Текст книги "Три страны света"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tri-strany-sveta-132977.jpg)
Автор книги: Николай Некрасов
Жанр: Русская классика, Классика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 54 страниц)
– Телега, телега! – радостно кричали дети, подбегая к окну.
Полинька побледнела и закрыла лицо руками: В комнате было страшное молчание. Привязанный колокольчик уныло позванивал, когда коренная встряхивала головою. Безобразная Розка злилась и лаяла на телегу и особенно на ямщика, который дразнил ее кнутом. Карл Иваныч, дрожа всем телом, смотрел то на Полиньку, то на Каютина, стоявшего неподвижно среди комнаты с испуганным лицом.
– Шампанского! давайте пить и веселиться! – вдруг вскрикнул он и снова запел и завертелся по комнате.
– Где же вино? – спросила Полинька.
– В колодце у Доможирова… ла, ла, ла! – отвечал Каютин, напевая вальс Вебера и грациозно вальсируя с кисетом, который он держал за снурки, будто даму.
Все засмеялись.
– Зачем вы его туда кинули? – спросил Карл Иваныч.
– Ха, ха, ха! вот мило! как кинул? деньги заплатил, да кинуть! нет-с, я не такой! я его опустил, чтобы оно холоднее было.
– Я сбегаю принесу его.
Карл Иваныч побежал за бутылкой.
– Пока уложили бы чемодан и вещи в телегу, – заметила Надежда Сергеевна.
– Успеем, – беспечно отвечал Каютин, будто оставалось еще очень много времени, и, обратясь к Полиньке, тихо прибавил:
– Ну, Полинька, я уез…
И, не окончив своей фразы, он громко запел:
Вот мчится тройка удалая
Вдоль по дороге столбовой!
Но и песни своей он не кончил, а снова обратился к Полиньке:
– Палагея Ивановна, спойте мне что-нибудь.
– Вот что вздумали! я стану петь!
– Отчего же и нет? Ну, пожалуй, если не хотите петь, так давайте пить; вот и Карл Иваныч… а, спасибо! холодно ли?
– Вот вам! – ставя на стол бутылку, сказал Карл Иваныч.
– А бокалы? – спросил Каютин.
– Какие бокалы! вот стаканы! – отвечала Полинька.
– Ах, бокалы бы лучше! ну, да нечего делать, давайте хоть стаканы.
И Каютин с наслаждением начал обивать смолу. Все смотрели с любопытством и все жались ближе.
– Тише, не разбейте, – заметила Ольга Александровна.
– Не бойтесь! – гордо ответил Каютин, обрезывая проволоку. – Ну, господа, стаканы!
– Вот, вот!
И ему подали на маленьком подносе несколько стаканов. Медленно начал Каютин вытаскивать пробку.
– Не нужно ли штопора? – наивно спросил Карл Иваныч.
Каютин залился смехом… Пробка сама выскочила с треском и ударила в потолок. Все отскочили с визгом и криком: каждый боялся пробки, как ракеты. Каютин так растерялся, что отчаянным голосом закричал:
– Стаканов, стаканов!
Несколько рук протянулось к нему; шипя и искрясь, полилась влага в стаканы.
– Ах, уйдет! уйдет квас! – закричали дети, увидав, как высоко поднялась пена.
Разлив вино по числу присутствующих, Каютин взял стакан и сказал:
– Господа, за здоровье Палагеи Ивановны!
– Нет, нет, за ваше скорое возвращение! – сказала Полинька краснея.
– Да, правда! – сказали все остальные.
– Желаю вам счастливого пути! – сказала Надежда Сергеевна.
– Желаю вам денег, – подходя к Каютину, сказала Ольга Александровна.
– Желаю вам… – и Карл Иваныч остановился, пристально посмотрел на Полиньку и договорил: – желаю вам воротиться к зиме.
Полинька взглядом поблагодарила доброго Карла Иваныча за такое великодушное желание.
– Ха, ха, ха! скоро, очень скоро! – заметил Каютин.
Полинька подошла к Каютину.
– Желаю вам, – сказала она нетвердым голосом, – веселой дороги и успеха во всех ваших предприятиях… чтоб вы были здоровы и веселы и не заб…
Полинька запила остальное. Каютин жадно слушал очаровательный и грустный голос своей невесты, которого предстояло ему не слышать, может быть, многие годы. Он обвел стаканом присутствующих, прощаясь со всеми и благодаря; глаза его остановились на Полиньке.
