Читать книгу "Людей больше нет"

Ева ждёт

Посмотрела на часы, времени осталось мало, скоро самолёт до рая, скоро самолёт в остаток жизни, скоро оставаться будет невозможно. А его всё нет и нет, где-то ходит, собирает вещи, возвращает память и долги, говорит, прощай, своим любовям, прячет слёзы в кулаке, не торопится вернуться. Чемоданы у дверей, стоят по стойке смирно, ждут, как верные коты, когда уже на небо? Останется всего-то выбросить ключи, закрыть окно и вывернуть на полную все краны, пусть льётся через край вода, пусть стены медленно облезут, пусть всех затопит до второго этажа, до первого, до тёмного подвала! Она вновь смотрит на часы, вздыхает, утекает время, как много лет назад, когда ломая кости, выбиралась из разрушенного мира, с растерзанной реальности, из меланхолии бежала, срывая старые одежды, доношенные, за уставшими сражаться, виляя выкрашенными в цвет любви хвостами, цепляясь пальцами за каждый камушек стены, бросаясь под колёса паровозов. Сбежать. Сбежать, уйти из чёрного небытия. За окнами автобуса сменяются изученные за много лет пейзажи, как хитрая лиса, хвостом заметая следы, читала волшебные мантры, глотая холодные слёзы, снег проклиная, провожая навсегда, в который раз саму себя, вдогонку, за мечтой, за ним. Снова посмотрела на часы, снова времени осталось мало, снова ветер заглушает мысли, словно ни о чём и не мечтала.

Звёзды, как живые люди, смотришь и не узнаёшь, словно говорят не то, что видят, словно не с тобой живут, на той же самой, раненой планете. Она чистит апельсин, она делит его на дольки, кладёт одну в рот и с наслаждением раскусывает кисло-сладкую мякоть. По губам течёт сок, потом по подбородку, и капает на колени. Она сидит на табурете, у окна, где в тёмном небе светят звёзды. Она в чулках и чёрном ажурном нижнем белье. Она кушает апельсины, размазывая вытекающий изо рта сок. Она плачет и смотрит назад, где в скорченном вчера барахтаются серые воспоминания и будущие грёзы. До рая осталось всего-то несколько часов, а его всё нет и нет, он бродит где-то, он смотрит где-то там на те же звёзды, но не видит её, или видит? Останется всего-то выкрутить все газовые краны, захлопнуть громко дверь, смеясь, по треснувшим бежать ступеням, пытаться новое догнать, раскрыть бутоны, за руки держаться, смотреть на мир без пелены, вкушать плоды, листком не прикрываться. Она всё смотрит на часы, вздыхает, провожает время, ждёт только искры, чтобы возгорелось пламя, а искры нет, одни мерцанья звёзд и чьи-то, не его, шаги.

А где-то в углу, в суровой темноте, лежит надкусанное яблоко, словно демон зовущее снова и снова вернуться, внушая какой в этом смысл, ломая картины, ломая течение жизни, сгибая в дугу, как лук тетива. И только билеты в руке, на скорый авиарейс до рая, до скорого окончания, до последнего шага, сдерживают, чтоб не сбежать без него обратно, в вихри пороков и чёрного мира, в тупик или мрак, в остывшее, но всё такое простое, без обязательств, без каких-то принципов и без выматывающей гонки. Она смотрит на яблоко, она ест апельсины и думает о гранатах, о чёрных стенах, пламени и ломаных перегородках, о вырванных дверях, разбитых окнах и упавших звёздах. Останется всего-то вовремя захлопнуть дверь и цокать каблуками через две ступеньки, удержавшись после взрыва на ногах, стараться не порвать чулки, когда посыпятся осколки, щепки. Она в который раз косится на часы, минуты тают, как мороженое летом, стремительно и безвозвратно.

Туфли со стразами – ноги в небе. В небе, где должны быть самолёты. Самолёты, что летят прямиком в рай. Она глядит во двор, пытаясь высмотреть его шаги, пытаясь материализовать его фигуру. И тишину нарушить хочет только для того, чтобы его шаги услышать. Она кричит в открытое окно, с засохшим соком апельсина на губах, с застывшими в глазах слезами. Она стучит по подоконнику своими маленькими кулачками, она зовёт его, зовёт его с собою, в рай. А он не здесь, он где-то ошивается, наверно, с кем-то спорит, быть может, дарит он кому-нибудь цветы, кого-то провожает в поезд или бряцает кому-то на гитаре. А кажется, всего останется – поймать такси и скрыться от всего. Оставить сущее другим, как было им уже оставлено однажды, когда в ночи сменялись фонари, лежали пьяные, в сугробах замерзали. Она смотрела на часы, топтала корки апельсиновые каблуками, читала сутры, взглядом останавливая стрелки.

