Читать книгу "Людей больше нет"

Сова

Сегодня ночью кончится зима. Уже темно и за окном холодный снег не хочет умирать, но вскорости придётся. Все рано или поздно умирают, и даже Боги умирают, обычно по воскресеньям. Он разглядывал лес, оставаясь в одиночестве, запрятавшись от холода в своей любимой комнате с видом на подъездную дорогу, терявшуюся в чаще леса, из которого на него смотрели два горящих глаза. Сова, подумал он и стал разглядывать две ярких точки, вспоминая свою молодость, свою жестокость и стихи. Дом пуст, конечно, если не считать рабов, что ждут, когда в ночи вдруг скрипнет дверь и чёрный человек-тень скажет: «Вставайте, пройдёмте с нами». А после будет всё кончено, и оборвётся никчёмная жизнь, потому что так надо. Людям доверять нельзя, особенно таким.

Мёртвая тишина ворошит странные воспоминания из прошлой жизни, а совиные глаза из леса, словно фары, освещают их новым светом, другим, не похожим на правду, таким далёким, и кажется, что нереальным вовсе, и кажется – чужим. И эта тишина так схожа с тишиной в горах, когда ты смотришь в пропасть, когда так хочется полёта, когда вокруг лишь горы, небеса и травы. Да где-то в небе мёртвый Бог, как он понял тогда, в девяносто четвёртом. И тогда не было мечты выше неба. Было только шевеление овец, где-то там, у подножия гор, и рассказы старых чабанов, и осознание того, что жизнь этих людей пуста, как без вина кувшин. И появилось твёрдое решение, не становиться пастухом овец, а быть сильнее обстоятельств и выше тех, кто смотрит свысока, брезгливо щуря серые глаза и сабли их блестят на площадях. Но жизнь жестока и коварна, он всё же стал пастухом, но теперь он знал, что иначе с ними нельзя, с этим стадом ухватившихся за призрака овец.

И он услышал, как в лесу глухо ухнула сова, словно что-то предвещая, как будто что-то говоря. Он видел, как упала с неба серебром звезда, он вспомнил долгие сибирские морозы и то, как пробивался к небу, тогда ещё веря во всё, что узнал, что ему рассказал его наставник, он всё ещё мечтал быть благородным, как герой Казбеги. Но невозможно оставаться человечным, когда перед тобою сверхзадача, когда ты чувствуешь момент, который может больше и не повториться, который может ускользнуть. И ты останешься всего лишь винтиком в системе, всего лишь исполнителем чужих, неправильных идей, придуманных народом, который был виновен в том, что убивал богов.

Раздался громкий телефонный звонок, в соседней комнате, но он не шелохнулся, сегодня ночь, когда все дела не важны, сегодня ночь, когда он подавляет слёзы от воспоминаний. Однажды вечером, когда слетали листья, он вдруг подумал, что давно уже он не писал стихов, и позже, в Лондоне он вспоминал о том же. Телефон в соседней комнате умолк и снова воцарилась тишина, и снова мысли об упавших звёздах вернулись, чеканя в памяти их имена.

Сова переместилась на другую ветку, с еловой лапы осыпался снег, как тогда, жаркой июньской ночью, когда он не мог поверить в то, что ЭТО случилось, а он не успел, как следует вычистить стойла и выучить новых овец. И тогда он прятался сам от себя в течение трёх суток, тогда он думал, что можно сделать. И тогда он стал ещё закалённее и ещё сильнее. Тогда он стал ещё холоднее и беспощаднее. Беспощаднее даже, чем тогда, в середине тридцатых. Потому что он ошибаться не мог, потому что могли ошибаться только другие.

Однако недавно он где-то всё же ошибся, он понял это только вчера, но возможно ещё не всё потеряно, возможно, ещё удастся всё исправить, только надо быть жёстче, надо быть крепче. Они приедут сегодня, все четверо, они наверняка уже что-то задумали. Он воспитал опасных подчинённых, они теперь уже не помощь, теперь они – угроза. А угрозу нужно устранять, не считаясь ни с количеством жертв, ни с тем, кто эти люди. Однажды, он уже это доказал, в конце сорок второго года.

