность в проведении первого этапа операции.

Свой вклад в ее успех внесли сотрудники Особого отдела 51-й армии. Они беспощадно пресекали все случаи нарушения правил маскировки, требовали строжайшего соблюдения правил конспирации при ведении радиопереговоров, из писем военнослужащих вымарывались даже намеки на предстоящее наступление.

Несмотря на сложные погодные условия, участникам десанта приходилось высаживаться в ледяную воду, операция началась удачно. К исходу дня удалось захватить два крупных плацдарма на побережье. 26 и 27 декабря на них были переправлены основные силы 51-й и 44-й армий.

Развивая успех, передовые отряды 51-й армии 28 декабря освободили Керчь. Их поддержали войска 44-й армии, они к 1 января вышли к Феодосии. Противник, не выдержав натиска, все дальше откатывался на запад, вглубь Крымского полуострова, на ряде участков отступил на 100–1 10 километров. Спасая положение, гитлеровцы сняли с Севастополя наиболее боеспособные части и ввели в бой против наступающих советских войск. С крупными потерями для обеих сторон 2 января 1942 года линия фронта стабилизировалась на рубеже Киет-Новая Покровка-Коктебель.

Пауза длилось недолго. Перегруппировав силы и усилив их резервами, командование Крымским фронтом в феврале предприняло попытку возобновить наступление, чтобы прорваться к Севастополю, но без поддержки авиации – мешали сильные туманы – оно потерпело неудачу.

Противники снова взяли паузу, на фронте наступило временное затишье. В те мартовские дни большая часть сотрудников Особого отдела 51-й армии временно разместились неподалеку от Керчи, у железнодорожной станции Семь Колодезей. Там к ним на короткое время вернулась обыденная жизнь с ее маленькими радостями и огорчениями. Об этом Антонине, «Кнопке»-Татьяне и их новой подруге Зое ранним погожим утром напомнил стук в окно. Они поднялись на ноги.

Со двора на них смотрел гордость 3-го отделения Особого отдела Александр Козаченко. Он первым из сотрудников получил орден Красной Звезды за то, что заменил в бою погибшего командира роты и отбил атаку противника. Высокий, стройный, настоящий красавец, по которому сохли все девчата штаба, он загадочно улыбался и что-то прятал за спиной. Рядом с ним смущенно переминался с ноги на ногу его сослуживец Гриша Буяновский. К ним присоединился сам начальник 3-го отделения Яков Кадашевич. Суровый внешне, на самом деле – душа нараспашку, когда в распутицу Антонине он подарил сапоги-«хромочи». И не важно, что они были 42-го размера, она чувствовала себя офицером.

– Подъем, наши прекрасные дамы! Вас ждут великие дела! – призвал Козаченко и расплылся в широкой улыбке.

«Кнопка» капризно поджала губки и ворчливо заметила:

– Тоже мне «лыцари» нашлись. Откуда только вас в такую рань принесло?

Козаченко нисколько не смутился и заявил:

– Кто рано встает, тому сам Бог подает.

– Что? Что? И это говорит орденоносец! – не унималась «Кнопка».

– Передовик-комсомолец?! Возмутительно! – присоединилась к ней Зоя.

– А наша партийная организация поддерживает комсомольца Козаченко! – пришел к нему на выручку Кадашевич.

Зоя всплеснула руками и в ужасе воскликнула:

– Что я слышу?!

– И что же ты слышишь, Зоечка?

– А то, Яков Иосифович, что Козаченко вас до монастыря доведет!

В Антонине любопытство взяло верх над атеистическим воспитанием, и она поинтересовалась:

– Ребята, а что такого вам послал Господь? Выдержав многозначительную паузу, офицеры переглянулись, а затем, как по команде, припали на правое колено. В следующее мгновение в их руках, как из воздуха, возникли скромные букеты из нежных подснежников и фиалок. Зоя, Таня и Антонина ахнули. Первой вспомнила о празднике Татьяна и воскликнула:

– Девчата, так сегодня же 8 Марта!

– Поздравляем! Поздравляем и удачи желаем! – дружно повторили офицеры и подали цветы.

Прошли многие годы, а этот трогательный эпизод из войны они сохранили на всю жизнь.

В тот тяжелейший год весна не спешила вступать в свои права. В начале марта она слегка побаловала слабым теплом и снова скрылась в туманах. И только к апрелю ветра, подувшие со стороны Средиземного моря, разогнали плотные облака и открыли солнце. Под его жаркими лучами природа яркими, сочными красками стремительно пробуждалась к новой жизни.