Она глядит в свои глаза, на фотографии, на те, что украшают стены. Она глядит и думает: «Быть там», всего два слова, всего – «быть там», и нервно мнёт билеты в небо. А на часах уже осталась пара капель, до выхода в эфир, до шага за черту, до времени с которого всё может вновь начаться. Но его всё нет, его наверное, уже не будет, и пропадут билеты, как тогда, когда он опоздал на поезд, не поверил, и остался в призрачном болоте, якорем сцепившись с ней, застряв в трясине, выбросив часы, разбив всё время, что пыталось не бежать, закрыв за волками двери, пытаясь держать на замке свой мирок, пытаясь бежать где-то рядом. Осталось, кажется, всего-то – броситься в окно, остановить мгновенье, выключить все звёзды, едва прикрытым телом чувствовать, как ветер ласково щекочет кожу, а после, в кресле с номером двенадцать смиренно улыбаться и короткими глотками пить вино. И, кажется, уж нервов нет и, кажется, пора уже бежать и убегать, но нет ни сил, ни времени, ни чистого желания. Лишь у дверей с немым укором чемоданы собрались и ждут.

По небу мчится самолёт, наверно, в рай, конечно, без неё. Слеза стекает по щеке, руками машут жестами прощальными ей ангелы, тихонько улыбаясь, шумит листва, чернеют апельсины, падают на землю яблоки и змеи, а Ева ждёт, когда же он придёт. Останется всего бежать по пыльным бетонным ступеням, сквозь слёзы смеясь и крича, стрелять из УЗИ по дверям, заставляя отпрянуть всех тех, кто подслушивает, кто хочет им помешать. Она посмотрела на сломанные часы, они не ходят уже много лет, на них всегда это время – время, когда пора улетать в рай. Всего-то осталось прислонить к виску пистолет и нежно нажать на курок, когда кто-то тронул её за плечо, поправил бретельку и сказал: «Нам пора собираться». Он обнял её и ласково погладил по плечам.

3 января 2011 г.

Рептилия

Ржавые ножки металлического стула, солнце падает и скоро станет так темно, как бывает только августовской ночью. Красное небо не так страшно, когда находишься в помещении, оно не такое противное и не такое холодное. Безжизненные серые стены, для увеселения заклеенные журнальными вырезками фотографий голых женщин, зачем? Здесь место падающих, здесь место умирающих, здесь место – ничто. Где-то даль, где-то веселятся люди и стремятся постичь, и стремятся найти, и стремятся добыть, необъятное объять, немыслимое выдумать, иллюзорное увидеть, забыться, развиться, расширить. А со мной только я. Да иногда приходит он. Рептилия. Разбитое окно как признак сквозняка души. И только пауки в тиши… Разбитые машины похожи на трупы. Особенности жизни непонятны и неточны. Разобранные на винты и разбитые на осколки. Всё ветром сдует из башки, ЧТО Я ЗДЕСЬ ДЕЛАЮ?!

Вот человек. Он что-то говорит, радуется, улыбается, что-то веселое, наверное. А солнце всё садится и, скрылось уже за холмом. Его не видно, а небо всё ещё цветёт. И скоро станет мрачно, словно вечность поглотит меня, быть может, потеряться и забыться в ладонях мало нужного, но тёплого и близкого кого-то, да вот хотя б его, ведь он не зря мне что-то всё болтает. А собственно, ведь темнота не для одиночества.

Привет, мы будем счастливы теперь… и навсегда…

Появился он и сказал, что может быть не стоит…

А вот и стоит, вот сейчас вообще расскажу всё, пусть блин знают, сволочь!