Одного ему было жаль – это те, кто уже не вернётся, по собственной воле, или по воле судьбы. Те, кто был рядом с ним долгие годы, а после превратились в память или стали удаляться, как самолёт от взлётной полосы. Их прогонял страх или что-то ещё. Но он всех их помнил, даже тех, кто играл с ним на задворках Гори, кто смеялся вместе с ним, в училище и кто воспитывал свой революционный дух в семинарии, месте с ним, помогая ему встать на истинный путь, а не возвращаться в небытие чабанов. По ним он лил слёзы, по тем, кто уже никогда не назовёт его «Коба», кто не попросит прочитать его стихотворение и не скажет потом, что поэты сильнее художников, и кто не обнимет его, как брата.

Сквозь еловые ветви стал пробиваться свет фар, это они. Сегодня кончится зима, сегодня будет таять снег и будет новый виток в его жизни. Чёрные машины уже подъезжают к воротам. Он видел, как, взмахнув крылами, вглубь леса улетела сова, на прощание, встретившись с ним взглядом и гулко ухнув, возможно, о чём-то его предупреждая. Он ещё подумал, что чем-то на неё похож, он спал днём, он видел сквозь тьму, он был так же умен,… а ещё Сова можно прочитать как Коба.

Он вытер навернувшиеся слёзы, взял трубку и пошёл из комнаты, навстречу тяжёлым гостям, он думал, о том, когда же умирают боги, и кто же низвергает их.

17 апреля 2008 год

VOLVO

Шины шумят, проносятся мимо деревья, дома, мелькают белые линии на асфальте, играет радио, стучатся в окна насекомые, размазываясь в бесполезной смерти камикадзе. Держать руками руль, давить педали, слушать музыку о таких же, как я сам. Иногда я не знаю где я и откуда еду, и куда. Тогда я смотрю по сторонам, я изучаю леса, смотрю в небеса, читаю названия деревень, городов или улиц, пытаюсь вглядываться в людей, если таковые есть вокруг, иногда мне даже приходится останавливаться, и спрашивать где я нахожусь. Жаль, что никто не знает, куда я еду, жаль, что многие даже не представляют откуда.

В тысячный раз, пережёвывая одну и ту же мысль, в миллионный раз, виня себя за сделанное, в миллиардный раз, раскаявшись и вытерев слезу, я торможу, я останавливаюсь и, не заглушив мотор, выбираюсь из грузовика, я ветошью протираю фары, плюю на обочину и долго-долго смотрю в небеса. Наверное, я надеюсь найти там ответ, наверное, я жду, что меня там, наконец, услышат, меня там, наконец, поймут, простят, отпустят. Когда-то я ходил пешком, тогда было проще, тогда вокруг было много интересного, неведомого, не открытого. Тогда передо мной открыты были все дороги, тогда я наслаждался карой, тогда она казалась шуткой и неправдой. Менялись пейзажи, менялись лица, люди и сандалии. Солнце светило, и дождь проливался с небес, мне звери уступали дорогу, мне люди тыкали в лицо.

Потом пришла эпоха хиппи. Я натянул повязку, я дул и видел мир иным, я в ружья пихал стебельки ромашек, я летал в поднебесье, я плыл над морями, я чувствовал облака под собой. Мир был прекрасен, пока не кончалась радуга, пока не лился снова дождь, пока не приходил, без стука и без приглашения абстинентный синдром, пока мир снова не казался серым и пустым, когда мне надо было начищать ботинки и идти. Я не могу оставаться на одном месте более чем на сутки, и лишь иногда, в рождество, я могу передохнуть целых три дня. Это прекрасное время, я чувствую, как отдыхают все мышцы, как расслабляется мозг, как точит печень алкоголь, как лезет в голову тот миг, когда в голове случилось помутнение, когда… Я ненавижу это вспоминать, потому что, всё должно было быть не так, потому что я совершил ошибку, я всё не так истолковал, не так всё понял, я что-то, где-то упустил. Тогда мы были все наивны, тогда мы были все чисты, что видели, то и воспринимали, мы не умели думать, тогда мы этому только лишь учились, и наказывать нас за это и теперь мне кажется несправедливым, тем более так. Чёрт, быть может, это я виноват в таком его дальнейшем поведении? Быть может, после того происшествия ему и сорвало крышу, быть может, он тогда и начал терять контроль над собой, и собой тоже… Потопы… Сера…

