Читать книгу "Неизвестный Рузвельт. Нужен новый курс!"

Послом в Советский Союз поехал У. Буллит, побывавший в 1918 году по поручению В. Вильсона у В.И. Ленина. Буллит считался либералом вильсоновского толка, одно время был женат на вдове Дж Рида. В Вашингтоне считали, что он – фигура весьма подходящая для проведения личной политики президента. Буллит был давним другом Рузвельтов, часто бывал у них, хотя Элеонора и находила его лукавым. Во всяком случае, он знал, почему ФДР признал Советский Союз. В секретных донесениях из Москвы в государственный департамент он выражал надежду, что СССР «станет объектом нападения из Европы и Дальнего Востока» и поэтому не сумеет вырасти в «величайшую силу в мире». «Если между Японией и СССР вспыхнет война, – рекомендовал он, – мы не должны вмешиваться, а использовать свое влияние и силу к концу ее, чтобы она закончилась без победы и равновесие между Японией и СССР не было нарушено»²³.

В письме к автору специального исследования о генезисе американо-советских отношений Буллит в начале 50-х годов писал: «Основная причина (решения Рузвельта признать СССР. – Н. Я.) – предотвратить развязывание войны Гитлером»²⁴. Если так, тогда почему правительство Соединенных Штатов вплоть до Второй мировой войны упорно отклоняло все без исключения предложения Советского Союза об организации системы коллективной безопасности? Почетная задача «предотвращения» указанной войны возлагалась на плечи только СССР. Несомненно, это свидетельствует о высокой оценке ФДР мощи Советской страны и ее решимости защищать демократию во всем мире. Но где тогда различие между политикой США и умиротворением фашистских агрессоров, что было целью мюнхенцев в Англии и Франции: «канализировать» гитлеровскую агрессию на Восток, против Советского Союза. Моральный парадокс, однако легко разъясняемый с точки зрения политики «баланса сил».

Признание Советского Союза возбудило надежды на расширение экономических связей с нашей страной. Был учрежден специальный Экспортно-импортный банк для кредитования американо-советской торговли. Но в 1934 году был принят закон Джонсона, запрещавший предоставление кредитов странам, не платящим США долгов Первой мировой войны. Вопрос о кредитах отпал. Вплоть до второй мировой войны ежегодный товарооборот между СССР и США не намного превысил половину уровня 1930 года, хотя резко увеличился по сравнению с минимумом – 1933 годом.

Полпред СССР в США А.А. Трояновский в письме в Наркоминдел от 7 февраля 1935 т. подвел итог беседам с ФДР: «…Президент дал нам твердое обещание о займе и теперь старается это забыть и замазать, распространяя… слухи о том, что все это – вранье, что никакого займа он не обещал, он должен изобретать теперь способы потопить вопрос в разных трюках и резких действиях против нас». Но почему? Трояновский объяснял 6 июня 1935 г.: «Позиция Буллита все время была позицией против всяких уступок. Он с самого начала хотел показать, что он все может сделать в Москве, что наше положение очень тяжелое и мы ждем войны с Японией с минуты на минуту, что мы готовы на все и стоит на нас нажать, постучать, может быть, кулаком по столу, и мы подпишем самые выгодные для американцев условия. Он соответствующим образом информировал президента…»²⁵. Не только его одного и через призму распространенных в США предрассудков.

Когда планы Белого дома «нажать» на СССР рухнули, Буллит нашел «объяснение» в антисемитизме²⁶. Буллит был не одинок в рассуждениях такого рода. Макартур, объехав примерно в это время Европу, сделал доклад в Вашингтоне, напичканный антисемитскими выпадами в адрес высшего командного состава Красной Арии²⁷. Антисемитизм влиятельных сил США порождал эти дикие суждения, что отнюдь не помогало развитию отношений между нашими странами. Вероятно, и эта точка зрения принималась в расчет Рузвельтом в отношениях с нашей страной.

Отношения между США и СССР не получили большого развития, и посему замысел ФДР построить посольство в Москве в стиле дома Джсфферсона не материализовался.

IV

Если в отношении Европы и Азии приход новой администрации ничего не изменил, то в Западном полушарии ФДР показал, что на деле означает политика «доброго соседа», прокламированная им в речи 4 марта 1933 г. в отношении всего мира. Он видел рост возмущения южных соседей Соединенными Штатами и понимал, что необходимы драматические меры, чтобы обеспечить тыл США. Уже 7 августа 1933 г. было подписано соглашение между США и Гаити о том, что к октябрю 1934 года американские войска будут выведены с острова. Многолетней американской оккупации был положен конец.