– Я сам себе желаю, – сказал он: – ну, да не скажу, чего я желаю…
И, выразительно посмотрев на Полиньку, он залпом выпил стакан до капли. Чтоб скрыть свое смущение, Карл Иваныч поднял пробку с полу и старался ее вставить снова в бутылку, удивляясь, что пробка так дурна.
– Уж смеркается, – заметила Надежда Сергеевна.
Все затихли и глядели друг на друга; казалось, ни у кого недоставало духу сказать: пора ехать. Каютин подошел к окну, заглянул в него и, обратясь к детям, сидевшим на окне, сказал дрожащим голосом:
– Ну, что? хотите ехать со мною, а? так собирайтесь: пора!
– Хотим, хотим! – радостно отвечали дети и, соскочив с окна, подбежали к матери, крича:
– Мы с дядей поедем!
– Полноте, он пошутил, – отвечала мать и обратилась к Каютину:
– В самом деле, не пора ли ехать?
– Надо сперва всем сесть! – заметила Надежда Сергеевна.
– Да, надо сесть! – повторил Каютин стараясь придать веселость своему голосу.
Полинька ничего не говорила; бледная, как смерть, она смотрела кругом в молчаливой тоске и машинально подражала движениям других. Все уселись. Каютину было так тяжело, что он через секунду же вскочил; все, крестясь, сделали то же.
– Ну…
И Каютин собрался с силами, подошел к руке Надежды Сергеевны и сказал умоляющим голосом;
– Прощайте, не оставьте Палагею Ивановну! Кирпичова успокаивала его и обещала как можно чаще навещать Полиньку.
Каютин подошел также к руке Ольги Александровны и, прощаясь, тоже просил о Полиньке.
– Прощай, дядя, прощай! – цепляясь за пальто Каютина, кричали дети и протягивали ему губы. И Каютин, приподняв каждого из них, крепко поцеловал детей: ему было невыносимо грустно расставаться со всем, что любила Полинька.
– Карл Иваныч, прощайте! – сказал Каютин, голос которого все больше и больше слабел.
Карл Иваныч стоял с узлами, которые готовился уложить в телегу.
– Прощайте! – отвечал он и не знал, как подать руку: обе его руки были заняты.
Каютин обнял его, крепко поцеловал и шепнул ему на ухо:
– Ради бога, не уезжайте с этой квартиры, не оставляйте ее одну.
– Как можно! как это можно!
И Карл Иванович побледнел при одной мысли переехать на другую квартиру.
Время настало проститься с Полинькой, которая с каким-то странным равнодушием глядела на прощанье; она, казалось, не верила своим глазам и ушам.
– Палагея Ивановна, проща…
Но у Каютина опять недостало голоса. Он нагнулся поцеловать ее руку; слезы брызнули из его глаз, и он долго, долго, не отрывал своих губ от руки Полиньки. Сначала Полинька вспыхнула, потом снова побледнела, глаза ее наполнились слезами, она нагнулась ему на плечо и тихо зарыдала. Каютин начал ее целовать, они его: они все забыли; слезы их смешались; ни клятв, ни слов не было; одни взгляды, но они так страшны были, что все прослезились, а Карл Иваныч, весь бледный, тяжело дыша, бросив узлы и не помня себя, ходил около прощающихся. Вдруг Полинька опомнилась, отскочила от Каютина, покраснела и, вытирая слезы, с принужденной улыбкой сказала:
– Пишите… не забудьте ваш адрес прислать.
Каютин был страшно расстроен; он расстегнул пальто, снова застегнул его.
– Слышали? адреса не забудьте! – повторила Полинька.
– Не забуду; вы, пожалуй, будете просить, чтоб я вашего адреса не забыл, – смеясь сквозь слезы, сказал Каютин и пошел к дверям; все за ним последовали… В телеге все уже было уложено Карлом Иванычем, Хозяйка, подбоченясь, стояла у ворот и радостно смотрела на печальное лицо Полиньки.
– Прощайте, Василиса Ивановна! – сказал Каютин. – Не обижайте Палагею Ивановну: я вам подарочек привезу.
– Благодарю, – отвечала хозяйка, – я не такая, чтоб кого обидеть!
– Ну, хорошо ли вам? – спросил Карл Иваныч, когда Каютин, еще раз перецеловав всех без церемонии в губы, влез в телегу.