А теперь, что теперь? В нас что-то изменилось? Наверное, ведь нас становится всё больше, нас уже больше чем ангелов, уже давно больше, однако, мы пока не восстали против создателя, как это сделал в своё время Сатана. Быть может мы умнее. Быть может, нам лень, быть может, у нас нет такого лидера, как Сатана, быть может, мы просто не знаем, как до него добраться, чтоб низвергнуть. Но скорее всего, нам просто пофиг, и на него, и на себя. Я не про каждого в отдельности, я про человечество в целом, коллективное бессознательное – основа вселенской истины, гораздо сильнее индивидуального сознательного. Не знаю, кто во мне открыл все эти чакры, кто пустил в меня потоки мыслей, марихуана или Будда, не помню какой, но точно не Шакьямуни, с тем я не был тогда знаком, я ходил тогда, совсем по другим дорогам, совсем в других краях. Тогда мы сидели на вершине горы и он мне что-то говорил о нирване, о просветлении и прочем, а я смотрел на снег, на то, как сверкают снежинки, и думал, что меня уже никакое просветление не спасёт и не освободит. Тогда я чуть не повздорил с ним, с тем Буддой, не помню каким, но точно не Шакьямуни, я чуть не влепил ему пощёчину, но вовремя остановился. А он лишь улыбнулся и сказал мне, что первый шаг я уже сделал, осталось самое простое – пройти весь путь. И тут я чуть было не ударил его кулаком, но снова сдержался, руки мои тряслись, сердце моё билось так часто и гневно, что кровь уже перегревалась в венах. Я спускался с горы по бесконечной тропе, я шёл до подножия несколько дней, не ел, не пил и не спал, всё пережёвывал и мусолил то, что произошло там, наверху, всё думал и сердился на Будду, не помню точно какого, но точно не Шакьямуни. А когда я пришёл в хижину, где мне принесли рисовую лепёшку и плошку риса, с маленьким рыбьим хвостом, где меня уложили на ночлег, я успокоился, смотря на звёзды сквозь миниатюрное окошко. Я снова вспомнил слова Будды, я вспомнил, как дрожали мои кулаки, как билась кровь в виски, и как спокоен был Просветлённый, он ведь всё знал! И тут я понял, что он хотел мне сказать! Блин, почему им надо говорить загадками или косвенно, почему им не сказать всё прямо? Наверное, в этом и есть основная мысль обучения. Хорошие парни эти Будды. В ту ночь я не мог усидеть на месте, я всё бродил по комнате, бубнил и бил себя по лбу. В конце концов, я вышел и пошёл, мне ведь оставалось самое простое – пройти всю дорогу до конца! И я снова пошёл.

Теперь я езжу на грузовике, ничего не изменилось, только дороги стали асфальтированные, да вдоль дорог стоят кем-то брошенные Музы. Энное количество монет и ты получаешь порцию греха. Интересно, тот грех при этом делится пополам, или умножается на два? Наверное, это неважно, но вообще-то, грех пополам не делится.

А иногда, в особо тёмные ночи, когда мне не уснуть совсем, когда в глазах лишь мрак и холод, когда вокруг такая тишина, что можно слышать, как мечутся по свету души, я вижу бедных агнцев, блеющих под полною луной, я слышу вопиющий глас из-под земли. Он вопрошает, а я не знаю что ответить, я в страхе голову держу и затыкаю уши, я чувствую дрожь и мне холодно, пусть на улице даже все сто двадцать два по Фаренгейту. Тогда мне кажется, что все, что я знаю, всё, что я видел – неправда, мне кажется, что руки мои в крови, а я не пастырь брату своему. Вот-вот нагрянет он и задаст вопрос.

