Текст книги "Леший"

Глава 2

Весь отдел внутренних дел подняли по тревоге. Если по горячим следам не поймать сбежавшего, то потом это сделать будет во много раз сложнее.

«По горячим!» – орали из областного УВД и впопыхах выслали целую роту ОМОНа. Как будто от него будет толк и как будто следы действительно бывают горячими. ОМОН может перекрыть дороги, но вести оперативную работу он не умеет.

В поселок Моряковский Затон наехало начальство. Оперативного уполномоченного самого теперь таскают по кабинетам. Благо, помещений достаточно: ни паспортного стола теперь в милиции, ни начальства – шаром покати. В округе труп обнаружился. Да не простой, а, как оказалось, из этих самых, из зеленых. И не просто зеленых, а ученых зеленых. Российская академия наук. Чего он там забыл, попробуй теперь узнай, если он покойник. Ничего с собой не имел, а ведь ученый не простой – физик. Это вам не гербарии собирать, бабочек лепить в альбомы. Ударили по голове чем-то, и не стало физика.

Опер Иванов и так крутится и эдак. Однако по всему выходит, что не избежать ему нахлобучки. Посмотрите-ка: прибыло чуть не все руководство УВД и даже целая бригада ФСБ. Эти последние стоят сторонкой, тихо мыслят, дают указания, а всю черновую работу менты исполняют, измаялись. И все напрасно. Не ясно пока, для какой холеры физик поперся не просто в лес, а к реке. И с чего это сбежавший прихватил с собой наручники да затвор от пистолета – на память о здешних местах, что ли? И еще тулуп! Это по летнему-то времени! Совершенно не понятно. Брать – так уж ствол целиком, половинки ни на что не годятся – даже гвозди забивать. Не понятно и другое – на одного покойника и сразу в таком количестве начальство понаехало.

Менты услужливо подсовывают «ловцам шпионов» свою версию: по личным делам, де, паренек приехал. Выпил, купаться полез. А сердце-то и не выдержало. Вода все-таки. Сибирь.

– По своим делам, значит?! – вскипел полковник ФСБ в гражданском костюме. – А это что?! – Он сунул синий проводок с набалдашником на конце под нос милицейскому начальнику. Тот пучит глаза на провод и тихо сопит.

– От счетчика Гейгера, подполковник, так что не надо нам здесь про Му-му рассказывать. Вешайте лапшу кому-нибудь. Потерпевшего утопили. Заключение судебных медиков уже готово.

Речи контрразведчика покоробили милицейского начальника. Он демонстративно сморщился, потому что не верил, что потерпевшего могли утопить, оставив на берегу.

– Противник не успел отделаться от трупа. Ему помешали. Убили крупного специалиста, а мы делаем вид, что ничего не случилось…

– И все-таки. Надо проверить, – настаивал милицейский чин.

– Как бы поздно не было. Тем более что подозреваемый-то… сбежал. По милости ваших внутренних органов. Если этот человек – убийца, то плохи ваши дела, Сергей Сергеевич. Не забывайте о главном: речь может идти о стратегических интересах.

У Сергея Сергеевича Тюменцева челюсть отвисла. Этот молодой выскочка, полковник Серебров, вгонит в гроб раньше времени. Может, у него действительно все схвачено, как он часто любит говорить.

– В общем так, – распорядился Серебров, – начнем мы сначала с ваших… Допросим без протокола… Пусть расскажут, как все было на самом деле.

– Хорошо, Федор Адамович, пусть расскажут, – послушно согласился Тюменцев.

Допрос начали с оперативника Иванова. Капитан милиции, ранее работавший в этом же отделении участковым инспектором, был потрясен случившимся. Ему задавали вопросы, он отвечал, стараясь изложить суть происшедшего в милицейском пункте. Так теперь именовали бывшее отделение милиции.

– Не надо рассказывать нам про самих себя, – прервал его Тюменцев на правах высокого начальства. – Ты нам изложи, как было дело, с самого начала.

– Вот я и говорю, – продолжил Иванов.

– Хорошо, говори. Мы тебя внимательно слушаем. Ну!