Степь северного Крыма, высушенная лютыми февральскими ветрами и казавшаяся безжизненной, в считаные дни преобразилась. Изумрудная зелень молодой травы покрыла вспучившуюся холмами-морем землю, и она заполыхала розовыми, красными, фиолетовыми кострами распустившихся тюльпанов и маков. Над ней величаво парили ястребы и высматривали в зарослях кустарника и травы добычу: куропаток, перепелов и сусликов. Порхающей, скачущей и ползучей живности было великое множество, она трещала и посвистывала на разные голоса.

Еще раньше весна пришла на юг Крыма. Пестрый ковер из белоснежных подснежников, примул и нежно-фиолетовой сон-травы устлал южные склоны гор. Ниже, на побережье, весна расплескалась настоящим буйством красок. Нежная вуаль цветущего миндаля, алычи и японской айвы укутала сады. В воздухе витал сладковатый аромат ранних цветов. Кроны деревьев гудели от гомона птиц, они вили гнезда и готовились к рождению новой жизни. Вопреки войне Черноморское побережье Крыма в это время года напоминало земной рай.

Бурная весна пробудила в душах командования Крымским фронтом надежду на то, что новая наступательная операция наконец увенчается успехом. Но ни они, ни тысячи обреченных на смерть не предполагали, что возвращение в земной рай – Крым обернется дорогой в ад. Ничто так остро и точно не может передать весь ужас трагедии, произошедшей на крымской земле в апреле-мае 1942 года, как те несколько строк, что написал Леонид Георгиевич:

«…мне довелось немало исходить дорог Великой Отечественной войны. <…> Но ни в обороняющейся Одессе, ни в истекающем кровью Сталинграде, ни под Берлином, доставшемся нам столь дорогой ценой, не было так отчаянно тяжело, так беспросветно, так обидно, как в 1942 году под блокированной немцами Керчью…»[18]18
  Л.Г. Иванов. Правда о Смерше. М.: 201 5. С. 1 01.


[Закрыть].

Усугубило трагедию назначение Ставкой ВГК очередного своего уполномоченного начальника Главного политического управления Красной армии армейского комиссара 1-го ранга Льва Мехлиса. Политик, далекий от военной стратегии и тактики, неуравновешенный, нетерпимый к чужому мнению, он бездумной, жестокой рукой принялся тасовать командные кадры. По его требованию был снят с должности начальника штаба Крымского фронта генерал-майор Федор Толбухин, будущий маршал Советского Союза, фактически изолирован сам командующий генерал-лейтенант Дмитрий Козлов. Все это привело к дезорганизации управления войсками и хаосу в боевых порядках. Новое наступление советских войск натолкнулось на хорошо организованную оборону противника, ценой огромных потерь лишь на отдельных участках им удалось углубиться всего на несколько километров. К началу мая советское наступление в восточной части Крыма окончательно захлебнулось, и дальше разразилась чудовищная катастрофа. Немецкое командование, массированно применив авиацию, артиллерию и танки, перешло в контрнаступление.

Измотанные боями, потерявшие значительную часть личного состава войска Крымского фронта не смогли оказать сколь-нибудь серьезного сопротивления. С потерей боевого управления их охватил хаос. Попытки отдельных командиров остановить его и навести порядок в своих рядах не только не получали поддержки со стороны вышестоящего командования, а наоборот, они вместе с подчиненными становились жертвами бездумных, а нередко и приступных приказов и действий.

Леонид Георгиевич, находившийся в передовой цепи 3-го батальона 13-й стрелковой дивизии, одной из лучших, оказался под плотным огнем противника. Атакующие цепи залегли, а затем попятились назад. Он вместе с батальонным комиссаром с трудом смогли поднять бойцов в атаку, попали под ураганный огонь артиллерии и дальше нескольких десятков метров не сумели пробиться. Стреляли свои?!

«…как впоследствии выяснилось, начальник артиллерии бригады был пьян и не мог управлять огнем. На следующий день он был расстрелян перед строем начальником Особого отдела Нойкиным. Наш батальон понес большие потери – около 600 человек убитыми и ранеными»[19]19
  Л.Г. Иванов. Правда о «Смерше». М.: 201 5. С. 1 1 2.


[Закрыть].