Я забираюсь в шведский грузовик, за моей спиной фургон, полный овечьих шкур, мне нужно проехать ещё много и много километров, главное, чтобы не стёрлись шины. Раньше я менял башмаки, теперь меняю колёса, а, в общем, ничего особо и не изменилось, всё так же скитаюсь, всё так же знамение во лбу, чтоб знали кто я, чтобы не убили, всё те же люди, страсти, та же бесконечность. И лишь иногда мне кажется, что я уже могу увидеть конечный пункт своего пути, я могу усмирять гнев, я не подвержен больше ревности, я даже и не обижаюсь на него, придумавшего мне всё это. Не знаю только, смогу ли я как-то жить теперь без этого, если всё же дойду до конца. Мне кажется, что и он сам не знает, что теперь делать со мной, если, конечно, он ещё про меня не забыл. Я завожу мотор, урчит приятно дизель, сцепление и передачу первую включаю, далека ты ещё, Каина дорога.

14 мая 2013 год

Гроза

Пока не грянул гром, я вышел на дорогу, я шёл, переставляя ноги, словно раненая птица, подпрыгивая и вихляя, я шёл, стремясь добраться до пристанища ещё до дождя, ещё до грома, первых молний и воды. Над головой нависло что-то фиолетово-свинцовое, как заболевший мыльный пузырь, я чувствовал, как небо грозно нависает надо мной, как небо мне грозит руками, как пальцами грозит, мне небо угрожает! Переставляя ноги по дороге, я слышу, как за поворотом едет легковой автомобиль. Я голову схватил руками, я прыгнул за обочину, в канаву, я притаился, подождал, пока они проедут, я чувствовал, что небо надо мной смеётся, оно хрипит и крутит пальцем у виска, оно ждёт не дождётся страшного момента, когда я под его кислотными, огромными, как груши каплями, вдруг стану просто лужицей кипящей крови, а может быть, не будет и того.

Пока не грянул гром, я вылез из канавы, я отряхнул одежду, пораненную ногу осмотреть я не успел, мне слышен был суровый шум за лесом, уже вот-вот начнётся страшный суд, уже вот-вот всё станет с ног на голову и с головы на зад. Я слышу, как за горизонтом пали капли, я вижу, как блестят клинки, я знаю, что сегодня всё решится снова. Я снова ковыляю по дороге, ещё чуть-чуть, ещё немного, я пока успею. Но небо! Чёрт возьми, я прямо чувствую, оно уже свисает прямо над затылком, оно мне дышит смрадом прямо в темечко и тихо ухмыляясь, подгоняет тучи. Сейчас четыре дня, но освещение как в десять вечера, или того позднее. Небо не отступит, небо не спасёт.

К липким рукам прицепились листья и грязь, я смотрю на ладони, пытаясь понять – это что-то, что было раньше или то, что уже началось, если это уже началось, то когда, и почему я всё ещё жив, почему я не горстка пепла, почему не лужица серой массы, почему я ещё понимаю, что я – это я, почему всё ещё? Тучи уже прижимают меня к земле, тучи уже не дают мне дышать, выжимают с меня капли пота, впрочем, пот выжимают давно, уже километров пятнадцать, уже несколько часов, тучи всегда наготове, тучи – дозорные неба, они тебя везде заметят, они тебя всегда предадут. Я сворачиваю с дороги, асфальт мне больше не помощник. Я пытаюсь идти напролом, так больше шансов, что тучи не упадут на меня окончательно, так больше шансов, что я оторвусь от них, пока, хотя бы на немного. Мне хлещут по лицу коварные ветви деревьев, мне бьют по ногам кусты, я наступаю на грибы, я слышу, как уже в минутах от меня, всё разъедает кислота, кошмар всё ближе, всё ближе тишина.

Пока не грянул гром, я верую, что я ещё спасусь. Мне некогда читать молитвы, да, откровенно говоря, я знаю, что и некому. Я видел, как зелёный дождь, из неба цвета тухлого мыльного пузыря, растворил собой Его, того, кто всё слышал и видел, того, кто всё знал, того, кто держал на моей душе длани, кто охранял меня и берёг, того, кто оставил меня, когда дождь цвета хаки убил его, разнёс в клочья. Потом злое небо кричало что-то на мехри, и снова рыгало огнями. А после случилось всё то, что случилось, мир стал ужасным, как в кино, мир стал кровавым и гнилым, без Бога и без памяти, весь мир становится одним большим кошмаром, сегодняшним, вчерашним, постоянным.