На Кубе в 1933 году революционное движение достигло большого размаха. 12 августа диктатор Мачадо бежал из страны. Посол США на Кубе С. Уэллес потребовал присылки американских военных кораблей, что и было сделано. Но народный гнев смел и другого ставленника США. 5 сентября на Кубе было сформировано буржуазно-либеральное правительство Грау Сан Мартина. Уэллес квалифицировал его как «ультрарадикальное» и рекомендовал Вашингтону вооруженную интервенцию. Рузвельт и Хэлл отказались, ограничившись посылкой новых кораблей в кубинские воды. Но Рузвельт не признал правительства Грау Сан Мартина. В течение четырех месяцев его пребывания у власти американская дипломатия плела интриги против Грау Сан Мартина. Еще бы! Он пытался затронуть интересы могущественных американских монополий на острове. США сделали ставку на Батисту, и 18 января 1934 г. под их давлением Грау Сан Мартин был вынужден уйти. «Отказ правительства США признать его был определенным фактором в этом исходе»²⁸, – подчеркивается в американской публикации.

Рузвельт немедленно признал новый режим, американские корабли были по большей части отозваны от острова. 29 мая 1934 г. США подписали с Кубой соглашение, отменявшее «поправку Платта» к американо-кубинскому договору 1903 года, в соответствии с которой за США закреплялось право вооруженной интервенции против Кубы. Однако они сохранили за собой военную базу Гуантанамо и все права, вытекавшие из прежних соглашений. Вслед за этим было заключено торговое соглашение с Кубой, увеличившее квоту кубинского сахара на американском рынке, на его ввоз снижались тарифы. Пропагандисты «нового курса» указывали на соглашение как на яркое доказательство выгодности политики «доброго соседа» для Кубы.

О том, кто действительно выиграл, сказал конгрессмен Дирксен в июне 1934 года в палате представителей. Его разоблачения были вызваны желанием защитить интересы американских фермеров. «Большей частью кубинской экономики, – говорил Дирксен, – владеют «Чейз нэшнл» и «Нэшнл сити бэнк», в которых имеют большие вложения Чадборн, Астор, Рокфеллер, Вудин и многие другие, поэтому большая часть сахара и мелассы, приобретаемых нами на Кубе, дает прибыль таким гражданам, как Астор, Чадборн, Рокфеллер, Морган, и другим, прямо или косвенно связанным с ними… Теперь становится ясно, почему воплями о «мозговом тресте», «радикализме» и «социализме» запугивают народ. На мой взгляд, это просто дымовая завеса, чтобы скрыть действия монополистов сахара, мелассы и алкоголя. По мне, Тагвелл такой же радикал, как старая шляпа Эзекиля (М. Эзекиль – один из руководителей AAA. – Н. Я?), такой же радикал и Дж П. Морган, Берли такой же «левый», как П. Рокфеллер. Если эти джентльмены – радикалы «мозгового треста», тогда Дж Д. Рокфеллер – родной брат Муссолини. Боюсь, что эти люди надувают как американский народ, так и президента Рузвельта»²⁹. Для рядового конгрессмена президент находился высоко, но ФДР руководил политикой.

Политика «доброго соседа» выдержала первое крещение огнем. Она стала основой подхода администрации Рузвельта к странам Латинской Америки – упорядочение эксплуатации южных соседей без драматических военных эксцессов.

V

Когда был принят ААА, на юге страны уже посеяли хлопок – 40 млн. акров. «Новый курс» продолжил весенние работы: в июне – июле было перепахано 10 млн. акров засеянных полей. Противниками политики Рузвельта оказались мулы: никакие понукания не могли заставить упрямых животных топтать посевы. Выручила техника – тракторы. Уничтожение четверти посевов поддержало цены, а правительство компенсировало фермеров. В ознаменование первого успеха «нового курса» Рузвельт в Белом доме торжественно вручил медаль фермеру-негру: энтузиаст перепахал свое поле выше установленной квоты.