– Сидел я. Писал. А потом забежал сержант Гуща…

– Что он тут делал? – вновь перебил его начальник.

Иванов округлил глаза, поразившись вопросу руководства. Что можно делать во время дежурства в глухомани.

– Дежурил, конечно, – нашелся Иванов. – Забежал и показывает свои руки. А они у него связанные. Посинеть даже успели – так перетянул их этот бандит. Руки он мне показывает, а штаны с него слетели. Такая вот история. Я понял, что задержанный саданул его внизу чем-то, потом схватил за горло и стал душить. Гуща потерял сознание и упал. Когда очнулся…

– Гипс, – продолжил за него Серебров.

– Ну почему гипс… – Оперативник недовольно покосился на стройного полковника. – Он же связанный был.

– Можете продолжать. Не обижайтесь, пожалуйста, – сказал Серебров.

– Мы с ним пытались организовать погоню, но было уже поздно. Поймать машину не удалось. Их тут днем с огнем не найти. Мотоцикл у Гущи стоял в гараже. Пока ворота открывали, заводили, прошло полчаса. Потом поехали по поселку следы искать. Вроде в сторону стекольного завода они поехали, но так и не нашли никого.

– Почему вы нарушили инструкцию?! – медведем взревел крупный Тюменцев. Он курировал дежурные части области. Сообщение оперативника словно ужалило его. – Вы должны были вначале сообщить о происшествии в дежурную часть своего РОВД, а также УВД области. А вы как поступили? Фактически вы способствовали уходу преступника от преследования.

– Все равно… Вы не помогли бы мне сразу. А тут мы пытались сами.

– Пытались они, – сморщился Тюменцев. – Битый час мотоцикл не могли завести.

– Ладно живыми остались, – огрызнулся опер.

– Знаешь! – крикнул на него подполковник. – Твоя жизнь меня как-то не волнует! Понял?!

– Понял, – тихо сказал Иванов. – Кому она нужна… шкура ментовская.

– Как ты сказал?! – Подполковник раздул ноздри и округлился в лице. – Шкура, значит, говоришь?!

– Да я просто так сказал. О себе, – проговорил Иванов.

– Все с вами ясно. – Серебров усмехнулся. – Меня интересует причина задержания. То, что написано в ваших рапортах, как-то не вяжется со здравым смыслом. Бежавший прихватил тулуп, связал сержанта и не взял его табельное оружие.

– Как не взял?! – удивился Тюменцев. – А затвор от пистолета?

– Ну, господа. Попробуйте предъявить ему обвинение за хищение оружия, если у вас это получится. Может, из затвора можно стрелять? – иронично спросил Серебров.

– Возможно, у него именно затвора и не хватало…

– С вами не соскучишься.

Полковник пружинисто вскочил и принялся шествовать по кабинету.

– Нет, дорогие мои товарищи-господа, – продолжил он развивать свою мысль. – Я так думаю, что пистолет ему не был нужен. И он его оставил лишь для того, чтобы подчеркнуть: его не интересует оружие. Вот наручники – это да. Их он в последующем может использовать. Но за них вы его не привлечете. Казенное имущество? Да сколько они стоят-то? Так себе. Ерунда. Зато с помощью них можно решать стратегические задачи.

Видимо, он любил это слово. Стратегические вопросы, стратегические задачи…

– Далее, – развивал он тему. – Он прихватил у вас тулуп. Для чего в летнее время мужику тулуп, скажите мне, пожалуйста? Он нужен только в том случае, если придется ночевать в лесу. Учтите еще и тот факт, что действовал он быстро. Времени на обдумывание плана у него было в обрез. Так что орудовал он, скорее всего, подсознательно. Делаем вывод. Кто он? Для чего это ему было нужно? А также каковы могут быть действия с его стороны в дальнейшем? Лично я сделал следующий вывод: мы имеем дело с подготовленным человеком. Пистолет ему не нужен, поскольку у него имеется собственное оружие. Тулуп он будет использовать для ночевок в лесу, у костров. Возможно, у него имеется в лесу оборудованная точка, в которой он хранит передающее устройство, продукты питания и так далее. Может быть, у него там есть и сообщники. Группа хорошо обученных и подготовленных для жизни в экстремальных условиях людей.