Алкоголь конечно не высшая сила, но чудовищно возбуждает. Не так сильно, так, чуть-чуть совсем, однако… Вот уже электрический свет сменил солнечный, но за окном ещё не так темно, хотя засверкали первые звёздочки. Странно всё. Мир нереален, на самом деле. Стало немного стыдно за рассказанное, и ещё немного страшно. Вдруг? Такой разрухи не было со мной уже давным-давно, что происходит? Я боюсь. Останься и не уходи, а лучше, проводи меня в постель, потрогай и укрой волшебным одеялом, поцелуй меня на ночь, ляг рядом со мной, я похоже, осталась одна. Чудовище. Всё беспрерывно, всё так нервирующе долго и, похоже, придётся потрудиться, чтобы выйти с ним вместе, чтобы привести его к себе, а то всё говорит и говорит, дерево.

Он рядышком такой присел, так саркастически мне улыбается, а сквозь него я вижу, как погибает подозрительно жёлтый цветочек. Вот кончилось всё. Вот ночь. Вот звезда. Вот ещё тысяча. Вот собирается, пора. Пятьдесят четыре неровных шага и мы уже на месте, моя обитель, где нет места для чужих. Сегодня этот – свой. Не так всё, нет задора, есть стеснение и робость, да что же так, мужчина?

А с потолка того и гляди, что-то упадёт.

Здесь темнота другая, здесь полосы отблесков уличных фонарей и изредка голоса молодёжи. Здесь как тюрьма, но без решёток, колония поселения, кажется так. Зачем я ЗДЕСЬ?

Я знаю, где-то рядом он.

Я ничего не знаю, я ничего не вижу, я хочу только одного сейчас, целуй блин меня, взасос, без остановки, без открытых глаз, самозабвенно и не отвлекаясь!!! Быть может мне проткнуть бровь? А может начать курить?

Он что-то, я уверена, бормочет.

Мы, странным рваным одеялом, комком и жадными глотками вдыхаем резко воздух, шарим по одежде и под ней, слюна к слюне, накрыты хаотической волной, разбиты лагерем друг в друге, нет больше в мире никого, нет ничего, одни лишь руки и разность наших языков и мухи по стеклу, поганейшие звуки, а мне всё так же не намокнуть. Пусть хоть бы дождь уже пошёл. Здесь пол скрипит, а не кровать.

Вот мы сплелись уже, почти что без одежды, и всё придёт и проскользнёт всё по накатанной тропе, но нет ведь! Надо вырывать глаза! Лишь миг, я вижу сквозь почти что темноту, там, рядышком с кроватью, у письменного, не пойми зачем – стола, сидит он и тоскливо-пристально смотрит на меня, свербит своим немигающим взором, меняет цвет невидимых чешуек и больше не захочет быть со мной, обняв когтистыми руками хвост, уйдёт, не скажет, не поговорит, оставит. Рептилия. А этот что кривляется, так сильно мне кусает соски, но я не чувствую боли, мне это не важно, мне важно сейчас другое. Всё пропадает, всё уходит, всё будет не теперь, ничего уже не будет, светлеет небо, скоро будет солнце, первая глупая птица мне возвестила о скором рассвете. Приходится придумывать о том… какая глупость, а они всё верят.

Но он останется со мной.

Рептилия.

15 сентября 2006 г.

Скользко

Рвали струны тишину, мы смотрели в небеса. Мы смотрели на сверкавшие точки, мы играли с тишиной, как струна во мраке комнаты. Она обнимала меня за талию, я обнимал её за плечи, а за спиной у нас лежала Лена, и рядом с ней рвал тишину струной гитары Рома. Весь мир, казалось, замолчал, весь мир сгустился в небе, превратился в звёзды, мы видели, как падают и рушатся остатки сна, мы знали, что теперь на небе нету места нашим звёздам, всё в прошлом, всё закончилось, когда мы повернули ручку громкости на максимум и сделали потише наши души. С небес упала новая звезда. Нам лёгкий ветер августа ласкал расслабленные лица, мы больше не смотрели друг на друга, нам незачем теперь, не то, что раньше. Рвали струны тишину, пока мы истерично рвали вены.

И мы смотрели в небеса, проваливаясь в тишину и полночь, мы тёрли красные глаза, мы вспоминали… есть каждому, что вспомнить.

Рвали струны тишину, обрядом странным укрощая дрожь, никто не шевелился больше, все ждали, что теперь придёт. Я видел, как мерцают звёзды, я думал, что они когда-то упадут на землю. Она смотрела не на звёзды, она смотрела на упругий бархат тьмы, она наверно, думала о том, что поглотит нас тьма. А за спиной у нас раздался струнный возглас, наверное, он думал, что когда-то мир останется без струн, наверное, он думал, что мы все умрём от тишины. А рядом с ним лежала Лена, она смотрела в потолок, она искала смысл. Быть может, точно я не знаю, теперь и не хочу уж знать. Мне кажется, что звёзды знают всё, мне кажется, что тьма настанет раньше, чем наступит утро.