В сентябре последовал второй шаг – забой 6 млн. свиней, чтобы сократить поголовье, мясо в основном переработано на удобрения. С точки зрения здравого смысла – безумие. ФДР, по-видимому, испытывал неловкость. На заседании Исполнительного совета он пытался шутить: «Ну, как идет массовое убийство свиней?» – спросил он руководителя программы ААА Дж Пика. Тот заверил, что все в порядке. «Не лучше ли установить контроль над рождаемостью?» – осведомился президент. «Нет», – последовал ответ. Воцарилось тягостное молчание.

Запасы пшеницы покрывали потребности на три с половиной года, и снова ожидался хороший урожай. Министерство сельского хозяйства в панике подписало множество контрактов, предусматривающих резкое сокращение посевных площадей. И в то же время миллионы людей голодали.

Правительство изыскивало все новые и новые пути разрешения проблемы «излишков». Дж Пик попытался пойти по пути расширения продажи сельскохозяйственных продуктов за рубежом по демпинговым ценам, что повлекло за собой субсидирование экспорта. Тагвелл пресек его эксперимент, решительно указав, что сбыт продуктов за границей по ценам ниже внутренних подорвет всю внешнюю торговлю США и вызовет ответные меры. По настоянию Тагвелла и Уоллеса ФДР дал Пику отставку. Пик заявил: «Основная политика в области сельского хозяйства и внешней торговли находится в руках людей, которые никогда не зарабатывали себе на жизнь в промышленности, финансах или в сельском хозяйстве». Уоллес ответил: «Сельское хозяйство в капиталистическом обществе не может выжить как филантропическое предприятие».

К осени 1933 года ААА не сотворил чуда, если не считать уничтожения продовольствия. Выгоды от мер ААА получили крупные и средние фермеры, им было что сокращать. Мелкие фермеры были недовольны. Неутомимый М. Рено пытался вновь поднять их на борьбу, потребовав большей помощи. Уоллес стал предметом насмешек среди фермеров. К нему пристала издевательская характеристика: «Генри такой парень, что не поймешь, собирается ли он произнести проповедь или помочиться в постель». Рено, перефразируя слова президента, провозглашал: «Мы забыли о господине Уоллесе. И мы забудем о человеке в Белом доме, если он забудет нас». ФДР заметил Г. Моргентау о Рено: «Я не люблю, когда мне приставляют пистолет к голове и требуют, чтобы я сделал то-то». Дело было, однако, не в одном Рено.

Поток писем фермеров обрушился на Белый дом. Вот одно из типичных тогдашних обращений к президенту: «Я фермер, всю жизнь работал ради своей фермы в 200 акров.

У меня 1200 долл. долга, но я могу продержаться дольше, чем 90 процентов фермеров. Минувшей весной я верил, что вы действительно собирались кое-что сделать для страны. Теперь я отчаялся. Отныне я навеки проклинаю финансовых баронов и сделаю все, что могу, чтобы установился коммунизм». Это уже не был вопль отчаяния. Он ответил фермеру: «Единственно, о чем я прошу вас, – верить, что мы честно делаем все, чтобы улучшить положение». А чтобы у фермера не осталось сомнений, что и президенту трудно, ФДР сослался на плачевное состояние собственной животноводческой фермы в штате Джорджия.

Глубокой осенью 1933 года Уоллес отправился в поездку по сельскохозяйственным районам. Он не только обещал, представители его министерства буквально умоляли фермеров подписать контракты на 1934 год, предоставляя без задержки денежную компенсацию за сокращение посевов и поголовья скота в будущем году. Девальвация доллара способствовала повышению цен. Займы фермерской кредитной ассоциации также помогли фермерам. Неизвестно, как бы обернулось дело в 1934 году, если бы администрация Рузвельта не получила неожиданного «союзника» – погоду.

Весной 1934 года Соединенные Штаты поразила самая жесточайшая засуха за всю их историю. В штатах Среднего Запада в мае начались страшные песчаные бури. Пришло возмездие за многие десятилетия эксплуатации земли в нарушение элементарных правил агротехники: были распаханы громадные массивы, не проводилось никаких мер по защите почв. Теперь, когда темные облака пыли повисли над центральной частью страны и даже в Новой Англии небо выглядело угрожающе серым, фермеры могли винить только свой способ ведения хозяйства.

Если на фермах царило отчаяние: песок проникал везде и всюду, во все щели домов, остановилось движение на дорогах, закрылись школы, – то в Вашингтоне чуть ли не ликовали. Нуждающимся быстро подбросили семена и продовольствие с государственных складов, а статистики подсчитали: средний урожай пшеницы в 1929–1932 годах составил 864 млн. бушелей в год, ав 1933–1935 годах – 567 млн. бушелей. Примерно на 20 млн. бушелей производство сократила система ААА, остальное доделала природа.

