Читать книгу "Людей больше нет"

Вспышки

Мы лежали в темноте, смотрели в потолок и думали о звёздах. Почему о звёздах? Потому что больше думать не о чем. На нашем потолке нет звёзд, они рассыпались, упали, потерялись и погасли, превратились в пыль. В нас не осталось их былой и яркой искры, мы теперь автоматически срываем нижнее бельё и надеваем маски. Мы потерялись после звёзд, быть может, сами были звёздами когда-то. Когда-то – может быть, но не теперь. Теперь мы смотрим в потолок, мы ночи так проводим, мы всё думаем о звёздах, мы стремимся вспыхнуть, мы спешим сгореть.

Она легко прижалась нежною щекой к плечу, я чувствовал, как влага проникает через поры, я чувствовал, как соль въедается в меня, я слышал безмолвный вопрос. Не стал отвечать. Не потому, что не знал, что ответить, не потому, что хотел утаить, просто я не стал отвечать, так было честнее, и правильнее, и точно так, как должен был выглядеть мой ответ. Мы молчали, смотрели в потолок и думали о звёздах, потому что больше думать было не о чем. Всё было ясно, мы где-то на дне, пропали все звёзды, осыпались листьями, сгнили, поедены кольчатыми червяками. Как мы. Мы сами становимся злыми червями, возможно, не кольчатыми, может быть ленточными или типа того. Мы лежим под одним одеялом, грызём друг другу мозг и душу, мы страшные убийцы, мы эгоисты, извращенцы-альтруисты, нам радость – только звёзды в потолке, которые уже давно пропали, которые втянул в себя бесшумный пылесос.

Она погладила меня по шее, как пёрышко, как паутинка, нежной кожей, тонкими ногтями, накрашенными чёрным лаком, как всё, как наши жизни, как на небе… небо. Я слышал тихий отклик в глубине, но я смотрел в потолок, я думал о звёздах, куда они делись? Зачем вдруг пропали?

Потом я слушал, как Брайан Молко поёт по-французски, потом я подумал «зачем?», потом я сделал погромче, потом я выключил звук. Потом я уставился в потолок, там по-прежнему не было звёзд, там всё так же белая гладь, там всё так же нет ни намёка на жизнь, там нет ничего, только память о том, что когда-то, память о том, что давно, и мысли о странности времени звёзд. Нет ничего. Только холод в душе, да где-то под кроватью звёзды.

Я зациклился на звёздах, я смотрел в потолок и всё пытался выведать, увидеть, отыскать. Я думал что, найдя звезду на потолке, смогу вернуть обратно всё – себя, её, и то, что было между нами. Конечно, если это «что-то» было. Наверное, зацикленность на звёздах – это плохо, как, в общем, и любая зацикленность, как любое то, что постоянно плавит мозг, что постоянно лижет спину и прорывает спину крыльями. Зацикленность – зависимость – любовь. Расставить знаки препинания и сдохнуть. Вся жизнь – лишь только звёзды в потолке, если смотреть с кровати, если лежать и в темноте о звёздах думать.

А что будет, если я засну? Что будет, если провалюсь, как в бездну, в сон? Она мне не дала ответить самому себе на этот маленький вопрос, она поцеловала меня в губы, она затмила все потерянные звёзды.

Потом блестели искры, потом горело небо и плавился арктический, пингвиний лёд. Мне кажется, я видел, как на миг зажглись все звёзды, мне кажется, я видел их на потолке. Наверное, они не потерялись, не пропали в пылесосе, наверное, они не похоронены за плинтусом, наверное, они не съедены червями. Быть может, звёзды просто спрятались, как партизаны, по лесам. Мне кажется, что я спросил её «Зачем?». Мне кажется, что это было лишним.

А в прошлом мы думали, что любили друг друга.