Она нарисовала крест, она на мне так часто рисовала, что я уже и не заметил. На этот раз, рисунок получился странным, на этот раз он был холодным, отстранённым, нежным. Когда она мне забивала на плече кривые кельтские узоры, я чувствовал её тепло и страсть, я видел у неё в глазах стремленье, а этот крест был прост, до безразличия простым, лишь вдоль и поперёк две линии. И у неё на теле красовался крест, такой же точно, красный. Его нарисовал ей Рома, а я нарисовал ему, теперь мы как отряд спасателей, теперь мы словно крестоносцы, теперь, наверное, нам нужно будет рисовать их чаще. Я пристально смотрел на грудь её, пытаясь повторить небрежность крестика, когда очередная боль струны порвала тишину. Мне показалось, что гитара знает наши тайны.

С небес катилась новая звезда, казалось, что так медленно они летать не могут, казалось, что пройдет, по меньшей мере, вечность, а может быть и две, до тех кошмарных пор, когда она докатится до горизонта или сгинет в атмосфере. Она смотрела на звезду, возможно, мы смотрели друг на друга, а в спины нам смотрел Роман, а может быть, он просто рвал струною душу. Или тишину. А Лена всё смотрела в потолок, ей дела не было теперь до нас, ей дела не было теперь до звёзд и мрака, она теперь всё знала. Я всматривался в небо, когда она сцепила руки у меня на животе, она теперь тоже была у меня за спиной, теперь за спиной у меня были все.

Моих холодных ступней коснулось что-то странно тёплое, и, кажется, живое. Обняло, щекотало пальцы. И снова рвали струны тишину, и снова ветер холодил мне щёки, а ей он высушил слезу. Она прижалась крепко к расписной моей спине, она была как я, как человек в картинках, и вот теперь мы были с красными крестами, казавшимися в темноте, конечно же, темнее. Когда я забивал на её теле чёрную пантеру, я знал, что нужен красный цвет, и вот теперь, наверное, картина завершилась, наверное, теперь всё встало на свои места, наверное, не знаю точно. А Рома всё терзал себя и струны, а вместе с этим он терзал и ночь, и тишину, и нас, и Лену. Нет, Лену он терзал чуть раньше. Да может и не так уж «чуть». А Лена всё смотрела в потолок, кто знает, что там можно видеть?

И как-то вдруг, я встретил первые лучи, мне стало несколько прохладно, я переступил с ноги на ногу, и почувствовал влагу, я почувствовал страх. Её руки стали холодными, словно лёд, она стала металлом, она стала слепа, она не видела ни звёзд, ни неба, она лишь слышала, как струны рвали тишину. А Рома всё настойчивее рвал о струны пальцы, они мне говорили, что приходит время, как будто бы, за столько лет, я этого ещё не понял. Мне захотелось умереть, мне захотелось выйти из кошмара, но это было невозможно, они меня спасут, они мне не дадут покинуть просто так сей мир. Я обернулся и застал картину, что видел около десятка раз. Они мне доказали и свою любовь, и ревность. На холодном паркете лежала Лена. Когда-то Лена, а теперь кровавое месиво, с нетронутою головой и грудью, а выпотрошенная лишь только ниже живота. А рядом с ней сидел Роман, с гитарой, он был суров, он резал тишину аккордами, что приходили в голову, он рвал на части мир, мой мир. А она смотрела на меня и нежно гладила рукою по щеке, она шептала мне, что хоть я и живой, но для неё единственный навеки, и нежно чмокнув в губы, сделала назад три шага. А Рома встал, меня похлопал по плечу и, обхватив рукой за шею, приник к моим устам. Холодный, скользкий поцелуй. Потом он взял за гриф гитару и, размахнувшись, рубанул о подоконник. Гитара издала прощальный вопль и разлетелась на куски. А после появилось солнце, и Рома, и она исчезли, ушли сквозь дверь, не взявшись за руки, не обернувшись, не сказав «прощай». Скорей всего, они ещё вернутся. И я надеюсь, что тогда за мной.