Уже так близко избавление, уже немного и убежище спасёт, я чувствую, я знаю. И слышу, как ругается небо, оно себя заводит, как боксёр перед боем, как мина-лягушка перед последней секундой… Я встретил глаза… Я замер, я взялся за нож, я чувствовал, как пульсирует рана в ноге, я знал, что с неё течёт кровь. Знал это и хищник в норе, знал, ибо глядел на меня красно-жёлтым взглядом голодного зверя. Я слышал, как уже стучали капли кислоты по нежным листьям, я слышал их шипение, я знал, что скоро мир умрёт, я знал, что мне удастся выжить, если только…

И я увидел убежище! Оно было точно в обители этого зверя, я понял это, когда он моргнул, он сделал это азбукой Морзе, он подал мне знак. Я взял свой верный нож, над головой его поднял, блеснуло лезвие, и из своей спасительной обители вдруг выскочил четвероногий, рыжий предок пса, или не предок, но четвероногий, рыжий. Он убежал, и я не бросился вдогонку, я знал, что через несколько минут он превратится в грубые останки, он станет только памятью во мне. Убежище оказалось тесным, я еле поместился внутрь, я еле внутрь затащил себя и свою раненую ногу, я закрыл глаза и я услышал, как сурово грянул гром. В голове пронеслось: Рабка Халла, потом какие-то бабочки, космические корабли и пули, пули, пули.

Рабка Халла – кто это, кто эта женщина, наверное, та Мать, которая родила этот мир, которая родила бесов, что сожрали Бога…

Во тьме сверкали молнии, и мир превращался в цветастый фарш, в пёструю начинку вселенной, я чувствовал, как кислота съедает землю, я знал, что этот храм подземный мне дарует жизнь. Я видел прошлое – не каждому дано. Я помнил, я пока что помнил. Я помнил, как её я встретил, я помнил знак, что дан был свыше, я помнил то, как оглушил её по темечку, во время романтической прогулки, и долгие часы, что уносил её я в лес. Я вспомнил, как я резал её горло и из него со стонами выскакивали бесы, я помню, как в руках моих блестела падшая звезда, как на груди горел какой-то орден. Я помнил, что она была оттуда, где господствует тот самый страшный Бог, которого мне попытались вжечь под кожу, в голову, в мозги. И вспомнил, что она не виновата, я вспомнил потому, что я сейчас в норе, иначе мир не превратился бы в ничто, иначе мир не стал бы выжжен серой. Но это моя миссия – искать ту Мать, что породила тех, кто нарядившись в хаки стал дождём, кто под прикрытьем флага из зелёных туч, сжёг кислотой того, кто знал, того, кто ведал, кто оберегал и не давал пропасть в пучине. Того, кто был со мною рядом и держал меня в руках. Он умер – я рассыпался на части. Он умер – я разлился. Он умер – я сошёл с ума.

И тут произошёл флешбэк. И с глаз моих, и с памяти, вдруг пала пелена, я вспомнил всё, с начала, до конца. Я вспоминаю, что она была уже не первая, я вспоминаю, что она уже не первого десятка, я вспоминаю, что во мне играет злость, я вспоминаю, что когда-то мир был не такой, я вспоминаю прежний мир. Я вспоминаю марши и зачистки, я вспоминаю солнце над горой, а после плен и долгие гнилые ночи, и смерть, и трупы без голов. И в эти страшные минуты, я, выкатив глаза, дрожу, я всматриваюсь в темноту и сам себя боюсь. Я чувствую в своих ладонях землю, я чувствую, как я ломаю пальцы, я чувствую, что я уже не я. Как раз, когда гремит гроза. Ещё я вспоминаю возгласы Аллах Акбар, и это значит то, что это значит, а вовсе и не Рабка Халла, а это значит, что Матери нет. Это значит, что напрасны все жертвы, это значит, что я – свой собственный кошмар, это значит, что всё есть неправда. Я понимаю это только лишь тогда, когда гремит гроза. А это значит, что сейчас гроза.

4 сентября 2008 г.