Потом мы лежали и смотрели в потолок, мы думали о звёздах, ведь больше думать не о чем. А после уж настало утро. Я всё пытался разглядеть хоть маленький намёк на звёзды, но это было безнадёжно. Она пила растворимый кофе, она смотрела за окно, на грязную, предновогоднюю зиму. Она сказала, что настоящее не может быть вечным. Она сказала, что настоящее мимолётно, и от того так ярко, как в ночи взорвавшаяся бомба. Она сказала, что настоящее долгожданно и его всегда мало. Она сказала, что только так мы можем жить, она сказала, что только так мы можем оставаться настоящими собой, и только так мы искренни всегда, без масок, без поддельных вздохов. Она оделась и ушла, она закрыла за собою двери.

Так продолжается уже больше года. Она приходит ко мне, мы смотрим на небо, мы сбрасываем с себя маски, особенно она, мы видим вспышки звёзд на потолке, особенно я. И теперь мы точно любим друг друга. До нашей разлуки, мы так друг друга не любили, никогда. Наша любовь перестала быть вечной, и стала настоящей. Потом мы глядим в потолок, мы думаем о звёздах, о чём ещё думать?

28 декабря 2008 г.

Все поезда ушли

Мы шли по перрону, пиная свежий снежок. Она дышала в ладошки, а я сунул руки в карманы, так было немного теплее. За нашими спинами пропадало всё, что могло сегодня пропасть, пропало даже больше. Мы шли по перрону, пиная рыхлый снег, она ловила на язык снежинки, а я сжимал в карманах кулаки, и разжимал их снова, так было немного теплее. А над нами висело серое небо, с него сыпался снег, покрывая будто одеялом, этот город, улицы, дома, перроны. А по перрону шли мы, пиная мягкий снег, она теперь ловила снег ладошками, а я всё так же грел руки в карманах.

Вокзальные часы показывали время, как издевательство над нами, как напоминание о том, что и так понятно, без времени, без слов. Она взяла меня за руку, она остановилась и стала смотреть мне в глаза. Она смотрела долго-долго, и я смотрел в её глаза, смотрел я в них тоже долго-долго, столько же, сколько и она. Я видел в них огонь и искры, я видел долгую дорогу, лукавство, крепкие узлы, я видел звёзды и, как падают снежинки. Ещё, мне показалось, я видел в уголочках её серых глаз, как собираются слезинки. Я много бы отдал, чтоб знать, куда они собрались и зачем.

Потом она сказала: «Не грусти…», и я вздохнул, я повернулся и пошёл, мне оставалось только снег пинать ботинками из кожи, мне оставалось промолчать и оставлять в снегу следы. Она шла рядом и сжимала мою руку крепко. Потом она достала из кармана леденец и угостила меня, как угощала раньше, как всегда меня угощала. А потом мы снова шли по длинному перрону, мы снова снег пинали, она при этом пела песенку, не знаю что за песня, может быть, только что ею сочинённая, но мне показалось, что песня была про нас, про тех, древних нас, которые всю жизнь идут и идут по перрону, про тех нас, которые пинают снег, которые его всегда пинали.

Она пробежала несколько шагов вперёд, она взяла в ладошки снег и бросила его над нами, и тысячи весёлых искр сверкали в свете фонарей перрона, и на её лице была улыбка, и на моём лице была тоски гримаса. А она улыбалась и тихо подступив, обняла меня за шею крепко-крепко, она меня поцеловала, и это было сладко, как вино, и это было так тепло, как варежки из шерсти медвежонка. А потом она уткнулась лицом в мою грудь, и проронила несколько слезинок. Они летели в первый снег, они прожгли снежинки, затерялись в их толпе, как затерялся я.

– У меня есть ещё одна жизнь, – сказала мне она.

– А у меня нет даже той, что была, – ответил ей я и вынул руки из карманов.

– Если бы она была у меня раньше, – она всхлипнула, – я отдала бы её тебе.

– Тогда, это была бы и моя жизнь тоже, – Ответил я и обнял её, осторожно, как хрупкое сокровище. И сквозь толщу одежды, я чувствовал её тепло, я чувствовал, как кровь бежит по венам, я чувствовал, как бьётся её сердце, и как трепещет душа… Я услышал две души. Я услышал два сердца. Я прижал её к себе. – Тогда, ты тоже мне б её не отдала.

Мы стояли под снегом целую вечность, мы стали сугробами на перроне, мы вспоминали друг друга, мы пытались не потерять и не потеряться.