– Славно! точно в кабриолете.
– Кисет взяли? – спросила Полинька.
– Взял: вот он!
И Каютин подкинул кисет, висевший на пуговице его пальто.
– Все ли взяли! не забыли ли чего? – спросила Надежда Сергеевна.
– Кажется, все! – отвечал Каютин.
– Прощайте! – вдруг закричал Доможиров, высунув свою голову в белом колпаке из форточки. – Поздно едете; засиделись, пора, пора!
– Да, пора, прощайте!
Каютин протянул руку Полиньке и, пожав ее, тихо сказал:
– Полинька, дай мне еще раз поцеловать тебя…
– Ах, как можно – на улице!
И она отскочила от телеги, опасаясь, чтоб Каютин не исполнил своего желания.
– Ну, пошел! – гаркнул Доможиров из окна.
Ямщик ударил кнутом, и телега покатилась. Все это сделалось так неожиданно, что все закричали: «стой!», а Каютин упал и барахтался в сене. Доможиров хохотал, как сумасшедший. Из окон соседних домов повысунулись головы и с любопытством смотрели… Полинька и Карл Иваныч побежали за телегой, крича: «стой, стой!» Телега остановилась, и Каютин, весь в сене, снова сидел на чемодане. Его опять все окружили и начали по-прежнему прощаться.
– Ну, Полинька, не плачь; давай смеяться, а то я все буду думать, что я тебя в слезах оставил, – говорил Каютин, перевесившись из телеги и отрывая ее руки от лица.
– Ну, хорошо, я не буду! – И Полинька вытерла слезы и, обмахиваясь платком, улыбалась.
– Прощайте, Карл Иваныч, не забудьте, о чем я вас просил.
– Все помню, все…
– Прощайте, Надежда Сергеевна! прощайте, Ольга Александровна! дети, прощайте! Ну, пошел! – скомандовал Каютин ямщику и отчаянным голосом закричал: – Полинька, прощай!
Стук телеги заглушил его крик. Полинька побежала было за телегой, но силы ее оставили; она тоскливо глядела на Каютина, который повернувшись к ним, махал платком и что-то кричал. Пыль, сливаясь, застилала его; стук становился все тише и тише и, наконец, смолк. Полинька все еще глядела и махала платком; но когда телега превратилась в едва заметную точку, Полинька кинулась на плечо Надежды Сергеевны и горько заплакала. Никакие утешения не могли остановить ее тоскливых рыданий. Наплакавшись, она пошла домой в сопровождении своих гостей. Печальна была их беседа; какой бы разговор ни начинали они, все не клеилось; наконец Надежда Сергеевна собралась домой и уговаривала Полиньку итти к ней ночевать, но Полинька отказалась: ей хотелось плакать на свободе. Оставшись одна, она кинулась на диван и дала волю своим слезам, ночь провела она без сна и все плакала. Карл Иваныч также не спал: он сидел под своим окном, с глазами, неподвижно устремленными на одну точку, и лицо его то покрывалось смертной бледностью, то вспыхивало. Он отчаянно жал свою голову в руках, иногда тихо начинал свою обычную песню; но слезы мешали ему, и, склонив голову на окно, он громко рыдал. Стало рассветать; утренний воздух освежил его бледное лицо; он запер окно и скрылся. Солнце ярко светило в комнату Полиньки, а она еще спала; проснувшись она осмотрела свою комнату, будто припоминая что-то, потом подошла к окну, подняла стору, но вдруг быстро опустила ее, увидев на окне квартиры Каютина билет: «Отдается комната с отоплением». Полинька небрежно оделась – не так, как прежде! – взяла свою работу с окна и села к нему спиной. Она стала шить, но слезы мешали ей… и, облокотясь на стол, Полинька тихо плакала.
Часть вторая
Глава I
Неожиданный гость
Пять часов вечера. Девица Кривоногова, неизменно рыжая и краснощекая, сидит в своей кухне перед кипящим, ярко вычищенным самоваром и усердно потчует чаем своего желанного гостя Афанасия Петровича Доможирова и его любезного сына. Катя и Федя притаились в углу и жадно наблюдают, как красноухий Митя, тоже в халате, как его родитель, раздвинув ноги и нагнувшись к столу, с шумом втягивает в себя горячий чай с блюдечка. Лицо хозяйки сияет удовольствием. Она посматривает то на Доможирова, то на Митю с такой лукавой улыбкой, что, не будь она так полна, ее можно бы сравнить с русалкой. Но простодушный Доможиров ничего не подозревает: он спешит утолить жажду, возбужденную послеобеденным сном, и оканчивает уже шестую чашку вприкуску.