К сожалению, то был далеко не единичный случай. Вырываясь из немецких котлов, они пробивались к Керчи. У многих, измотанных боями, голодом и жаждой, уже не оставалось сил бежать от бомбежек и артобстрелов.

Леонид Георгиевич давно уже потерял счет пройденным километрам и двигался, как автомат. Кровь запеклась на растрескавшихся от жажды губах. При каждом вдохе горло драло, словно наждаком. Соленый пот ел глаза, их застилала туманная пелена. Он смахнул его рукавом гимнастерки, и она рассеялась. Впереди зыбким миражом возникла серая громада элеватора. Справа от него блеснула морская гладь. Иванов тряхнул головой и протер глаза. Нет, это был не мираж и не обман зрения. Перед ним находилась Керчь. Внизу у причалов роились баржи, сейнеры и катера, перед ними суетился людской муравейник.

Близость к своим придала ему и красноармейцам дополнительные силы. Через сотню метров строй распался. Измученные жаждой, они бросились к струям воды, хлеставшим из водопровода, поврежденного осколками бомбы. Иванов пил жадными глотками и не мог напиться. Ему казалось, что более вкусной воды, чем эта, нет. Смыв с лица заскорузлую от пота и грязи корку, он отвалился на спину, закрыл глаза и провалился в бездонную яму. Вырвал из сна-забытья истошный вопль.

– Воздух! Воздух!

Иванов встрепенулся. Сквозь стук тысяч невидимых молоточков, звучавших в ушах, он услышал этот выматывающий душу и вгоняющий в землю вой моторов фашистских самолетов. С запада, прячась в лучах солнца, заходила на бомбежку вражеская четверка бомбардировщиков. Их сопровождали два истребителя. Хищные тени скользнули по элеватору, и через мгновение вода у причалов вздыбилась гигантскими фонтанами.

В них смешались металл, дерево и человеческая плоть. Вслед за бомбардировщиками на бреющем полете пронеслись истребители и полили пулеметным огнем мечущихся по берегу бойцов. Одни, кто сохранил мужество, вскинув винтовки и автоматы, стреляли по самолетам, другие находились в прострации. Разрывы бомб, беспорядочная пулеметно-автоматная стрельба, стоны раненых и рев животных слились в одну ужасающуюся какофонию звуков.

Узкая полоска земли, зажатая между морем и предгорьями, напоминала извергающийся вулкан, выплеснувшийся в безоблачное бирюзовое небо зловещими тюльпанами. Крыши домов, покрытые камышом, вспыхнули как спички. В клубах дыма и пыли яркое южное солнце поблекло. Порывы ветра раздували пожар. Языки пламени стелились по дворам и жадно облизывали распластанные на земле тела людей и туши животных.

Налет закончился так же внезапно, как и начался. Самолеты исчезли за элеватором. Наступила тишина, ее нарушали стоны раненых, треск пламени и рев умирающих животных. Перед глазами тех, кто выжил, предстала ставшая повседневной страшная картина войны. Множество тел убитых устилало прибрежную полосу. Кровавые ручьи струились по камням и стекали в море. В воде в вертикальном положении покачивались сотни трупов, казалось, что они маршируют в своем последнем строю.

Первыми пришли в себя командиры, капитаны барж, катеров и принялись восстанавливать порядок. Санитарные и похоронные команды занялись поиском раненых, на мертвых у них не хватало ни времени, ни сил.

Передышка длилась недолго. С дороги прозвучали выстрелы, немецкие самоходки с ходу открыли огонь. На берегу взметнулись коричнево-оранжевые грибы. Прошла минута, другая, и со стороны садов показались немецкие танки. За ними стелилась пехота. Уверенные в своем превосходстве танкисты не тратили снаряды и чаще стреляли болванками. Их попадания в суда сопровождались ужасающим грохотом, что еще больше деморализовало красноармейцев-новобранцев. Паника нарастала. Одни, потеряв голову, метались по берегу и причалам. Другие выбрасывали партийные, комсомольские билеты, срывали петлицы и прятались в прибрежных кустах и развалинах. Третьи искали спасения в море.