Потом я сказал ей, что скоро мне уже пора, она поцеловала меня в губы, и мы пошли, пиная снег по пустынному перрону. Она лепила снежок, а я спрятал руки в карманы, так теплее, так проще держать себя в руках, а может, и её. Перрон закончился, дороги дальше нет, я встал на краешке его и смотрел, как она ступает под козырёк вокзала. Мне так хотелось крикнуть ей хоть что-то на прощанье, но холод сковал мне язык и голосовые связки, холод сковал меня давно, так давно, что я уже его почти не замечал, но чувствовал, как холод пробирается в неё. Теперь у неё есть другая жизнь. А она тем временем развернулась и бросила в мою сторону комочек снега, снежок, который она так долго лепила, который всё ещё хранил тепло её холодных рук.

– Все поезда ушли! Не жди их больше! – Крикнула она и слёзы покатились по её щекам.

Она стояла и смотрела, как я поймал её снежок. И мы стояли по разные стороны вечности, я здесь, где холодно и снежно, она там, где время и вокзал. Потом к ней робко подошёл человек, всё тот же, что и год, и два назад, стоявший до того у входа и смотревший, как его жена идёт по перрону, пиная снег, потом ловит снежинки ртом и руками. Он смотрел, как его жена стоит и обнимает воздух, как плачет и разговаривает сама с собой, он смотрел, как она целует пустоту. Потом он видел, как она снежок лепила, он видел, как его беременная жена бросает снежок в темноту и, как тот завис в воздухе, не желая падать, храня тепло её холодных рук. Ещё он слышал, что она кричала что-то про поезда.

И я побрёл обратно. Теперь вокзал пуст. Все поезда ушли. Мне больше нечего ждать.

1 декабря 2008 г.

Нуар

Ночь нервными аккордами не давала спать. То ветер, то в окно стучится ветка, то слышен вой далёкий то ли волка, то ли псов. Андрей Иванович не спал, ворочался, с испугом слушал ночь, ещё не хватало только грозы, в грозу всегда становится особенно темно, в грозу становится намного хуже, в грозу не спрятаться, не скрыться, в грозу приходят старые воспоминанья. Он вскакивал, он всматривался через муть немытых окон в ночную мглу, он вглядывался в небо, на небе были звёзды и луна, на небе не было ни тучки. Андрей Иванович увидел, как по небу пролетела птица, быть может, ворон, может быть и аист, пойди-ка ночью угадай…

Луна безоговорочно в окно светила, а он ворочался в постели, он слышал вой собак, теперь он понял точно, это псы. Откуда? Здесь давно уже нет ни собак, ни кошек, ни людей, Андрей Иванович давно живёт здесь в одиночку, подальше от глобальных катастроф и мира денег, вдали от электричества и чёрных дыр, вдали от женщин, похожих друг на друга, он спрятался, сбежал, зарылся. Он вновь вскочил с постели, он пригляделся и увидел пса, тот нюхал землю и скулил. Андрей Иванович перекрестился, его пронзил холодный страх, он прыгнул на кровать и спрятался под одеяло. Его глаза смотрели в темноту, пытаясь распознать материю пододеяльника, зрачки метались влево, вправо, вверх и вниз, глаза всё больше выходили из орбит. Андрей Иванович боялся. От страха он изверг крутые газы, что вынудило вылезти наружу, из-под одеяла. И тут же он услышал вой, который забивал скулёж другой собаки, Андрей Иванович вскочил и подбежал к окну, он чуть не вышиб лбом стекло, когда сквозь ночь увидел то, о чём уже и догадался раньше. Всего лишь метрах в двадцати от дома, на ровной, только что постриженной лужайке, сидели псы, один большой и чёрный, другой чуть меньше, тоже чёрный, а может и не чёрный, пойди-ка ночью разбери, она же красит всё в свои цвета, такие, что они похожи как один, на чёрный. И тот, что почернее и побольше, всё прислонял свой нос к земле, всё нюхал землю и скулил, а тот, что меньше и ещё чернее, сидел, задравши нос и издавал протяжный вой. Андрей Иванович взглянул на небо, грозы пока ещё не предвещало ничего. Он резко повернулся и рванул к кровати, в неё запрыгнул и накрылся одеялом, он весь дрожал, и он боялся.