Они меня любили оба, я это знал, но я не знал, что оба они так сильно могут ревновать, что не остановятся они, убив друг друга, что после смерти станут тоже убивать.

Я посмотрел на Лену, я упал на колени и слёзы катились из глаз. Было скользко. Я закрыл ей глаза, хватит глазеть в потолок, я сказал ей «прости», поцеловал её в губы.

Холодный, скользкий поцелуй.

8 октября 2008 год

Период полураспада

Проклятое солнце, чёртово лето, хотя, лето – это отлично, уже семнадцать дней, как светит солнце и идут дожди, уже скоро самые белые ночи из самых белых ночей. Чёртов мир, похоже, сходит с ума, ночь становится днём. Каждый раз, каждый год. Каждый год из последних пяти, идёт за четыре, а может быть даже за пять. Умираю, помойка во рту и хочется пить, страшное зрелище в мёртвых осколках зеркала. Зеркало – жизнь, разбилось, распалось на части, как чёртова жизнь. Не проронить ни слова, не выпить ни глотка воды, а лучше пива. Горло ни к чёрту, похоже, что ангина. И это в середине лета, которое мгновенно пролетает, а после наступает лютая зима, и длится, словно их четыре, блин, подряд! А может даже, пять. Всё режет солнце чёртово, глаза, всё разрывает мозг вчерашняя попойка, мне срочно нужно хоть глоток воды, мне нужно выжить, нужно, просто нужно.

Штырями в голове, как эхо, мне отозвалось болью, чёртова попытка встать, оказывается, в руках нет силы, оказывается, в ногах нет сил. Упал на пол, лежу и жду спасенья. Но не дождусь, спасти меня никто не сможет, спаситель умер, а другого не нашли! Нас обманули, нас по ложному пустили следу, религия – как оболванивание, как из примата сделать Буратино, я против, я восстал из ада только для того. Быть может, кто-то да меня услышит, попробует сломать систему, разбить свой разум на мельчайшие частицы, разрезать мир и всё соединить не так, освободиться от гнетущего, того, что обещают люди в рясах. Я против, помощи мне нет.

Я всё же встал, я двинулся на кухню, по крайней мере, я предполагаю, что она находится примерно там, куда я медленно передвигаюсь, я знаю, там холодная вода, там может быть, ещё остатки пива, там есть, почти наверняка, ещё не выкуренная или почти живая сигарета, да мне бы хоть хабарик. Темнеет, наверное, пришёл капец, сверкают звёзды, шевелятся стены, я в круге ада, может быть, в седьмом, а может, в первом, держусь за что-то, темнота рассеивается, звёзды пропадают. Я верю, что про ад и рай – всё чушь. Всего-то надо, чтобы жить и ни во что не верить – иметь гитару и не верить ни во что, всё потому, что всё вокруг – обман! Быть может – каламбур или того похуже, но я вписался в этот круг, и я в него вписался только потому, что у меня была гитара, я потерял все деньги и упал лицом в сугроб. А после меня вытащили люди с ирокезами и отогрели где-то в подворотне, я пил портвейн, рассказывал, как мелок и ничтожен мир, потом схватил гитару и кричал про то, как похоронен прежний мир, как выпотрошен Чарли Мэнсон, я пел, не помню что ещё, но помню, что проснулся утром с телефонным номером в кармане и словом «позвони». Так я втянулся в мир, где нет условностей, где только правда и свобода. Свобода наша в том, что нас никто не заставит думать иначе, чем мы думаем, мы можем мимикрировать, работать в банках или на заводах, но с нами есть всегда гитары, барабаны, а после смены мы берём бутылку пива, кусочек мыла, расчёску с мелким зубом, и выкрасив гуашью, закрепив всё лаком, выходим на свободу. Я не люблю работать, я ненавижу что-то делать для кого-то, весь мир настолько выпотрошен денежными массами и грязными деньгами, что мне противен этот мир, я просто подключаю к усилку гитару, и пальцы падают на струны, и правая рука заходится в безудержном экстазе чёса. И я пою о том, что мир прекрасен, если он другой. Весь мир – обман, раздутости систем, в которые мы вписываемся и втягиваем всех вокруг себя, все государства – секты. Я проверял, я изучал историю. Жить в этом мире невозможно, поэтому все мы предпочитаем уходить в другой.