– Уж что ни говорите, Афанасий Петрович, – говорит девица Кривоногова, – а ваша квартира околдована! Ну, на что похоже? с неделю как билет прибит, сколько перебывало народу, а ни с кем не сошлись.
– Никто такой цены не дает, матушка Василиса Ивановна, а знаете, как-то не хочется спустить.
– Вот то-то дело холостое! Право, Афанасий Петрович, вам бы пора хоть для сынка в доме порядок завести. Да и вы, – хозяйка бросает на своего гостя кокетливый, взгляд, – какой же вы старик? посмотрите на себя.
Доможиров улыбнулся и случайно взглянул на самовар: на выпуклой, лоснившейся поверхности его отражалась такая безобразная фигура, что Доможиров скорчил гримасу, чтоб увериться, точно ли то было его отражение; к ужасу его, и безобразная фигура сделала такую же гримасу. Доможиров отвернулся и плюнул.
– Ну, какой я жених? – сказал он с досадой. – Куда мне думать о хозяйке?
– Эк, заладил одно: стар да стар! Кому же, как не старику, и нужна хозяйка?
– Моя Мавра все сможет сделать, – заметил Доможиров и с умышленным стуком опрокинул чашку; но разгоряченная хозяйка не заметила, что гостю следует налить еще.
– А, небось, квартиру не сумеет отдать? – возразила она с презрительной гримасой.
– Да разве кто может отдать квартиру, когда жильцы не дают настоящей цены?
– Да я, например, – гордо отвечала хозяйка.
Доможиров с удивлением посмотрел на нее.
– Почем ходила квартира сначала? – спросила она,
– Девятнадцать рублей в месяц, – проворно отвечал Доможиров.
– А потом?
– Двадцать пять.
– Ну-с, а когда вы набавили?
– Повздорил сначала; а дал.
– А знаете ли, почему вам дали так дорого?
– Потому что квартира хорошая.
– Скверная! – с жаром возразила хозяйка. – Да, сердитесь не сердитесь, мне все равно. Я люблю правду, Афанасий Петрович! Не будь моей красотки, так ваша квартира никогда бы больше девятнадцати рублей не ходила… Так и быть, я вас научу…
– Научите, матушка Василиса Ивановна.
– Вы сбавьте цены сначала да отдайте холостому… слышите: холостому, а не женатому! Станет торчать у окна, как прежний, так и набавьте! Сердечко заноет, так все даст.
Доможиров с благоговением слушал хозяйку.
– А что вы думаете, – сказал он радостно, – и вправду так!.. Она такая красивая: жаль только: похудела, как женишок уехал.
– Похудеешь! – злобно возразила хозяйка, лицо которой в одну минуту покрылось синими пятнами. – Похудеешь, как бросил, да еще в таком положении, что стыдно будет в люди показаться!
– Эх нехорошо про честную девушку так говорить! – заметил недовольным голосом Доможиров.
– Честная! честная! – запальчиво подхватила Кривоногова: – небось, одного успела спровадить, того и гляди другой явится. Что, я слепа, что ли? не вижу, как башмачник то и дело к ней бегает, шьет ей такие фокусные башмачки… с боку надевать, что ли, их нужно? Я увидала, да и спроси: «Кому это?», покраснел и говорит: «На заказ». Я себе думаю: постой, немчура, погляжу… В воскресенье она пошла к обедне, глядь: ноги точно щепки, и фокусные башмаки надеты; а… это что?
И хозяйка, подбоченясь, вопросительно глядела на Доможирова.
– Ну, что же?.. она ему заказала,
– За-ка-за-ла? – протяжно повторила хозяйка. – Нет-с, Афанасий Петрович, я не мужчина; смазливая девчонка меня не проведет. Она готова обобрать всякого. Суньтесь-ка!
– Что вы? я стар, она на меня и не посмотрит! – сказал Доможиров и улыбнулся при мысли: что, если б он в самом деле понравился Полиньке?
Девица Кривоногова, видно, догадалась, какие преступные ощущения шевельнулись в его душе и озарили довольной улыбкой его некрасивое, серое лицо; она затряслась и, едва удерживая бешенство, спросила:
– Пожалуй, и вы уж не хотите ли жениться на ней? ха, ха, ха! вот была бы хорошая хозяйка! вишь, на губах еще молоко не обсохло а уж как умеет всех приманивать!
И хозяйка, отодвинув с сердцем свою чашку, положила локоть на стол.
– Небось, – говорила она, будто рассуждая сама с собою, – когда я была молода, женихов не было же столько! честные девушки не сами себе женихов ловят, а кто посватается, только и есть… У ней так счету нет… На заказ! Нет, я все вижу, – продолжала хозяйка, обращаясь к Доможирову, – да молчу, а уж как выйду из терпенья!
И она стучала кулаком по столу и яростно глядела на Доможирова, который в смущении покачивал ногой. А сын его, пользуясь случаем, воровал сахар и делал разгоряченной хозяйке уродливые гримасы.
Стук в дверь прекратил ревнивые крики девицы Кривоноговой, к величайшей радости Доможирова.
– Кто там? – грозно окликнула хозяйка.
Низенькая фигура горбуна показалась в дверях. быстро окинул своими блестящими глазами комнату приложив руку к шляпе, вежливо спросил:
– Палагея Ивановна Климова здесь проживает?
– Здесь, – отвечала хозяйка, вылезая из-за стола. – А вам ее нужно? – нагло спросила она, подойдя к горбуну.
– Да-с.
– Извольте, – небрежно сказала хозяйка, видимо рассерженная таким кротким ответом: – из сеней направо, вверх; одна дверь всего.
– Благодарю-с!
И горбун вышел. Хозяйка крикнула:
– Эй, Федя! проводи чужого дядю наверх!
Брат и сестра побежали за горбуном.
– Вот недавно уехал, а уж и начали таскаться, проворчала хозяйка, садясь на свое место.
Доможиров захохотал.
– Неопасно, – сказал он, – ха, ха, ха! Горбун! видали, что ли?
– Велика важность, что горбун!
– Ну, все-таки с горбом… ха, ха, ха!
Доможиров принужденно смеялся: ему хотелось веселить хозяйку, чтоб она снова занялась чаем и предложила ему чашечку.
– Лишь бы женился, она не посмотрит, что горбун, сама всякому готова на шею вешаться.
– Эх, Василиса Ивановна! – с упреком заметил Доможиров, – нехорошо чернить сироту: ведь я вижу, как она живет. Нас с вами сковороду лизать заставят.
– Так я лгу, что ли, по-вашему? а?
И хозяйка вытянулась во весь рост и, дрожа от злости, кричала:
– Так я лгунья? И все из-за скверной девчонки! Спасибо вам, спасибо, Афанасий Петрович! Вот, делай добро людям!
– Полноте, Василиса Ивановна, разве я вам что-нибудь обидное сказал?
– А, так вам кажется, еще мало вы меня обругали? так я буду сковороду лизать? а? Небось, вы ее хвалите, горой за нее, а я ведь тоже сирота!
И хозяйка заревела.
Доможиров подмигнул сыну и в минуту самых жестоких упреков девицы Кривоноговой незаметно удалился. Но и в своей комнате он долго еще слышал, не без сердечного трепета, язвительные крики о том, что грех сироту обижать.
Полинька сидела за работой, не подозревая, что за нее происходит внизу жаркая ссора. Она немного похудела и побледнела; лицо ее, прежде веселое и беззаботное, теперь стало задумчиво. Услышав шаги на лестнице, она приподнялась, думая встретить Карла Иваныча, и очень удивилась, когда перед ней очутился горбун.
С приветливой улыбкой развязно подошел он к руке Полиньки.
– Извините, не обеспокоил ли я вас?
– Ничего-с, сделайте одолжение… Не угодно ли садиться?
Она подвинула стул. Борис Антоныч тотчас же воспользовался им. Сидя, он казался еще меньше; горб его стал заметнее, ноги не доставали до полу. Но он ловко уселся и начал так:
– Як вам, Палагея Ивановна, с маленькой просьбой…
– Очень приятно, – перебила Полинька, успокоенная развязным видом горбуна. – Что вам угодно?
– Если вы только не заняты, я вас попрошу сшить мне халат… из тармаламы; я, знаете, люблю хорошие вещи.
Полинька покраснела и замялась.
– Извините меня… я никогда не шила халатов: слишком велика работа… у меня места мало.
– Мой халат немного места займет, – заметил горбун с тихим, добродушным смехом.
Он смеялся на собственный счет.
– Все равно… да я никогда не шила!
– Что делать, что делать! Не шили, так и толковать нечего… Вот еще я хотел было просить вас обрубить мне платочки и меточку кстати положить, – говорил горбун, вынимая из кармана сверток. – Я, знаете, человек холостой, одинокий, судьба невзлюбила меня и обрекла…
Он не договорил и тяжело вздохнул. Лицо его омрачилось. Полинька была расположена к участию и теперь, больше чем когда-нибудь, сочувствовала всякому горю, особенно одиночеству. Ей живо представилось положение человека, лишенного возможности нравиться женщине, обреченного вечному одиночеству.
– Извольте, – ласково сказала она, принимая платки. – Платки я могу обрубить. Завтра же будут готовы.
– Вы сами изволите занести работу? – равнодушно спросил горбун.
– Я? нет-с! Я никогда своей работы не отношу.
– Как же? неужели все к вам ходят за нею? – с язвительной усмешкой спросил горбун. А,
– Нет, я мужчинам не отношу сама, – быстро отвечала смущенная Полинька.
– А, а, а! так вы боитесь ко мне… хе, хе, хе!
И горбун с наслаждением любовался вспыхнувшим лицом Полиньки.
– Как можно! – возразила она обиженным тоном.
– Как же вы всем сами относите работу, а мне не хотите…
– Я никогда не шила мужчинам… впрочем, я вам пришлю.
– Нет, не надо, – с испугом сказал горбун. – Не беспокойтесь, – продолжал он спокойнее. – Я лучше сам зайду, если только вы позволите.
Он встал со стула, поклонился и снова сел.
– Очень хорошо-с; они завтра будут готовы.
– Не спешите: я подожду, вот мне халат нужнее был: дело немолодое, согреться иногда хочется… хе, хе, хе!.. Полинька готовилась оправдаться, но горбун легким наклонением головы дал ей знать, что совершенно покоряется невозможности, и круто спросил:
– Вы одни изволите жить?
– Одна-с, – отвечала Полинька, обрадовавшись перемене разговора.
– Что изволите платить?
– Двадцать рублей.
– С дровами?
– С дровами.
– Дорого-с, – положительно сказал горбун, осматривая комнату. – А хозяйка хорошая? знаете, иногда потому платишь дороже.
– Да… – отвечала Полинька, не спеша похвалить свою хозяйку.
– Впрочем, знаете, оно, с одной стороны, и недорого, – заметил горбун, продолжая рассматривать комнату. – Жильцов, кроме вас, нет?
– Нет, я одна. Ах, да! еще внизу башмачник живет.
– Непьющий?
– О, как можно! – с живостью возразила Полинька и покраснела, спохватившись, что горбун совсем не знал Карла Иваныча.
Горбун нахмурил брови и пристально посмотрел на нее.
– Вы, может быть, знакомы с ним? – спросил он.
– Да, я его очень давно знаю! – свободно отвечала Полинька.
– Хорошо, что так, а то, знаете, мастеровой народ такой грубый… ругается, дерется.
– Нет…
– Я понимаю, – перебил горбун, – что если он человек хороший, так не станет буйствовать. А то, к слову, я знавал, уж правда давненько, одну старушку, которая жила на квартире, вот как и вы. Раз ночью слышит она, копошится что-то близехонько; повернула голову, глядь – у кровати стоит мужик с огромным ножом и смотрит на нее. Старушка вскрикнула; он зажал ей рот и поднес нож к самому горлу, да и говорит: «Ну, старуха, скорей говори, где у тебя спрятаны деньги?» Она молчит; он опять: «Говори, а не то молись…» и занес нож.
– Ах! – вскрикнула Полинька.
– Он занес нож, а старуха хоть бы пикнула, и даже не шевельнулась…
– Верно, умерла? – торопливо спросила Полинька.
– Позвольте… Как хотите, но когда нож у горла, какой человек не закричит! Даже и мужику показалось чудно, что старуха молчит; нагнулся к ней: она не дышит.
– А как он забрался к ней? верно, она жила внизу?
– Нет, во втором, как и вы.
– Впрочем, я тоже невысоко живу, – сказала Полинька и невольно измерила расстояние.
Горбун продолжал:
– Утром хозяйка постучалась к старушке: не подает голосу. Ей стало страшно, думает человек старый, долго ли до беды? сегодня на ногах, а завтра на столе! Вот она кинулась за доктором, за полицией… Сломали дверь: старуха лежит без языка, глаза налились кровью, – и все на дверь смотрит. Так она пролежала двои сутки. Все стонет, на дверь указывает; слезы так и катятся по желтому лицу. Жаль ее стало доктору! – Надо, – говорит, – посмотреть, чего ей хочется, – и пошел к двери. Старушка чуть не соскочила с кровати, замычала, как зверь, и начала биться. Доктор спросил: – Кто живет за дверью? – «Сапожник, батюшка!» – отвечала хозяйка. – Смирный ли человек? – «Очень, батюшка; около масляницы год будет, как живет, – никаких кляузов нет за ним». Доктор подумал, подумал, да и велел привести сапожника. Долго ждали его, наконец пришел. Доктор сел у кровати больной и позвал сапожника; тот не подходит; доктор прикрикнул: нечего делать, подошел, только все стыдится, точно ребенок. Доктор перевернул старушку, чтобы она могла видеть сапожника. Увидела – да как затрясется, замычит, забьется, – просто со страху все вздрогнули! Сапожник побледнел, покачнулся. Доктор ударил его по плечу, да и сказал: «Душегубец!..» Сапожник так и присел и завыл: «Виноват! окаянный попутал меня, грешного. Всего беленькую ассигнацию нашел!» – Да что тебе за охота пришла красть? – спросил доктор. «А, – говорит, – и сам не знаю; услышал как-то от хозяйки, что старуха деньги копит, меня и начало мучить: украдь да украдь! Так вот, покою ни днем ни ночью нет, работа не спорится. Я, – говорит, – ночи напролет простаивал у дверей: все слушал, спит она или нет. А в одну ночь так, – говорит, – пришло тяжело, словно кто душит; я, – говорит, – и решился, нож взял только постращать…» Все рассказал сапожник у кровати старушки, а старушка тут же богу душу отдала.
– Как страшно! – сказала Полинька. Лицо ее было угрюмо, брови нахмурены.
– Да-с, не всегда хорошо иметь жильца, – заметил горбун, довольный впечатлением, которое произвел на нее, – и долго он смотрел на задумчивое личико Полиньки; наконец его огненные, проницательные взгляды начали конфузить ее.
– Извините: засиделся! – сказал он и встал.
Полинька с радостью встала тоже.
– Я завтра пришлю вам платки.
– Зачем же, зачем? я сам приду, если позволите. А вы извините, что засиделся; я, знаете, человек одинокий: рад, с кем случится поболтать. Прощайте, извините!
И горбун учтиво подошел к руке Полиньки.
Полинька не очень охотно подала ее и поспешно выдернула, почувствовав прикосновение его губ. Запирая за собою дверь, он бросил на нее такой проницательный, долгий и странный взгляд, что она испугалась, но скоро сама улыбнулась своему пустому страху и занялась платками горбуна.
Тихо, как кошка, вошел горбун в кухню к хозяйке, Не замечая его прихода, девица Кривоногова продолжала мыть чашки и ворчать: «Чего доброго, и он посватается; да нет, не бывать этому!..» И она стукнула чашкой по столу, отчего Катя и Федя, торопливо допивавшие холодный чай свой, оба разом вздрогнули.
– Позвольте узнать, нет ли у вас комнаты внаймы? – громко и резко спросил горбун.
Незнакомый, неожиданный голос так испугал хозяйку, что она пошатнулась, а потом начала креститься.
Она, кажется, совсем забыла о горбуне и смотрела на него с изумлением.
– Нет ли комнаты внаймы? – повторил он.
– Все заняты! вы разве видели билет на воротах? – с сердцем отвечала хозяйка.
– Так-с… я мимоходом спросил… славные комнаты, и дешево.
– А вы почем знаете? – спросила хозяйка несколько мягче.
– Я сейчас был у вашей жилицы: так она сказывала…
– А вы изволите ее знать? она вам знакома?
– Не ваши ли деточки? какие хорошенькие! – заметил горбун, не отвечая на вопрос.
– Нет-с, на хлебах держу, за такую малость, что, право, не стоит и возиться; да, знаете, сердце у меня такое доброе.
И хозяйка просияла; она готовила своему сердцу страшные похвалы в виде упреков; но горбун помешал ей вопросом:
– Не вашего ли супруга я имел удовольствие видеть за чаем?
Лишенное возможности бледнеть, лицо девицы Кривоноговой покрылось фиолетовыми пятнами.
– Нет-с, – отвечала она с презрением, – это поручик, мой сосед… я девица.
Горбун пристально посмотрел на девицу и, не сводя с нее глаз, спросил:
– От маменьки домик достался?
Девица Кривоногова немного смешалась, но скоро оправилась и смело отвечала:
– Нет-с; я, знаете, трудилась в молодости, и, можно сказать, трудовой копейкой приобрела дом.
– Гм! – произнес протяжно горбун и, придав своему лицу равнодушное выражение, как будто мимоходом спросил: – А жильцы у вас давно живут?
– Какие-с?
– Башмачник?
– Как бы сказать, не солгать, дай бог память… да, точно: другой год пошел.
– Хороший жилец?
– Ничего, платит аккуратно… да ведь немец, – прибавила хозяйка, давая заметить, что аккуратность платежа не есть в нем достоинство.
– А, а! так он немец?
– Да.
– А жилица хорошо платит?
Хозяйка слегка вздрогнула. Ревнивая злость снова проснулась в ней, – она не знала, что отвечать.
– Разумеется! – я ведь потачки не дам, гулять не позволю, дом свой не осрамлю, – сейчас вон, чуть что увижу!
И хозяйка грозно качала головой.
– А давно живет?
– Тоже год с небольшим, – я это помню хорошо. Она прежде переехала, башмачник потом. Он, знаете, прибавил мне на квартиру; а прежде в ней жил какой-то дворянин, не служащий, бедный такой, больной и азартный; я давно зла на него была и говорю ему, что мне нужна самой квартира. Он ну кричать, браниться: я, говорит, больной, в полицию пожалуюсь, доктор мне велит дома сидеть. А мне-то что за дело? сами посудите.
– Разумеется, – отвечал горбун.
– Ну, я ни дров, ни воды; стала прижимать его. Известно, как хозяин жильца сживает.
И хозяйка одушевилась; ее лицо при этом приятном воспоминании все просияло.
– Вот я его-таки сжила. Он, знаете, сердился, искал себе квартиру и все… а только переехал, на другой день и умер.
Горбун тихо засмеялся.
– Да, умер! ей-богу, на другой же день умер! Уж как я рада была, что его выжила: ну, как бы у меня на квартире протянулся, – поди возись, человек одинокий., да и жильцы обегают квартиру после покойника.
– Известно, невесело… Ну-с, за сим прощайте! И горбун повернулся.
– Позвольте узнать, далеко ли живете? – крикнула хозяйка, испугавшись, что забыла расспросить его.
– Далеко-с.
– Вы… – и хозяйка замялась, – вы, – продолжала она, придав своему лицу приятное выражение, – по какому делу изволили быть у девицы Климовой.
– По делу, по делу! – отрывисто отвечал горбун.
– Она шьет прекрасно, – заметила хозяйка, пробуя со всех сторон неразговорчивого горбуна.
– Не знаю, хорошо ли шьет, – отвечал горбун.
– Кажись, все на важных особ работает. Да теперь заленилась немного; жених уехал, так горюет,
– Давно? – с живостью спросил горбун, но тотчас с совершенным равнодушием прибавил: – немудрено, девица молодая, долго ли влюбиться!
– И, какая любовь! я думаю, скоро забудет.
– Разумеется… молода… хе, хе, хе! Прощайте!
И горбун поклонился. Но хозяйка не заметила его поклона, она вслух думала:
– Да-с, еще молода, забудет своего жениха; упряма, а то…
Девица Кривоногова значительно улыбнулась. Лицо горбуна, внимательно наблюдавшего за ней, тоже вдруг исказилось, и он отвечал ей такой же улыбкой. Будто узнав в нем своего поля ягоду, хозяйка радостно засмеялась, он тоже, – и, не говоря ни слова, они с минуту заливались зловещим, страшным смехом.
– Так она упряма?
– Да, уж я пробовала; нет, хитра: не поддается!
– А теперь?
– Пуще, чем прежде.
– Не может быть! хе, хе, хе!
И горбун пошел к двери.
– Не зайдете ли еще? может, и приготовлю…
– Что? – быстро спросил горбун.
– Комнату… ха, ха, ха!
– Хорошо, хорошо… хе, хе, хе!
Они опять посмеялись и разошлись.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.