Под одеялом было душно и темно, Андрей Иванович не мог уже терпеть, потеть и прятаться, он яростно отбросил одеяло и вскочил с кровати. Андрей Иванович вновь подбежал к окну, смотрел в густую мглу, он видел псов, он слышал, как они скулят и воют. Большой и чёрный всё обнюхивал землицу, тот, что чуть меньше и ещё чернее, выл на луну, а может просто в небо, но ужас наводил другой, наверное, из них, он самый был большой и чёрный, тот пёс почти сливался с темнотой. Пёс-темнота КОПАЛ! Он рыл когтями лап передних, землю, он выгребал её, он издавал негромкий рык. И комья вырытой земли летели в морду чёрному-большому, который всё пытался нюхать дальше или глубже, и иногда сбивали с воя пса поменьше, но чернее. Андрей Иванович похолодел, его ладони были мокрыми от пота, его колени задрожали, словно листья на ветру, а сердце бешеным мотором пыталось развивать, наверно, скорость света. Он побежал к кровати, но на полпути остановился, подбежал опять к окну, и вновь уставился сквозь стёкла на собак, они всё совершали непонятный ритуал, Андрей Иванович почувствовал ещё волну холодного, как рыба, страха. Он развернулся, побежал к двери, но вновь, на полпути остановился и вернулся, взглянул на небо, нет, грозы пока не будет.

Андрей Иванович торопливо надевал сапоги, прямо на босые ноги, которые всё не могли попасть туда, куда положено попасть ноге, когда ты надеваешь сапоги. Его всё подгонял назойливый, как стая комаров, собачий вой, вот, наконец, он выскочил из дома, он побежал туда, где рылись псы. Он выбежал из-за угла, в кирзовых сапогах, в трусах семейных и алкоголичке-майке. Он застыл, он смотрел, как две собаки, тот, что большой и чёрный, и тот, который Тьма, копали землю, а тот, что меньше, но чернее первого, всё воет в небо, всё пощады просит, а может это что-то большее, другое? Андрей Иванович к ним побежал, но через несколько шагов остановился, развернулся, побежал обратно, вернулся в дом, закрыл дверь на засов и к ней припал спиной. Одышка, стуки в голове, вой псов, дрожат колени. Он вновь засов откинул и выбежал на улицу, рванул за угол, побежал к собакам, а те его не замечали, они всё рыли, выли и скулили. Андрей Иванович к ним подбежал, большой и чёрный высунул из ямы морду и уставился на человека, смотря ему в глаза, большими чёрными оливами. О Господи! У них ещё и чёрные глаза! Увидев это, Андрей Иванович сорвался с места и побежал обратно, к дому. Он хлопнул дверью, он схватил лопату, он снова побежал туда, где рыли землю псы. Пока бежал, Андрей Иванович смотрел на небо, там были звёзды и безоговорочно луна светила. Грозы пока не будет. Он подбежал к собакам, яростно размахивая штыковой лопатой, и тот, что меньше, но чернее, немного испугался, перестал вопить и отошёл на несколько шагов назад, а тот, который Тьма, не прекращал копать, лишь бросил резкий взгляд на человека. И в этом взгляде человек увидел силу, решимость и блестящие искры упрямства, близости цели. Андрей Иванович метнулся в сторону дома, но через пару шагов остановился и вернулся к яме, Тьма, вывалив язык и тяжело дыша копал, а большой и чёрный вновь стал нюхать мокрую землицу. Собаки вырыли вглубь уже сантиметров сорок, и по периметру квадрат, он получился почти идеальный, метр на метр. Над головою пролетела птица, а может быть, летучая мышь, они всегда летают ночью, над теми местами, где копают ямы.