Я писаю в раковину, она полна посуды. Наплевать, мне хочется ссать, и я это делаю. Назовите меня животным, я покажу вам средний палец и стряхну последние желтоватые капельки. Ещё мне хочется пить, ещё мне хочется курить, я просто избегаю условностей, когда мне хочется ссать, я просто достаю свой член, когда мне хочется пить, я просто открываю пиво, или пью из лужи, когда мне срочно нужен никотин, я подбираю окурок или стреляю у прохожего, или беру в ларьке без спроса. Смотрю в окно, какие-то деревья, мне интересно, где я? Не помню ничего, наверное, я здесь завис с какой-то девочкой после концерта, но ничего не помню. Говорят, что если ничего не помнишь после бурной попойки, то это начало алкоголизма. Ха! Я уже должен закончиться, а не начаться!

Курю, нашёл полпачки какой-то иностранной кислятины, пошёл на поиски хозяина квартиры, нет никого, беру гитару. Мне вспоминаются песни Sex Pistols, я вижу, как Вишес вбивает в себя баян, я знаю, что рано или поздно я пойду всё той же дорогой, скользкой, односторонней, кривой. Я зарубаю парочку аккордов, и в голове рождаются слова, я напеваю песню про дороги, про белые и скользкие, про грязные, про мрамор над душой, про то, как распадается личность, когда она под гнётом государства, я говорю о том, что нас толкают к той дороге, с которой не свернуть, которая ведёт под мрамор. Я завершаю песню яростным напором ре-минора. Я точно знаю, что запомнил песню, я вечером её всю воспроизведу, возможно, только переделав окончание. Ввалилась пьяная толстушка, она упала, но не уронила пластик с пивом, я взял бутылку и открыл её, я вылили пену на испорченный, почти разрушенный «могикан». Она очнулась и заплетающимся языком твердила, что влюбилась в меня, она звала меня «милый», она копалась у меня в ширинке. Я ни на миг не возбудился, мой член не встал, возможно, что точно так же было ночью. Мне всё равно, мне на неё плевать, тем более, после «милый», мелкая дура. Я пью пиво, а она теребит вялый член, она чувствует себя нужной, полезной, наверное, она считает, что очень сильно мне нравится. Ничего похожего, просто мне надо было где-то отвиснуть, просто я потерял ключи от дома, а ночевать под дождём в парке или у Кислого на хате, похожей на помойку, мне дико не улыбалось. Девочка делает успехи, я чувствую, как приливает кровь, я вижу, как заходила голова её вверх-вниз, я даже чувствую приятное в паху. Давай, детка, давай, доставь себе удовольствие, прикоснись к вечности через мой член, быть может, тебе после этого удастся выбраться из трясины, в которой ты всё больше увязаешь. Ещё чуть-чуть и ты почувствуешь, как мир тебя не любит весь, а не только школа или родители. Ты выкуришь первый косяк или вмажешься герой, с тех пор ты будешь распадаться на мелкие части, как это делаю я. Я всю жизнь протестую, я против всего, я даже против себя. Я знаю только Exploited, я знаю только Sex Pistols, Offspring который закончился вместе с Американой, Green Day, White Lies… Всё остальное только видимость, всё остальное только тропы к распаду. И завтра я сделаю второй шаг к нему, он будет длиться ещё лет пять, у меня пока есть время. Завтра мне исполнится двадцать восемь, завтра я встану на скользкую дорогу, я знаю, что с неё я не сверну, и это убьёт меня прямо в тот же миг. Прикольно, я буду как зомби, вроде бы тут, а вроде и нет. Я выпил ещё три глотка пива, я посмотрел на бунт пены внутри и понял, насколько я заблудился, насколько я распался на части, человек не может ни во что не верить, иначе он просто исчезнет, пропадёт. Его личность распадётся на звёздную пыль, а та превратится в дороги, по которым пройдут сапогами. Но я лучше буду дорогой из пыли, чем стану тем самым сапогом. В этот миг, я почувствовал, как из меня извергся разряд, девчонка поперхнулась и закашляла, она упала на пол и кашляла, брызгая моей спермой. Я смотрел на эту сцену, и мне захотелось разбить этот мир прямо сейчас, где-то закралась фатальная ошибка. Но у меня есть ещё несколько лет, пустых, безнадёжных, пяток нескончаемых лет, до тех пор, когда я распадусь на пыль. А сейчас я просто оглянулся на период полураспада, своего полураспада.

2009 год