Абсолютное зло

Третий день уж светит солнце, скоро вечер, скоро жизнь! Сергей шёл быстро, шагами человека ростом метр восемьдесят семь, подпрыгивая, нетерпеливо поправляя кепку. Сосредотачивающийся город, посредством человеческой природы готовится к священнодействию со стороны людей, для очищения души и для порядка мыслей, для качества и скорости принятия решений, для избавления и искупления во имя! Сменяются подъезды, номера домов, уже всё меньше на дорогах авиамобилей, скучающих не встретить, безразличных нет, есть радость вечера и мышц крутое напряженье. Считает Сергей людей, кому-то подмигнёт, кому-то головой кивнёт, а вот ему показан средний палец, ну что ж, он улыбнулся и продолжил путь, запомнил палец, запомнил взгляд, запомнил тёмные кудряхи. Вот парадная, с номером шесть, здесь на последнем этаже живёт старинный друг – Антон Петрович. Девяносто ступеней, как шаг мелкий в небо, такой ничтожный и такой неимоверно сложный, такой простой и тысяче повторенный сегодня. Приложен палец на звонок, касаньем слабым, на сенсорный экран, раздался звук звонка, сегодня Шуберта отрывок. Ах, старичок Антон Петрович! Вот он идёт, бросает взгляд в экран и от сетчатки глаза открывается замок. Дверь распахнулась, добро пожаловать.

Здравствуйте, здравствуйте, Сергей, заждался Вас уже, проходите, чайку? – Добродушная улыбка воссияла на лице хозяина квартиры.

Доброго вечера Вам, Антон Петрович, как самочувствие Ваше? Не хвораете ли?

Спасибо, Серёженька, пока здоров, пока в силе! – Антон Петрович продемонстрировал вполне ещё большой и крепкий бицепс.

Это хорошо, сегодня будет весело, возможно даже, веселее, чем обычно. – Они прошли в просторную гостиную, и Антон Петрович удалился за чашками и чаем, вернулся он мгновенно.

Прекрасно, дорогой друг. Угощайтесь.

Антон Петрович аккуратно разлил по чашкам горячий цейлонский чай, который ещё только утром пересёк границу родины и был рассыпан, опрятно запакован и привезён в открытый социумный супермаркет. Аромат распространился по комнате и золотистый напиток так и просился попасть в желудок, полупрозрачный пар, отрываясь от тяги воды, принимал изящные формы и напоминал о Валерии, такой молодой и красивой. Ещё он был похож на манящие пальчики Веры. Мужчины взяли в руки чашки и, пригубив, продолжили беседу.

А сколько времени у нас?

Помилуйте, Антон Петрович, уж скоро шесть, стало быть, всего-то три часа.

Эх, чёрт возьми, а мне бы ещё парочку… – глаза старца сосредоточились в пространстве, и он принялся за перебор возможных вариантов.

Антон Петрович, никак нельзя задерживать на пару часиков, иначе никакого интереса. Да и останется ли кто-то через два часа? – Сергей был немного обижен. – Работа – это непременно важно, но забывать о традиции… это безнравственно.

Хм… даже вот так?

Конечно, так недолго и вернуться в хаос, знаете ли!

Не кипятитесь, Серёжа, я вовсе не собираюсь игнорировать веселье, я просто думаю, что чуточку задержусь, на самую ничтожность. Давайте так: сейчас мы с Вами допиваем чай, вы позвоните всем нашим и они придут ко мне, потом, уж в без пятнадцати девять мы и выйдем на главную площадь. Как Вам идея?

Антон Петрович, это же больше трёх звонков, вы что, забыли правила? Да и в это время поздно будет уже, хороших мест не будет, всё займут, придётся в стороне ютиться.

Ах, чёрт возьми, совсем старею! – Антон Петрович хлопнул себя ладонью по бедру.

Вот-вот. – Сергей откусил кусок печенья и сделал маленький глоточек чая.

Тогда вот так: Вы пройдёте по всем адресам, уж, коль у Вас такая миссия, а в полдевятого мы встретимся возле ворот. Я чуть потороплюсь и наверняка успею к половине девятого.

Мммм.… Ну, хорошо, только не опаздывайте, нам будет не хватать Вас.

Ну что Вы, Сергей, я прямо сейчас поставлю будильник.

Антон Петрович взял в руки будильник и демонстративно набрал нужное время, затем прослушал сигнал о том, что будильник настроен на частоту главных часов страны и сработает с точностью до одной миллионной секунды.