Андрей Иванович воткнул лопату в землю, он видел, как недоверчиво на него смотрит пёс, тот, что поменьше, но чернее, его глаза блестят в ночи, как пара новых звёзд, как дополнительные фары. Андрей Иванович помог ногой, лопата утонула в мягкой и сырой земле на четверть, а потом на половину, но на три четверти лопата не вошла, она упёрлась во что-то более твёрдое, во что-то более злое. Андрей Иванович нажал еще, и он услышал странный всхлип, наверное, землице было больно. Он отскочил от лопаты, схватился за голову и побежал домой. Он ворвался в дом, задвинул засов, выпил из графина воды и подбежал к окну. Он видел, как собаки роют землю, он слышал, как поменьше, но чернее пёс, всё воет что-то в небо, он видел, что грозы пока не будет. Он бросился в кровать, накрылся одеялом с головой, он думал, что заплачет, но почему-то не заплакал, Андрей Иванович закрыл глаза, он слышал, как в окно стучится ветка, он слышал, как скрипят пружины, он слышал вой, он был не в силах прятаться в кровати. Андрей Иванович вскочил с кровати, бросив одеяло на пол, он справился с засовом, который не хотел пускать его туда, где роют яму псы, он выбежал на улицу и побежал к собакам.

Когда он прибежал на место, собаки уже не копали, собаки уже не скулили, не выли, собаки сидели на краях этой ямы и смотрели на дно. Андрей Иванович почувствовал, как сфинктер поднимается от страха к горлу, он не хотел смотреть туда, куда глядят сосредоточенно собаки, он хочет только посмотреть на небо, убедиться, что грозы не будет, увидеть пару звёзд и всё. Но тишина была ужасна, она оказывается, гораздо хуже воя псов, она опаснее и злее. Андрей Иванович взглянул на виноватую луну и посмотрел на дно холодной ямы. Его глаза, казалось, вздулись, они, казалось, побелели, они, казалось, вышли из орбит. На дне лежал мертвец. На дне лежал мертвец в одной рубашке, а из его бедра торчала лопата Андрея Ивановича. Все четверо: Андрей Иванович и три чёрных пса, смотрели на мертвеца. Быть может, они даже думали одно и то же, быть может, им всем одинаково хотелось убежать, закрыться на засов, накрыться одеялом, но все они смотрели в яму, на мертвеца в одной рубашке. Андрей Иванович медленно, аккуратно протянул к лопате руку, он осторожно пальцами взял черенок, зажал его в ладонь и попытался вынуть из ноги трупа, лопата не поддавалась. Андрей Иванович приложил чуть больше усилий, подёргал лопату влево-вправо, а после дёрнул вверх. И в тот момент, когда лопата вырвалась из плена мёртвых тканей, труп дёрнулся, а псы мгновенно отступили, поджав хвосты и нервно рыкнув. Андрей Иванович не знал, что у него порвались нервы, он сорвался с места и побежал в дом. Собаки провожали взглядом человека, а когда тот скрылся за углом дома, вновь стали смотреть на мертвеца. Большой и чёрный снова стал принюхиваться.

Андрей Иванович вбежал домой, метнулся к печке, за неё просунул руку, нащупал сталь спасительную и резко вытащил ружьё. Он выбежал на улицу, споткнулся о какой-то камень и упал, вскочил и побежал к разрытой яме с мертвецом. Он передёрнул на ходу затвор, он к краю ямы подбежал и, вскинув старое ружьё, выстрелил мёртвому в голову. Выстрел был точен, голова превратилась в чёрную слизь. Проклятая ночь, она всё превращает в чёрное. От звука выстрела собаки прижались к земле, а Тьма громко гавкнул. Андрей Иванович посмотрел в небеса, он видел, что грозы пока не будет. Андрей Иванович швырнул ружьё и побежал домой, он бросился на кровать и голову накрыл подушкой.

Ему не дал успокоиться грустный собачий вой. Андрей Иванович вскочил с кровати, подушку бросив на пол, он подбежал к окну, он превратился в слух, похолодел, и задрожал от страха. На улице копали ямы тысячи собак, ещё примерно столько же сидели рядышком и выли, их вой в один сливался, протяжный, грустный и густой, как мёд. Андрей Иванович себя почувствовал пчелой попавшей в вязкое варенье, уже не выбраться, уже не выбрать, остаётся только это. Ещё он бросил взгляд на небо. Грозы пока не будет.