– Да-а, – неопределенно крякнул за столом Тюменцев. – Не было печали… – Он посмотрел на оперативника Иванова испепеляющим глазом.

– Я тоже хочу сказать одну вещь, – сказал Иванов, глядя на Сереброва. – Раз он взял с собой тулуп, то у него не было цели тащиться в город. С такой обузой – на что ему?

– Верно подмечено, – благодарно взглянул в его сторону полковник. – Я и говорю, что он будет ночевать в лесу. Ваша точка зрения только подтверждает мою версию.

Он вновь присел на шаткий стул.

– Теперь пригласите дежурного сержанта.

Через минуту сержант стоял в кабинете. Он проклинал тот день, когда согласился на уговоры зятя и пошел служить в «мусора». Раньше было еще ничего. Отдежурил и иди себе домой. Хочешь, рыбалкой занимайся, а хочешь, дуй по грибы. Однако последний случай окончательно выбил из колеи. «Неужели посадят», – тоскливо думал сержант.

Полковник слегка ободрал его взглядом для острастки и приступил:

– Прошу садиться, товарищ сержант.

– Спасибо, я постою, – решительно тот отказался, но полковник встал и придвинул стул. Вскочил и Тюменцев, однако его опередили. И он грузно шлепнулся на прежнее место.

– Я полковник ФСБ Серебров. Никто вас не собирается преследовать. Ни у кого нет к тому оснований. А если кто и надумает, – он покосился в сторону Тюменцева, – приходите прямо ко мне. Вот моя визитка.

Он протянул сержанту маленькую фиолетовую картонку с фамилией и номером телефона.

– А теперь прошу рассказать все по порядку.

Сержант принялся рассказывать, глядя в пол:

– Нас было двое. Нам приказали ехать в деревню в эту, в Нагорный Иштан. Там якобы один утопился. Или утопили. Когда приехали, там уже сидел этот на берегу, который сбежал.

– А утопленник?

– Тот лежал на песке. Накрытый мешком.

– Что за мешок? – вмешался Тюменцев.

– Да какое это имеет сейчас значение, – прервал его Серебров. И к сержанту: – Продолжайте.

– Я так понял, что сбежавший жил там в палатке. А утопленник тоже жил на берегу. Только в другой палатке. Я понял, что задержанного поймали вроде как с поличным. Вроде он накинулся в воде на того покойника и утопил его. Об этом говорили двое людей. Два молодых мужика. Они на иностранной машине потом уехали.

– Где их данные? – оживился Серебров.

– Все данные я записал в рапорте.

– Но их там нет, – повысил голос Серебров. – Вы представили голый рапорт. Или я что-то не понимаю…

– Я писал два рапорта. Один сразу, как только приехали. А потом другой, когда на меня напали. Передал Иванову.

Иванов бледнел на стуле. Дело принимало дурной оборот.

– Где первичный рапорт? – уставился на него полковник.

Оперативник медленно поднялся. Улыбнулся нервно. Еще больше побледнел.

– Все документы, в том числе три рапорта о случившемся, я передал оперативному дежурному по РОВД. Он приезжал на дежурной машине, и я передал ему вместе с протоколом осмотра места происшествия.

– А протоколы допросов?

– Так все же разбежались. Некого было допрашивать. Как почуяли жареное, так всех и смыло. В том числе и те двое в иномарке. Сразу по газам и ушли. Вдвоем нам было не удержать никого. Только и смогли, что доставить того буяна. Не виноват, говорит. Вроде как доставал потерпевшего из воды, когда тот захлебнулся. Может, правда тот утонул…

– Можешь не сомневаться, – успокоил его Серебров. – Его утопили. Экспертиза полностью подтвердила этот факт. Кроме того, физик был спортсменом. Такого с кирпичом на шее не утопить. Так-то вот.

Сержант продолжал страдать на своем стуле. Шею после вчерашних объятий нещадно ломило. Настроение – хуже не придумать. И когда только кончится для него это испытание? Вот влип!

– Что еще можешь сказать нам, сержант? – спросил его полковник.

– Больше ничего, – задумчиво произнес тот. И вдруг вспомнил: – Куртку забрал с собой. Из камеры. Говорит, клопы заели, вытряхнуть надо. Как дал по ребрам, так чуть душу не вытряхнул, зараза. Подготовленный бандит оказался. Это уж точно. С одного раза уложил. А ведь я в детстве-то сам был драчун превосходный.

К вечеру более или менее развитой версии происшедшего разработано не было, поскольку не было важного компонента: подозреваемого, пусть даже совсем никудышного, но с которым можно было бы работать. И руководство решило приступить к широкомасштабной операции.

ОМОН погрузился в автобусы и тронулся в путь. По пути командиры подразделения выставляли посты, на ходу кратко инструктируя бойцов. Те нехотя кивали, примеряясь к новым обстоятельствам. Каждому посту придавались портреты беглеца, изготовленные милицейским фотороботом. По такому портрету можно было хватать чуть не каждого бородатого.

К ночи были оцеплены ближайшие дороги в окрестностях поселка. Была также окружена и деревня Нагорный Иштан, расположенная в четырнадцати километрах от него. Поселок Моряковка затаился, притих. Среди жителей пронесся слух: каждого мало-мальски пьяного мужика ОМОН тащит в милицию и там разделывает под орех. Конечно, это были всего лишь слухи. Никого там не разделывали, а лишь проверяли и отпускали за ненадобностью, составив протокол за появление в нетрезвом состоянии в общественном месте. Кое-кому из демократически настроенных жителей, правда, досталось испробовать резиновой дубинки. Издержки в таком деле неизбежны.

Редкие дачники в Нагорном Иштане, оказавшиеся в будний день на своих участках, радовались выпавшей на их долю бесплатной охране. Дороги на подступах к их садоводческому товариществу были оцеплены. Ни проехать, ни пройти постороннему. Самих садоводов не велено было пропускать без садоводческих книжек, но те все-таки умудрялись каким-то образом проходить без них. Садоводы-мичуринцы радовались: пусть им наломают бока, этим ворам, которые таскают с их огородов редиску. Впредь неповадно будет. Как лето наступает, проходу нет от этих бродяг. Под горой, говорят, двое поселились такие в палатках, и один другого прикончил в потемках. Теперь, говорят, смылся из милиции – вот его и ловят. Все равно поймают. А куда ему деться из этих краев? Они вон собаку как пустят, так никуда не денется!

Лагерь ОМОНа расположился позади деревни, за прудом. Люди в пятнистой одежде, засучив рукава, устанавливали палатки. Повар затопил небольшую походную кухню. По низине полз дымок. На ужин пошла тушенка с картофельным пюре. Пустые банки летели к стволу гигантского кедра. Часто дышала, высунув язык и исходя слюной, служебная овчарка Нельма. Она не решалась прикоснуться к вкусно пахнущим жестянкам, по опыту зная, что можно порезать язык. Смены из дозора прибывали на ужин, употребляли пищу и ложились отдыхать. Служба шла накатанной колеей.

Дачники поглядывали издалека и поражались. Не зря люди хлеб едят. Сразу видно, что специальное подразделение прибыло. Они здесь весь лес прочешут, а беглеца найдет. Куда ему деться, холодному и раздетому. Это ведь не дом родной – считай, что тайга. Хорошо, волков еще с войны вывели, а то совсем плохо было бы ему. Но вдруг в милицейском лагере раздался сигнал тревоги – взревела сирена на одной из машин, и началась беготня. Подразделение построилось. Перед строем появился Тюменцев. За ним следовала женщина лет шестидесяти в трикотажных брюках по колено.

– Захожу в дом, а он стоит там и трубку телефонную держит в руках, – говорила она, торопясь. – И, главное, не беспокойтесь, мне говорит, гражданочка. Негодяй! Он же ко мне залез, и он же меня успокаивает!

– Не тревожьтесь, Варвара Филипповна, – заискивающе обещал Тюменцев, – все сделаем, что только скажете. Ваше слово для нас закон. Мы же вас знаем. Как же, как же… Губернатор специально курирует нашу службу. Если бы не его внимание, нам бы туго пришлось.

– Я как дала ему, он и полетел. – Женщина описала полукруг пальцами, сложенными в подобие кулака. – Сразу выбежал и попятился, попятился и ушел. Почти что бегмя бежал от меня.

– Что у вас похищено, Варвара Филипповна?

– Что похищено? – Она задумалась. – А ничего. Не взял он ничего. Я еще толком не смотрела. Но ничего, кажись, не взял. В холодильнике водка стояла – не тронул. Продукты все в целости. Но только это уж много времени прошло. Утром он был у меня…

– По коням, мужики, приказал Тюменцев. – На месте разберемся.

И два автобуса, набитые спецназовцами, прихватив моложавую тещу губернатора, тронулись к ее даче…

Глава 3

В конце забора оказался узкий проулок. По нему, с оглядкой, удалось выйти на улицу. Именно здесь, на косогоре, помещалась чья-то огромная обустроенная дача в два этажа. Просторный дом был сложен из красного кирпича, обделан по карнизу всевозможной деревянной резьбой, покрыт сверху блестящими, словно зеркало, листами, а по низу обнесен высокой оградой в виде вертикально стоящих бронзовых пик. На окнах виднелись витые решетки, покрашенные черной краской. Чем не тюрьма!

Под карнизом слабо светилась овальная белая лампа в абажуре. Калитка в «бронзовом» заборе была не заперта. «Коли здесь днем горит свет, значит, в доме никого нет», – промелькнула наивная мысль, и я вошел внутрь. К двери в доме вела дорожка, уложенная извилистым кирпичом.

Я двинулся к дому. Входная дверь на врезном замке. Открывается наружу. Если ее выбивать, то вместе с косяками. Но мне очень надо в нее войти, потому что именно в этот дом, провисая на столбах, идет витой телефонный провод. Не обойти ли вокруг дома? Однако не успел я завернуть за угол, как на меня бросилась, встав на задние ноги, собака. Мраморный дог. Черепок здоровенный, круглый. Глаза кровью налились. Успев обдать слюной и сипло рыкнуть, он лег, извиваясь, на дорожку из рисунчатого булыжника. Сухая еловая палка острым концом насквозь пронзила его. Дог с сожалением взглянул в мою сторону и закатил глаза, дернув ногами.

«Сволота… – Меня трясло от случившегося. – Ты разорвал бы любого, ребенка или старика…»

У собаки были повадки охотника. Возможно, его натаскали на людях, и эта тварь уже пробовала человечину…»

К собаке не было жалости. Я едва переводил дух. Слишком неожиданным оказалось нападение. Однако собака оказалась чересчур самоуверенной и не подняла шум. Кругом по-прежнему никого. За углом, в зарослях вишни, виднелось строение с резными наличниками на окнах. По-видимому, это баня. Любят у нас резьбу. Здесь же оказалась еще одна дверь, ведущая в дом, собранная из плотно пригнанных дубовых досок с длинными коваными накладками поперек, стилизованными под старину. Эта дверь тоже открывалась наружу.

Выбивать косяки или открывать замок не пришлось: я потянул за ручку, и дверь легко, без скрипов, подалась. Широкий стальной засов оказался не задвинутым. Он был никому не нужен. Его игнорировали за ненадобностью. Возможно, его даже презирали.

От двери шел коридор, в конце которого виднелась в полумраке приоткрытая застекленная дверь. Я вошел в нее: просторная комната с тремя окнами на пустынную улицу, круглый стол, кожаный диван казенного типа. В мебельной стенке телевизор. Громоздкий телефонный аппарат, наподобие корабельных переговорных устройств, вызывающе висел на стене.

«Тебя-то мне и надо, – подумал я, потому что остальное было делом техники. – Даже если в доме будут люди, я все равно сегодня позвоню».

В трех помещениях на первом этаже оказалось пусто, зато на втором была обнаружена дама, в шортах, лет шестидесяти. Она спала поверх покрывала лицом кверху, выставив в мою сторону грязные подошвы ног. На окнах висели витые решетки. Дверь открывалась наружу, поэтому не составляло труда просто подпереть ее стулом, подоткнув спинкой под массивную ручку. Несмотря на очевидный шорох, женщина не проснулась.

Опустившись вниз, я снял трубку с рычага: сигнал мощный, устойчивый. Теперь лишь набрать условный код, и в нашей конторе практически сразу прозвенит звонок.

– Слушаю вас, – ответили мне, не назвав ни звания, ни должности.

Я поздоровался и спросил, как поживает мама и может ли она выслать денег. Мне ответили, что «мама вышлет денег». Сокращенно фраза читалась как МВД – Мама Вышли Денег. Точно так же, как ВДВ – Войска Дяди Васи.

– Вас беспокоит Толик, – продолжил я.

– Я узнал тебя, Толя. Ее нет пока дома.

– Ах, как жаль. Она так мне нужна. Передайте ей, если она не прочитала рукопись моей книги, то пусть поторопится. Буду просить об отмене отпуска, потому что сейчас выгоднее вновь попасть в командировку. Так будет лучше для всех. Похлопочите о моем новом назначении по месту моего пребывания. Буду ждать ее в гости, как она обещала, в следующий четверг на железнодорожном вокзале. Со мной будет Ревиста.

– Хорошо, передадим. Больше ничего? – спросили в Москве.

– Я в тугом переплете. Мне трудно. Но есть надежда, что это как раз моя специализация. Пусть мама захватит чемоданчик с моими вещами. Там должны быть конспекты и записная книжка.

– Понятно… Передадим.

– Забыл сказать, что волосы у меня на голове совсем выпали. Я теперь голый, как шар. А то она увидит меня и напугается. Жду!

Я опустил трубку. Не трудно будет расшифровать мое послание. Тут и шифровки-то почти никакой. Поднимут приказ об отправлении в отпуск – там вся информация о моих планах на отпуск – где буду находиться, чем заниматься. Так что в четверг – у главного входа на вокзал. Ревиста – это журнал по-испански. Фото хранится в личном деле. О своем внезапном облысении я предупредил, так что курьер меня должен узнать. Чемодан бы только уложить как следует не поленились. В особенности командировочный набор. С его помощью можно сводить концы с концами и при случае не дать себя в обиду. Зависимость от кого-либо, даже в самом малом, ничего хорошего не сулит.

У стены в коридоре стоял холодильник. У меня разбежались глаза: холодильник был набит продуктами питания и водкой. Чего здесь только не было. Даже перечислять и то озноб берет, и я захлопнул дверцу. Поднявшись наверх, я убрал от двери стул и вновь спустился вниз.

На столе, рядом с настольной лампой, стоял письменный прибор и лежала записная книжка. Выдрав из нее листок, я написал корявыми печатными буквами: «Приберись в лесу, короед. Лес – не мусорная свалка. Леший».

Держа в руке записку, я вышел из дома и двинулся в обратном направлении. Кобель с сучком в теле лежал на прежнем месте.

«Сам виноват», – мелькнуло у меня в голове. Нагнувшись, я сунул под его лапу записку.

Напоследок я оглянулся и, заметив торчащую в клумбе лопату, прихватил с собой. Пора обзаводиться хозяйством. Еще бы ведро – и можно отправляться на заготовку картофеля. На большее претендовать не приходится. Собственность отягощает. От нее делаешься неповоротливым. К тому же, это будет кража. Спички тоже теперь есть. Я взял их со стола у дамы. Подумать только, как крепко спит человек. Даже не слышала, как к ней пришел гость. Наработалась, бедная, устала и спит. Ночь напролет. С открытыми дверями. Ну да ничего! Мертвый кобель страху теперь ей нагонит. Навек отучит дверь нараспашку держать…

Тем же путем, не встретив ни единого человека, я возвратился к лощине. Позади забор. Впереди огромный лог, поросший непролазным пихтачом. На дне его неслышно бежит в траве ручей.

Подобрав старое ржавое ведро, я перелез через чей-то трухлявый забор. «Где наша не пропадала», – решил я и тут же подкопал три развесистых картофельных куста. Розовая картошка походила на пушечные ядра, но кожура была еще слабая.

Набрав почти ведро, я опустился вниз к пихтачу. Развел костер из сухого валежника, дождался, когда он прогорит, и положил несколько картофелин в горячую золу. Голод – не тетка. Ребра еще с утра грозились вылезти наружу. Впрочем, общее состояние значительно улучшилось. Жар отступил. Старый дедовский способ, голодание, помог и на этот раз.

Пока пеклась картошка, я опустился в лощину, подобрал в траве у ручья пластиковую бутыль с надежной пробкой. Из бутылки еще не улетучился характерный запах лимонного напитка. Значит, бутылкой пользовались по прямому назначению. В нее не наливали опасные для организма вещества. Надо лишь ополоснуть, и надежная посуда будет всегда под рукой – крепкая, долговечная и, главное, легкая. В моем положении каждый грамм в тягость.

Ручей встретил меня прохладой, сосредоточенным воркованием и тихими комарами. Здесь они были в своей стихии: сырость – дом их родной. Однако подобраться к воде было трудно. Илистый берег быстро оседал под моей тяжестью. Деревянного лотка, по которому когда-то бежала вода, и ступенек к ручью не было и в помине. Понятно: садоводы пользуются водой из трубопровода.

Пришлось ползти, опираясь всем телом на топкую илистую поверхность. Колени и локти испачкались. Ничего не поделаешь, издержки обстоятельств. Зато в руках теперь был полный баллон ключевой воды. Да еще и напиться успел, давя нахлынувшее вдруг чувство голода, похожее на тошноту.

Поднявшись из лощины, я обнаружил, что картошка испеклась. Выкатил ее прутиком из золы и оставил студиться.

Картошка, казалось, остывала целую вечность. Клубни пропеклись. Корочка свободно отваливалась. Съесть нужно совсем немного, чтобы не навредить желудку. Лучше продолжить чуть позже. Я съел пару картофелин и лег под пихту. Плотные пушистые ветви надежно укрывали со всех сторон. Теперь можно и отдохнуть. Лежа на хвое, совершенно не чувствуешь неудобств. Было мягко. Пихтовая хвоя, в отличие от ели, не колет тело.

«Полежу, а потом что-нибудь придумаю. Надо отдохнуть…» – Я расслабился. Ветерок слегка обдувал пихту. Мошкара не беспокоила. Это был маленький рай. Дежурный сержант вчера собирался меня «обкатать»… Сегодня мраморный кобелюка… Не прыгнул бы из-за угла на бедного человека – до сих пор был бы жив, радовался солнцу… колбасе… еще чему-нибудь.

И я заснул.

Разбудил меня рев сирены, доносившийся из деревни, – этот звук нельзя спутать ни с чем. Затем послышалось урчание двигателей. Это были грузовые автомашины либо автобусы. В любом случае, это не легковые таратайки. Значит, народу прибыло немало. Оцепят деревню и вытащат, как блоху из овечьей шкуры. И ничего ты им не сможешь противопоставить, потому что удостоверения у тебя с собой нет. Потому что твоя жизнь здесь никому не нужна. Потому что ты для кого-то помеха.

«Картошку бросать придется», – подумал я с сожалением. – Лопату, конечно, я вам не оставлю. Это оружие, оно многого стоит…»

Взяв лопату, я углубился в пихтач, опустился косогорам вниз и здесь остановился. В таком положении, даже на голой местности, сверху меня трудно увидеть, пока не выйдешь к косогору. Но сделать это непросто: всюду заборы. Сплошные доски. Жерди. Колючая проволока. Тропинки здесь никому не нужны. Садоводу некогда гулять вдоль деревни. Тропинки и переулочки, что когда-то здесь были, все как один перекрыты. Разве что лесом можно пройтись вокруг.

Лесок кончился. Я стоял в низине. На пути был теперь овраг. Возвышаясь, он тянулся от подошвы косогора до самой церкви. Предстояло проскочить это голое пространство, обойти косогор и повернуть за него у реки.

К елям! К тулупу!

Только бы никто не заметил!

Речной берег темнел зарослями. В проеме мелькнула чья-то фигура – одна лишь всего голова. Голова смотрела в мою сторону и кому-то судорожно махала рукой.

Я был виден как на ладони. Ничего не оставалось, кроме как быстро войти в овраг, из которого был лишь один путь – верх, к церкви. Там можно спрятаться, потому что дверь была без замка. На углу там висела каменная табличка: «Петропавловская церковь в псевдодревнерусском стиле, построена в середине девятнадцатого века». Она никому была здесь не нужна. Ее отреставрировали после съемок фильма «Сибириада», затем вторично «раскулачили» по полной программе, ободрав доски чуть не до самой макушки. Дверь, помнится, была подперта могильной плитой с отбитым низом. «Юлия Александровна Захарова скончалась 26 декабря 1916 г. на 58 году. Мир праху твоему».

Трудно сказать, как оказалась здесь эта плита. Понятно, что не своими ногами пришла с кладбища, ведь оно расположено на другом краю деревни. Возле церкви находились лишь две черных плиты, под которыми покоился потомственный почетный гражданин с супругой. Зато сбоку от церкви, на косогоре, теперь торчал из земли высокий неокрашенный деревянный крест, обложенный у основания обломками шлифованного камня.

«Не могильных ли плит обломки», – подумал я, обходя в первый же день родную деревню…

Сунув в кусты лопату, я бросился вверх по оврагу. Я бежал. К могильной плите. К дверям. Только бы успеть. Сейчас они кинутся к яру, примутся рыскать по кустам, но меня там не будет. Беглец окажется наверху. Вот только удастся ли трюк.

Я достиг уже почти самого верха оврага, как вдруг уткнулся в навал из пластиковых мешков и бутылок. Они лежали в самом начале оврага вперемешку с битым стеклом. Ноги скользили, проваливаясь в эту мешанину. Не повредить бы ноги. Цепляясь за чахлые кусты полыни, я обошел свалку стороной.

Овраг позади. А вот и его начало, исток. Совсем узкое место шириной в метр, и метрах в пяти от него угол церкви. Вход. Обе половины двери закрыты. Накладка и замочная петля без замка. Мраморная плита стоит в наклон, прислонившись к двери.

Мельком взглянув вдоль улицы и, никого не заметив, я двинул плиту на себя и потянул дверь. Образовался узкий проход. Протиснувшись внутрь, я прикрыл за собой дверь. Тяжелый камень, прошуршав снаружи по двери, послушно встал на прежнее место. Вряд ли у кого возникнет мысль, что беглец подпер сам себя. Без посторонней помощи это невозможно.

Я притаился внутри, стараясь не дышать. Не учуяли бы только человеческий запах. Ведь у них может быть собака.

Осторожно ступая по паперти, я заглянул на лестничный ход, ведущий на колокольню: лестничный пролет наполовину обрушен, в беспорядке лежат в полумраке истлевшие по краям ступени. Путь на колокольню был отрезан. Имелся еще один путь – центральная часть церкви. Здесь было светло. Через зарешеченные окна гулял ветер. Сверху, как и прежде, свисал длинный крученый стержень четырехугольного сечения. С него не соскальзывают руки. Это я помнил. Под куполом металлический стержень изгибался в виде петли, вися на еще более толстом кольце.

В колхозные времена здесь висела люстра, а сама церковь использовалась по-разному: здесь хранили то зерно, то пустые бутылки. К середине хрущевской эпохи церковные двери будто сами собой распахнулись: настала наша эпоха, время подростков. Мы играли здесь в войну, в немцев и русских, щеголяя в солдатских пилотках и фуражках, обвешанные деревянными пистолетами и шашками. Это было время Чапаева и Александра Матросова.

Потом куда-то исчезла люстра. Вместо нее остался лишь кусок толстого кабеля, привязанный к стержню и бороздивший о пол.

С помощью кабеля можно было подтянуть стержень к полуразобранной перегородке, взобраться по обрешетке наверх и, ухватившись за него, лететь под куполом, пружиня ногами о противоположную сторону. Теперь на том месте зияет приличная дыра.

Дальнейшие свои действия я совершил на «автопилоте». Уцепившись за провод, я подвел его к стене, взобрался по обрешетке наверх, подтянул к себе стержень, ухватился за него и со всей силы оттолкнулся ногами.