Ну вот, а теперь я удаляюсь в кабинет, чтобы продолжить изыскания в области модуляции квантов сознания. Интереснейшая работа! – Антон Петрович всплеснул руками от восхищения и встал из уютного кресла.

Вау! Можно будет почитать?

Лучше приходите двадцать восьмого сентября на открытую защиту диссертации. Там и послушаете и увидите множество иллюстраций и мнения выслушаете. А сейчас, позвольте откланяться, иначе не успею к назначенному времени. – Антон Петрович козырнул Сергею и скрылся за створками дверей кабинета.

Сергей не торопясь, допил свой чай, дождался информации о том, что наступило ровно шесть часов вечера, убрал в посудомоечный агрегат посуду и тихо, чтобы не мешать Антону Петровичу вышел за пределы квартиры.

Снова сотня ступеней, снова дверь из стекла, снова солнце, что плавно стремится к закату. Людей всё больше, улыбки всё шире, мобилей всё меньше. Сегодня вечер низких каблуков и стриженых ногтей. Сегодня разрываются сердца, и напряжённо движется по венам кровь. Двенадцать минут нетерпения и точно такая же дверь, как в доме, где пишет сейчас диссертацию бывший наставник, а после хороший и добрый друг, такой же, как Витя, такой же, как Мелвин, такой же, как Никита, такой же, как Стив, и лучше, чем Дмитрий Степанович, тем более, лучше, чем Даня. И между тем, палец прижат на экран, где домофон типа «Кузя» выслушивает, кто и к кому приходит, и с целью какой, и сколько примерно пробудет. Конечно, это всего лишь, чтоб проверить данные о человеке, путём сличения отпечатков, и это нигде не запишется, но всё же, всегда неприятно иметь дело с этими штуками. Вдруг всё же есть тотальный контроль?

Открылась дверь и можно взбежать по ступеням, но только сейчас нужен двадцать четвёртый этаж, а силы ещё пригодятся, ох как пригодятся сегодня силы. Магнитный лифт братьев Снеговых несёт Сергея на нужный этаж, попутно прокручивая рекламу газировки, а после напоминая, что сегодня суббота и в девять начало. Проходит в открытую дверь Сергей, Его встречает старинный товарищ по школе ещё, Витя. Рукопожатия, порция сока и шёпотом приглашение в комнату.

А что шёпотом? Заболел? – Обеспокоился, было, Сергей.

Нет, просто я слушаю тишину.

Сергей прислушался, и вправду, в этой квартире не было ни звука, обычно слышится присутствие жизни, какой-нибудь техники, шорохи сквозняков и мерные тики часов. А здесь абсолютная тишина, казалось, что даже не слышно собственных звуков, дыхания, скрипа костей…

Они простояли в прихожей, без движения и почти не дыша, где-то три с половиной минуты, после чего Виктор резко задал вопрос, от неожиданности Сергей испугался и вздрогнул.

Ты что один?

Тьфу! Ты чего так пугаешь? – Сергей схватился за грудь.

Вот этот момент я больше всего и люблю… – Витино лицо расплылось в блаженной улыбке, и полузакрылись глаза, – ты растворяешься в тишине, становишься частью пространства «ничто», тебя окутывает нега вселенной и лёгкость небытия, тебя растворяет тишина, и отсутствие мира кажется недостающей частичкой нирваны. И в этот миг, когда нет ничего, ни любви, ни страха, ни веры, ни даже молекулы бытия, когда нету ни чувств, ни разума, ни перемен, врывается нагло голос. И голос сей создающий, ибо моментально появляется всё, всё то, что было потеряно в тишине, что смыто лёгким прикосновением пустоты. Это как Божий глас. Собственно, так и была сотворена Земля, просто кто-то от страха забыл весь свой мир и увидел другой, тот, в котором мы сейчас живём.

Ага, – саркастически и уже вполне придя в себя, произнёс Сергей, – может всё же, пройдём?

Так я не знаю, что ты встал, как вкопанный, заходи уже. – Витя хлопнул Сергея по плечу и улыбнулся как старший брат.

Они вошли в небольшую комнатку, сплошь заставленную всякими статуэтками, какими-то хрустальными шарами, то тут, то там стояли или были прикреплены к стенам палочки благовоний. На правой от входа стене висела карта тибетских гор, во всю стену была карта.

Земля, говорит, так возникла!

А как она, по-твоему, возникла? – Витя всё ещё ухмылялся.

Как, как, известно как.… Летало что-то где-то, а потом как бабахнуло…

Ха! Известно говорит! – Витя давился от смеха. – Ладно, Ломоносов, ты чего, говорю, один? Где Антон Петрович?

Сам ты Ломоносов, Антон Петрович занят до полдевятого, придёт прямо к воротам у площади.

Круто, сока ещё хочешь?

Свежий есть?

Обижаешь, брат. Какого тебе? Сразу говорю, больше есть, чем нет. – И погрозил Сергею пальцем.

Тогда киви с мандарином, сорок на шестьдесят и сверху дольку лимона.

Так я и знал! Холодненький есть, специально для тебя.

Витя направился в кухню, когда раздался сигнал телефона, нотами Брамса оповещающий о соединении. Вернувшись и отдав Сергею сок, Витя снял трубку и тихо шепнул «Алло». Недолгая беседа, недолгие мимические корчи, короткое «Пока» и аккуратно на рычаг упала трубка.

Надеюсь ничего серьёзного?

Сергей насторожился. Если ничего серьёзного, то почему звонят по телефону? Ведь сегодня можно позвонить всего лишь три раза, и вот, кто-то использовал как минимум один звонок, чтоб позвонить Вите. Нет, конечно же, нарушив правила, можно звонить, хоть пятьсот, хоть тысячу звонков, но никому, конечно не охота платить штрафы и получать в досье записи о нарушении правил, мало ли что. А служба надзора не дремлет.

Да всё нормально, только… – пауза была недолгой, – … я, наверное, сегодня тоже задержусь. Ты не обидишься? А то, пошли со мной?

Ты издеваешься? Мне ещё к людям идти, а ты меня куда-то приглашаешь! Что сегодня за день такой?! – Сергей громко стукнул стаканом о стол, и тут же ему стало стыдно за это.

Точно! Давай я тоже подойду к воротам в полдевятого? Мне очень надо.

Мммм… Ладно, что с вами поделать. Тогда я пошёл.

Ага, встречаемся в полдевятого у ворот. Я приду даже раньше.

Друзья прошли в прихожую, где попрощались и ещё раз договорились о встрече у ворот. Сергей не очень понял, как оказался на площадке двадцать четвёртого этажа, настроение было не лучшее, но всё же, жизнь была сегодня хороша, как будет хороша и завтра и послезавтра, и следующую неделю всю!

Магнитный лифт несёт его к земле, к дороге из асфальта и тысячам людей. Реклама отдыха на южном полюсе, какой-то новый ролик, такого он ещё не видел, затем четыре мраморные старые ступени и дверь прозрачная, как мир, слегка с туманностью, но чистая и лёгкая, как дым. Теперь семнадцать минут и два маленьких моста. И мимо пролетают лица, спешат и улыбаются прохожие и так. Патруль отсчёта времени уже готов для выстрела из пушки исторической, сегодня выстрел будет ровно в семь. То есть, уже через одиннадцать минут, если верить главным государственным часам, а им-то можно верить. Уж эти точно не обманут и не покажут лишнего и не укроют правды.

Мосты как параллели мира, не тянутся, не закругляются и вечно что-то ждут. Они соединяют берега, они рвут реки на куски, мосты как нервы граждан и неграждан. Сменяют чередой дома друг друга, на набережной меньше чуть людей. Сегодня всё не так, всё как-то скомкано и глупо, обычно здесь идут втроём и шутят и смеются в предвкушении и растирают о ладонь ладонь, и наполняют мышцы нетерпеньем. А вот и нужная и точно такая же дверь, как прежние, как большинство в этом городе. Скан-консьерж осведомился, куда направился Сергей и, проинформировав о том, что Мелвин вышел только что из ванной, напомнил, как найти нужную дверь. Четырнадцать ступеней вверх и семь шагов направо, дверь отворилась и громогласно объявила «К Вам пришёл Ваш друг – Сергей!» Затем, впустив гостя, дверь тихо закрылась, и щёлкнул замок.

Привет, бродяга Мелвин – сказал чуть грустно Сергей.

Здоров, Серёга, чаю хочешь?