29 октября 2008 г.

Белый

Солнце следило за поворотами головы, меняя очертания неба. Ветер теребил белое пёрышко, застрявшее в остатках кучерявых волос, когда в мозг проникала паника дня. Жизнь казалась нереальной, жизнь брела по свету, старательно избегая бликов тьмы и торопясь уйти за дверь. Было тепло, но страшно.

В голове туманно перешёптывались и ползали червями вдоль черепа мысли. Было немного больно, остриё меча кололо горло ниже кадыка, глотать слюну было невыносимо, поэтому она копилась за щеками. Ночка обещала быть весёлой. Смерть, казалось, притаилась где-то за соседним деревом, она ждала, она терпела и ждала. Оружие в дрожащей от напряжения руке мелкой рябью оставляло царапины мне на шее. Я что-то должен сказать, я что-то знал. Но что?

Золотым дождём на меня проливалось блаженство. Прямо с небес. Прямо в разгорячённую глотку. Струями, стекая мне по пищеводу, проникая в кислоту желудка, смешиваясь, растворяясь, превращая мир в прекрасный, золотой рай.

Лежу и разглядываю небо. Нет ни полосочки, ни капли облаков, есть заводные крылья птиц и белые комки тополиного пуха. Тепло. Где-то чертит полосы солнце, возбуждает податливые тени, они растут, потом солнце нагло обламывает их, и они тают на глазах, становясь всё меньше, становясь всё злее, становясь жестокими, как ночь. Но пока ещё сверкает солнце, где-то за пределами обзора, где-то за пределами любви. И всё же как-то страшновато, всё же, что-то есть.

Слепою яростью затмился мозг и выплеснулся за пределы мира крик, разбрызгивая жёлтую слюну. Вонзилось остриё мне в кожу, и тёплой струйкой потекла по шее кровь. И в изобилии сверкали звёзды в небе, когда мне говорили что секрет, который был со мной, им очень нужен.

Какой-то человек разговаривал с зеркалом, сидя к нему спиной. Я видел это между жарким днём и капелькой стекающей вниз крови.

А солнце всё игралось в небесах, пронзая моё тело жаркими лучами. Вокруг росла трава, цветами радовалась странная планета, а в голове настойчиво клик-кликал странный треск, упрямо прося проснуться, ожить и встать, схватить все причиндалы и рвануть в пространство. Я в небо пялюсь и не реагирую на это, я жив, я не имею причиндалов, я просто наслаждаюсь видом неба.

И тысячи прекрасных ангелов без плоти мне делают массаж больной ноги, пораненной в боях без правил, пораненной во время нескончаемой войны. Они смеются сладкими и дорогими голосами, и дополняют золото для рая.

Я помню, дрался на ножах, я помню, кто-то одержал победу, я видел кровь на порванных висках, я слышал стон, я знал, что я живу и где я. Я помню крик толпы и бурные аплодисменты, я видел красочное шоу, я слышал шум солёных волн. В печали северного и седого моря, я стыл, как холодец. Когда всё это было?

Теперь уже пронзали левую ладонь. И спрашивали всё, о том, что знаю. Но я молчу, я кроме криков ничего не говорю. Всё просто, я ничего не знаю.

Какой-то человек разговаривал с зеркалом, я видел это между ангелами и последним кликом.

Меня окутывают стебли и трава. Я становлюсь частичкой этой временной планеты, распространяюсь вирусом в земле, меня засасывает вглубь. Я чувствую упорство василькового стебля, упрямо связывающего мне шею. Я ощущаю жёсткость злых узлов полыни. Я не могу пошевелиться. Все травы тянут меня в землю. А солнце бешено палит.

Ты спросишь: Сколько стоит жизнь? Отвечу: Пуля и медаль «За отвагу».

И белой лавой я извергаю ангелам пищу для снов. Я слышу их нетерпеливые стоны, мне рай не приснился, он есть, он во мне, а я в нём! Борьба одиночеств за капельку семени, ангелы с прекрасными девственными личиками стремятся получить быстрей и больше. Они представляют угрозу. И мне, и себе, и друг другу.