Об этом одном из самых трагических периодов в крымской эпопее и в личной жизни так вспоминал Леонид Георгиевич:

«…началась настоящая агония. В нашем распоряжении оставалась узкая полоска берега в 200–300 метров. При появлении немецких цепей я встал за большой валун и решил застрелиться, чтобы не попасть в плен. В этот момент на небольшой высотке, совсем рядом, появился здоровенный матрос в бушлате, брюках клеш, бескозырке. Потрясая автоматом, он громко закричал:

– Братцы! Славяне! Отгоним гадов немцев! Вперед! За мной! У-р-ра!

Наверное, никто бы не обратил на него внимания, но тут, рядом, неизвестно откуда появился военный оркестр и заиграл «Интернационал». Все военнослужащие, здоровые и раненые, в едином порыве ринулись на врага»[20]20
  Л.Г. Иванов. Правда о Смерше. М.: 201 5. С. 1 1 8.


[Закрыть].

Величественная мелодия властвовала над землей, морем и самой смертью. Она подняла дух в отчаявшихся людях и остановила панику. Сначала робко, а затем все громче зазвучали голоса.

 
…Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой <…>
 

Сотни голосов слились в один – могучий и неподвластный страху смерти зов. В эти последние минуты перед решающим боем они: рядовые и командиры готовились стоять до конца и забрать с собой как можно больше вражеских жизней. Время неумолимо отсчитывало последние минуты их, возможно, последнего боя. Пехота из немцев наступала в полный рост. Иванов отчетливо различал лица гитлеровцев, а на башне головного танка – скалящуюся волчью пасть. Его рука потянулась к гранате, когда за спиной, заглушая винтовочный и автоматный огонь, громыхнул один, за ним второй пушечный выстрел. Артиллеристы били прямой наводкой по танкам и первым же залпом накрыли головную машину. Снаряды попали в гусеницу и топливный бак. Языки пламени охватили башню, три живых факела выпрыгнули из люка и заметались по земле.

У второго танка снарядом заклинило башню, он завертелся волчком. Гранатометчики добили его гранатами. На левом фланге гитлеровцам также не удалось пройти дальше пригорода. В узких улочках танки попали в капкан и стали легкой добычей гранатометчиков. Атака гитлеровцев захлебнулась. Пехота вслед за танками попятилась назад.

Подчиняясь не столько приказу, сколько инстинктам, Иванов, бойцы и командиры поднялись в атаку. Противники сошлись лицом к лицу. Звериный рев вырвался из сотен глоток, и в следующее мгновение русские и немцы схлестнулись в рукопашной схватке – самом жестоком испытании войны. Мат, предсмертные хрипы, скрежет металла, треск костей слились в дикую какофонию. В слепой ярости они кусали, терзали, кололи тесаками и ножами друг друга. Чужая и своя кровь хлестала по лицам и по рукам. Стоны раненых и мольба умирающих неслись из-под ног, на них не обращали внимания.

Эта стихийная атака, в которую Иванова и бойцов поднял неизвестный матрос, к сожалению, была не единичной, подобное происходило сплошь и рядом. Таковыми тогда были командиры, таковой тогда была Красная армия. В бой с врагом зачастую вели не те, у кого в петлицах было больше кубарей и ромбов, а дерзкие, отчаянные, не ждущие приказов сверху, а действующие сообразно обстановке. Это неоднократно наблюдала и Антонина Григорьевна.

«…первая переправа в 1941 году – это были цветочки. Что творилось в 1942 году!!! <…> это был ужас, море горело. Пирсы были забиты ранеными. Все в окровавленных бинтах лежат, сидят, стоят в ожидании погрузки. <…> те, кто мог, бросались в воду, цеплялись за борта катеров и рыбачьих сейнеров. Их били прикладами по рукам, так как катер или сейнер до конца был заполнен и мог утонуть, не отходя от пирса <…>

И когда немцы начали обстрел с горы, какой-то отважный офицер крикнул: «Кто может держать оружие – за мной!» Многие, даже раненые, кто мог держать оружие, пошли на гору, чтобы оттеснить немцев и дать возможность эвакуировать раненых»[21]21
  А.Г. Буяновская. Воспоминания. Оренбург: 201 5. С. 1 2–1 3.


[Закрыть].

Антонине Григорьевне и группе сотрудников Особого отдела во главе с полковником Александром Никифоровым, сменившем в этой должности Пименова, досталось место в трюме сейнера. В нем невыносимо воняло тухлой рыбой, но ей и тем, кто находился рядом, было не до запахов, смерть смотрела им в глаза, и они: коммунисты и комсомольцы, верующие и неверующие кто вслух, а кто про себя молили только об одном: