Читать книгу "Людей больше нет"

Липкая память

Они не знали, есть ли они на самом деле, или всё, что они помнят – это только чей-то вымысел, осколки воспалённых фантазий, или просто невероятный сон. Они лежали под тёплым одеялом крепко прижавшись друг к другу, впиваясь пальцами друг другу в спины, они лежали закрыв глаза и каждый вспоминал свою прошлую жизнь.

Он не знал всей правды, он её просто не помнил. Сегодня он не спал всю ночь, сегодня яркая луна плелась по небу вовсе не спеша, она смотрела сквозь окно, в его открытые глаза и кажется, что насмехалась над его бессонницей и острым ощущением тревоги. Он закрывал глаза, чтобы не видеть мерзкое, холодное светило, но непреодолимой силой, его веки снова размыкались, а взгляд фокусировался исключительно на бледном лике луны. Так проходила та ночь, так проходила та жизнь. Он выходил из комнаты и бил по стенам саблей, в длинных тёмных коридорах пустоты отзывалось стальное эхо. И эхо резало его сознанье на клочки, на части, он выбегал на улицу и падал ниц перед луной, похожей, как две капельки воды, на Лидию, на наваждение и смысл этой жизни. Он опрокидывал сознанье и бил его по почкам и по рёбрам, всё тщетно, он безостановочно влюблён. Он обманут Богом.

Она вцепилась в его спину и уткнулась в грудь его, пытаясь вспомнить, что с ней было раньше, собрать осколки древней памяти в единое, никем ещё нетронутое, незыблемое и своё. Она пыталась воедино воссоединить обрывки фраз, обломки от воспоминаний и себя. Она до слёз пыталась встретить хоть крупицу маленькой надежды на то, что все, что они знают, есть неправда, а только кажущийся им обоим сон. Она шмыгнула носом и повернула голову, взглянула в лицо Владу, он лежал, закрыв глаза, и снова бередил воспоминания о той кошмарнейшей эпохе.

Они встретились вчера, точнее, за несколько часов до того, как оказались вместе, в этой вот кровати, в обычной девятиэтажке, с электричеством и газом, с горячей водой и телевизором, стоящем на комоде. Они встретились тогда и сразу поняли, что связывает их не только одиночество в огромном, перенаселённом мире, но так же и невидимая нить, в них сразу же зашевелилась память.

Он знал, что всё закончится кошмаром, он знал, что он не сможет просто так остановиться, он знал, что будет не спастись, и знал, что это всё уже однажды было. Был и дракон, был дьявол, и сын дьявола, и пронзающий, и плен, была и катастрофическая, безнадёжная любовь. Он открыл глаза и посмотрел на тонкие, скрюченные ветви липы, на капли серого дождя, на холод осени, на странный мир, который почему-то жив. И он её прижал ещё покрепче и почему-то снова вспомнил их далекую, и, кажется, что неземную встречу в Венгрии, вдали от дома и надежды.

И липкими обрывками их память, кажется, замешана на крови.

Средь шума дискотеки, в лучах сбесившегося стробоскопа, под действием ли алкоголя, или просто понимая, что иного нет, они друг к другу подошли.

– Привет.

– Привет, – ответила она. – Скажи мне своё имя.

– А что нам скажут наши имена? – Её ладонь накрыл своей ладонью, – Нам важно, что нам скажут наши души.

Они смотрели друг на друга, они потягивали из стаканов «Кровавую Мэри», они читали, что им говорили души.

И он сказал: «Пойдём, нам есть что вспомнить». И этой правде было ничего не противопоставить, как и в тот день, когда её он всё ж отговорил от пострига в монахини, от смерти тела и калеки будущей души.

Как парфирии.

Он сам не знал где вымысел, где правда, он потерялся в собственной природе, он потерялся в собственном себе, когда она его покинула, оставив одного на этом свете, когда в истории уже и так хватало белых пятен.

И если есть война, мужчина может позабыть и о потере. Но только не о ней, и только не он. А война… чем не лишнее оправдание? Тысячи кольев ждали своих жертв. Гвозди были вбиты в тюрбаны. Крысы лишались голов.

Она вздыхала и пыталась вспомнить их последнюю встречу, которой и не было, быть может. Она припомнила лишь только блеск металла и чужой язык, как кажется, турецкий. Она забилась под покрывало, так страх хотя бы не имел лица, так было проще бояться, так не наступала паника. Сейчас всё будет иначе, сейчас мир стал другим.… А стал ли?

Он посмотрел на белый потолок, он изучил, в который раз уж, трещину над головой, погладил её по голове и произнёс:

– Мы все придуманные люди.

– Мы не можем быть придуманными, ведь вот, мы здесь, в объятиях друг друга, – ответила она.

– Мы существуем только друг для друга, а для истории мы все придуманные люди.

– А разве нам так важно, что скажет о нас история? – Спросила она и пальчиками провела по шее.

– О нас говорит не история, о нас говорят люди.

– Нам важно, что про нас скажут люди?

– Сегодня нет, но как то будет завтра? – И он посмотрел в её чёрные глаза.

– Завтра мы уже ничего не будем помнить, а может быть и знать. Какая разница, что услышит история, какая разница, что расскажут люди, и кто кого из них обманет завтра?

– Мы можем занять места ангела и сатаны. – Сказал он и закрыл глаза.

– Главное, тебя будут по-прежнему звать Влад, а я по-прежнему останусь Лидия, и трижды рухнет мир, но мы друг друга будем находить каждый раз и в каждой эпохе.

Они обнимались крепко и жадно, как будто боялись потерять друг друга.

Однажды, холодной ноябрьской ночью, она проснулась и встала с ложа. Она подошла к окну и смотрела на рваное небо, сквозь которое, то тут, то там, просвечивали звёзды. Он подошёл к ней бесшумно, он накинул на её плечи шубу и обнял.

– Что случилось, Лидия?

– Мне кажется, что мне приснился сон, но вот сейчас я не уверена, что сны бывают такими… – она замолчала и поёжилась толи от холода, толи от недосказанного.

– Какими?

– Такими… липкими, как наша память, словно кровь.

– Ты видела кошмар? – И он поцеловал её в шею, там, где проходит ярёмная вена.

– Я видела нас с тобой, но мы были другими и мы вспоминали нас же самих, будто разом забыли всё то, что было.

– Мы с тобой никогда не забудем друг друга, Лидия.

– Влад Третий, ты меня любишь?

– Люблю, – ответил Влад Цепеш, и эхо пустого замка тысячи раз повторило это слово.

Провода

Рельсами линий убегают провода куда-то вдаль, я бреду по бесконечности, по белой, как ничто бесконечности. Во мне нет тепла, нет места ни снам, ни цветам, ни синицам, да нету, наверное, и журавлям хотя бы краешка неба, всего только краешка неба. И небо пропало, пропало как суть, осталась от него тоска пингвинья, да странный блеск упавших капель, я шарю взором по просторам бывшего неба, я ничего не вижу, я остался сам с собой, на произвол земли и солнца, на произвол своих сапог. На память я сорвал кусочек неба, ещё тогда, когда ушёл. Теперь в кармане есть кусочек неба, быть может, он меня спасёт однажды, быть может, вселит капельку надежды, быть может, выручит, быть может… Не тянет, небо не может тянуть к земле, небо только может поднять, обнять и вознести. Вот бы однажды и мне вознестись, только небо пропало куда-то, неба уже не видно, теперь неба больше нет. Оно плюнуло на нас, оно потерялось. Небо.

Но путь мой лежит, не собирается вставать и искривляться, он долог и нелёгок, почти что как от Питера до Мекки. И я столбы считаю, как часы. Высоковольтных проводов неправда ведёт меня в белую бесконечность, ведёт меня за горизонт, которого не вижу, в который я не верю. Шагами меряю тепло, остановиться – значит умереть, остановиться – значит сдаться, пропасть, погрязнуть в хлопьях снега, устать, застыть, замёрзнуть, потеряться. Как тысячи часов мне в голову стучат обрывки фактов, как тысячи минут мне в голову стучат снежинки, мне бесконечностью секунд по голове стучат обрывки чьих-то фраз. Я слышу голоса, но никого быть рядом здесь не может, я слышу, как стучат по проводам разряды тока, их треск сведёт меня с ума! Конечно, это если я в своём ещё уме. Конечно, если ум ещё хоть что-то значит.

И мириадами искр мне колют глаза чьи-то звёзды, и блесками глаз провожают убийцы. Здесь есть ещё кто-то? Здесь я один? Оглянулся и увидел вереницу следов, кто-то может и рядом, но со мной не идёт, наблюдает и тихо смеётся в пушистые рукавицы, жжёт слова в проводах и сверкает глазами, больше нет никого, только парами унтов моих отпечатки. И гул остывшего ветра, и вера, что всё не напрасно. Пустая, как пройденный путь, корявая, как первые слова, такая же остывшая, как спутник – ветер. Хрустит под ногами снег, пока ещё может, хрустит, пока ещё силы и смысл, которых всё меньше и меньше, которых уже не хватает. Которые потерялись уже после первых шагов, потому что всё остальное было потеряно раньше. И мне клюёт глаза пропавший смысл, мне режет слух тоскливый шёпот ветра, который тоже знает бесполезность, который тоже хочет что-то мне сказать, но в этом он не видит смысла. Не видит смысла, как и я, ведь смысла не было, и нет и, видимо, уже не будет.

Я иду закоулками снежной равнины, я цепляюсь остатками разума за провода, чтоб не сбиться, не потеряться в дороге. Я смотрю на разрезанную проводами имитацию неба. Я думаю о том, что мне осталось.

Только взяться руками за чёрные нити высоких вольт, порвать всё уставшее время, закончить процесс, остаться на месте! Всё пропало, уже не спастись, не дойти, не остаться, всё вымерло, всё вмёрзло в соль пролитых слёз, я по-колени в блеске мёртвых слёз, уже не выбраться из них, уже не стать самим собой, уже их не согреть руками. Руками, которые возьмутся за тяжёлые провода, несущие куда-то из откуда-то тепло, надежду, веру, жизнь. Кому нужна какая-то эфемерная жизнь, если нет никого, если только руины души, да разбитые снегом надежды. Звери сбежали в другие миры, птицы улетели на другие планеты, рыбы слились в параллельные сферы, а людей больше нет.

4 февраля 2009 г.

Соната

Музыка умерла. Она долго мучилась, билась в агонии и, наконец, умерла. Мы все сожалели об этом, особенно я. Я любил Музыку и, наверное, Музыка любила меня, точно не скажу, не знаю, но очень сильно в это верю, особенно сейчас. Я бросил горсть песка ей на могилку, вонзил в чернозём четыре гвоздики, похлопал по плечу композитора и двинулся прочь. Когда-то мы вместе слушали панк-рок, когда-то мы пели под гитару, а теперь я иду под осенними лучами подальше от кучки земли, из которой торчит деревянный крест, с выжженными датами её жизни. Я шёл, а в моей голове затухали мелодии Iron Maiden и Blur, потому что Музыки больше нет, потому что она умерла. Она приходила ко мне и включала новый диск, рассказывала про то, о чём слышит или просто молчала, глядя в окно, а потом мы с ней говорили о нотах и цифрах, о времени и вечности, о снах и бесконечности. Она пила пиво и быстро хмелела, смотрела в окно и хмелела, а после могла зарыдать, не то, чтобы не было на то причины, если хочешь рыдать, то причина всегда да найдётся, просто это всегда заставало меня врасплох, и не зная, что делать, я просто садился рядом и обнимал её за плечи. А над городом, тем временем, обычно, повисала ночь.

Но иногда она не приходила неделями, и я не мог найти себе места, срывая гитарные струны или кроша барабанные перепонки, я убивал своё время, я ждал, что вот-вот раздастся звонок, и она в телефонную трубку мне скажет, чтоб я поскорей открывал бы ей дверь, потому что она уже здесь, тащит пиво и пару пакетиков чипсов. И когда я уже с ней прощался, когда думал, что больше её не увижу, она приходила, давала мне в руки диск или просто стихи, и рассказывала, что случилось. Из её рассказов можно было составить целую книгу, но в те моменты мне было всё абсолютно неважно, я просто слушал её, я впитывал её голос – голос музыки. А потом она уходила. Она уходила к другому, она всегда уходила к другому. Был это один и тот же человек или разные – я не знаю, да и не важно это было для меня, важным было то, что она уходила к другому.

Когда она рассказывала мне про него, про одного и того же его, или про разных она тоже называла их «другой», возможно ей казалось, что так будет ближе к слову дорогой, а может, потому, что так их называл я, всё же я был не последним человеком в её жизни, она меня не любила сильно ранить.

Однажды я пришёл к ней в гости, и мы сидели на балконе, пили чай, она показывала мне свои фотографии и громко смеялась. Потом мы перешли на кухню, на улице уже становилось прохладно, она налила мне десятую, может быть, чашку, отличного чая и стала тоскливо смотреть мне в глаза. Во мне воевали стихии, и чашка дрожала в руках, я тайно следил за часами, надеясь, что вечер приблизится скоро, завянет жёлтое солнце, что буду я с ней до утра, я чувствовал, как разрывается сердце. Она всё молчала и мне всё смотрела в глаза. Потом она вдруг сказала:

– Ты знаешь, когда-то мы будем вместе, не знаю когда, но мне кажется, всё же я буду с тобой. – И по щеке провела мне рукой. Я больше мира не видел, с тех пор он стирался как сон.

Нас вывел из транса её отец – композитор, он сочинял музыку к сериалам, мультфильмам и средней попсе. В тот момент он затаскивал пьяного сына в ванную. Мне стало неловко и я порывался уйти, но Музыка меня остановила, она просила, чтобы я остался на часок, ещё хотя бы, она хотела посмотреть ещё в глаза, в мои глаза.

Потом к нам присоединился композитор, он пил без сахара горячий кофе, который был как нефть, по черноте и вязкости, похожий. Он говорил, что хочет написать симфонию, старается, что сил его хватает, а как ни посмотри, выходит только реквием.

– Наверное, это из-за того, что всё вокруг не так. Вот Пётр, сколько я его учил, вбивал в его мозги о музыке, о имени, призвании и о душе, учил его игре на фортепиано, а он – мне плюнул искренне в лицо, сказал что музыка не для него и пьёт как дворник. А мы – Гурилёвы – известный в истории род, мы сочиняли водевили, оперетты и сонаты ещё при императоре Петре, не первом, нет, при третьем. Мне так хотелось, чтобы дети продолжали дело, нашли что-то своё, хотя бы тот же рок, так нет, один как дворник пьёт, другая говорит, что музыка лишь только для того, чтоб слушать и ловить идеи. Мы измельчали, собственно, я тоже – пишу второразрядную музычку, которую противно слушать самому, пытаюсь извернуться, что-то написать, прослушаю и, кажется, что сочинил я поминальную молитву. Такая вот соната.

Мы расставались, и я думал – навсегда, мы вновь встречались, и я думал – насовсем.

Однажды она ворвалась ко мне в дом со слезами, в истерике металась и рыдала, я еле сдерживал её, потом, когда она немного успокоилась, когда апатия затмила стресс, она мне рассказала, что её «другой» сегодня умер. Он умер, но не так как все, он ехал по проспекту на своём бордовом Mitsubishi Lancer со скоростью примерно восемьдесят километров в час, и выстрелил себе в висок из пистолета. Проспект покрылся кровью и металлоломом. Я был зол на него, на Музыку, и на себя, я понял, что мы никогда не будем вместе, в тот день во мне порвалась окончательно последняя струна, осталась только капелька надежды, она таится, даже если ты в Сахаре или Гоби, она всегда есть где-то на задворках рваных душ.

Она ко мне всё реже приходила, смотрела в потолок, а не в глаза, бывало, гладила по голове и говорила всё те же рвущие меня слова, что мы когда-то будем вместе. Наверное, она так проверяла якорь, всё так же крепок он, или ослаб. Она пришла ко мне в конце апреля где-то, она была пьяна и говорила чушь, про небо что-то, про луну, про человеков, про зверей, про сволочей и сук. Она осталась на ночь, она была со мной, но где-то на другой планете. Наутро она ушла ещё до того, как я проснулся. Потом она пришла через два месяца, когда уже черёмуха цвела и пели птицы. Она сказала, что больна, зачем-то мне вручила кактус и ушла.

Потом ходил я к ней в больницу, она старела на глазах, худела, мало ела и каждый час ей делали уколы, она была похожа на подушку для иголок, смотрела на меня глазами полными тоски и часто за руку держала, а я прокручивал в мозгу слова о том, что мы когда-то будем вместе. Похоже, что не будем никогда. Я ей задал вопрос, не выйдет ли она за меня замуж, на что она мне улыбнулась и сказала:

– Быть вместе – не означает вовсе свадьбу, быть вместе – значит одинаково дышать, быть вместе – значит слушать музыку одним и тем же сердцем, быть вместе – значит вместе БЫТЬ! А то, что ты мне предлагаешь – иллюзия свершившейся мечты. Прости меня, выходит, что тебя я обманула.

Потом она умерла. Мы слышали, как она кричала, я и композитор, а брат её тогда спал дома пьяный, мы слышали, как она замолчала, издав какой-то страшный вопль, в котором мне послышалось «прости», а композитору «прощай». Когда из палаты вышел доктор, бледный, как бумажный лист, я понял, что иссохла капелька надежды, а композитор произнёс, что понял, для чего он сочинял симфонию, а получался реквием. Такая вот соната.

Май 2010г.