Упала звезда. Я почему-то это заметил. Мне резали бедро клинком из дальних, призрачных земель. Я утопал в крови, как утопают в море или речке. Я никогда не думал, что в человеке может быть так много красной и горячей крови. Я не слышал собственных криков, я не слышал вопросов и просто пытающих слов. Я слышал лишь тишину, сквозь плёнку терзающей боли. Ещё я загадал какой-то бред про рай.

Дорогами переплелось пространство. Изысканность утоптанной земли давным-давно уж утомила. И топотом ботинок по тропе, вздымая пыль, трамбуя грязь и пепел, штампую грозные шаги. Бегу в пространстве бесконечных грёз и хрупкости раскрашенного мира.

Я видел тысячи людей, состоящих из единиц и ноликов, я видел их между кликом и откликом.

Я погружаюсь в толщу чёрной, плодородной почвы, я сдался стеблям и цветам, я отправляюсь в неизвестное чужое. Я неэмоционально гляжу в плоскость неба, я вижу, оно поменяло цвета, я знаю, солнце к закату стремится, уходит, не оставляет надежды, тепло и всё так же страшно, но сердце стучится пока, а зверь во мне засыпает. Под тяжестью пестиков и тычинок, я вдавлен в твердь. В глаза попадают комки, моргаю, моргаю, моргаю. Последняя капля света, последняя птица мира, завистливо смотрит мне в рот, там кто-то уже копошится, возможно, кольчатые черви.

Они представляли угрозу. И мне, и себе, и друг другу. В азарте борьбы, стремления взять, не отдать, стремления выиграть забег, быть выше, быстрее, сильнее, они слетели с нарезки. И рай завертелся, а в центре был я и север уже был на юге, и запад уже на востоке, и сердце уже где-то в жопе, и разума нет, есть тяга к ангельским ртам. Юла раскрутилась быстрее, ангелы бились в кровь, ангелы взяли в руки плети и облачились в латекс, ангелы надели ошейники, усыпанные бриллиантами и заклёпками. Небесно-нежные ручки защёлкнули мне на запястьях металл. Все разом занесли над головками плети.

Я был не в силах терпеть муки, я был отчаянно убит. Они неграмотно мне резали конечности, я видел в свете тусклого костра их тени и клинков их яркие отточенности. Я напоследок взвыл побитым волком и утомлённо я закрыл глаза. Мне так хотелось спать. Я закрыл глаза, я уснул. Мне снились блики золота, мне снились капельки дождя.

Ты спросишь: Сколько стоит смерть? Отвечу: Где-то центнер цинка.

Я уже был не я, я был уже частью корней этих мерзких прекрасных цветов. Я был, субстанцией не я, я не был, но всё ещё существовал, и я точно знал, что черви пробрались мне в череп.

И тысячи тысяч плетей вонзились в меня, пронзая болью насквозь, я был нашинкован, но всё ещё скреплен невидимым клеем блаженства. И я был осью рая. И снова впилась кожа плетей, порвав оболочку мою, стянулся ошейник на шее. Одна подошла и взяла меня в руку, я слышал приливы и боль, я встал на грани блаженства, я выплеснул ангелам жизнь. Она погладила меня по щеке, на лице её была полуулыбка и нервно блестела слеза. Она вырвала из крыла своего перо и воткнула его мне в кудри. Она нежно закрыла мне ладонью глаза.

Иногда чувствуешь себя насильно вырванным из задницы, не понимая, кто ты, где и скоро ли твоя остановка. Иногда не заешь, что было правдой и было ли правдой вообще что-нибудь.

Только пёрышко в волосах, да ноющая боль, в не до конца заживших шрамах, и изредка земля в глазах напоминают правду.

Ты спросишь: Сколько стоит память? Отвечу: Пару лишних слотов.

Эпилог

Клик-клик.

Где ты был?

Клик-клик.

В раю.

Клик-клик.

Так далеко?

Клик-клик.

Да нет, совсем рядом.

Клик-клик.

А рай имеет цвет?

Клик-клик.

Да. Белый.

Клик-клик.

17 марта 2007г.