Стихийное бедствие улучшило положение. К 1936 году средние доходы фермеров увеличились на 50 процентов, соотношение цен на промышленные и продовольственные товары достигло 90 против 55 в 1932 году. Задолженность фермеров была рефинансирована правительством более чем на миллиард долларов. Товарное фермерское хозяйство встало на ноги. На займы ААА крупные и средние фермеры приобретали машины, что сократило потребность в сезонных рабочих. Рузвельта превозносили спасителем.

Шестьсот тысяч фермеров, или 10 процентов всех фермеров, знали лучше. Они потеряли свои фермы за время действия ААА, то есть примерно за три года, а США с 1936 года стали импортировать пшеницу. Снова в выигрыше остались монополии.

VI

Закон о восстановлении национальной промышленности стремительно претворялся в жизнь. Во многом это было следствием личных методов руководства генерала Джонсона. На военном самолете он летал из города в город, произносил речи, призывал, запугивал. ФДР очень скоро потерял надежду разобраться в хаосе лихорадочной деятельности генерала. Джонсон десятками и сотнями подготовлял кодексы «честной конкуренции». Однажды он ворвался в пальто в кабинет президента и бросил ему на стол три кодекса. Когда Рузвельт подписывал последний, Джонсон взглянул на часы, заявил, что у него осталось всего пять минут, чтобы поспеть на самолет, сунул кодексы в карман и исчез. «С тех пор его не видели», – говорил Рузвельт правительству. Но президент определенно был доволен оперативностью руководителя NIRA.

Джонсон был и автором эмблемы N’IRA – «синего орла». Изображение птицы могли ставить на своих товарах только предприниматели, принимавшие участие в осуществлении закона, а потребителям разъяснили: не покупать товаров, не облагороженных эмблемой. Их выпускают саботажники дела восстановления Америки. Рузвельт восторгался простой идеей Джонсона, хотя в ней был несомненный привкус саморекламы. «Во время войны, – говорил президент, – при ночных атаках солдаты носят белый значок на плече, чтобы не перестрелять друг друга. По этому принципу участвующие в программе NIRA должны узнавать своих с первого взгляда». «Синий орел» летел над страной, смотрел из витрин магазинов, с обложек журналов и с костюмов – вернее с того, что оставалось от них, – девиц в мюзик-холлах.

Реклама «синего орла», а точнее, NIRA была поставлена с размахом. Митинги, парады, радиопрограммы. В начале сентября 1933 года Нью-Йорк увидел парад в честь «синего орла» – самую большую демонстрацию в истории города. По Пятой авеню с утра до поздней ночи топали демонстранты, свыше 250 тыс. С тротуаров их приветствовало более полутора миллионов ньюйоркцев. На трибуне стояли X. Джонсон, губернатор и А. Гарриман, руководители NIRA в штате. Генерал махал рукой, безуспешно стараясь, чтобы его жесты не походили на фашистское приветствие Муссолини.

В первые месяцы существования NIRA крупный капитал с подчеркнутым энтузиазмом участвовал в программе. А. Гарриман благочестиво объяснял: «Предприниматель, который удерживается в конкурентной системе только эксплуатацией женщин и детей, установив им длинный день и выплачивая мизерную заработную плату, не имеет права на существование. NIRA дает ясный мандат – положить конец конкуренции за счет рабочих». Действительно, прекратилось соревнование между капиталистами, дабы выяснить, какой предельно нищенский уровень может выдержать рабочий. ФДР очень высоко ценил положения NIRA, отменявшие детский труд. «Это принесло мне лично больше удовлетворения из всего, что я сделал после прихода в Вашингтон», – говорил он.

Очень скоро выяснилось, что монополии отлично использовали кодексы «честной конкуренции» и отмену антитрестовского законодательства. Получился не крутой подъем производства, а раздел рынков между ними и высокие цены на промышленные товары. Между тем ФДР надеялся на то, что NIRA приведет к увеличению производства и, следовательно, занятости. Собственно, ради этого он пошел на сделку с крупным капиталом: отменил антитрестовское законодательство в обмен на ожидавшееся расширение производства и увеличение занятости.

ФДР несколько раз выступил с достаточно жесткими предостережениями в адрес предпринимателей. В ответ руководители крупного бизнеса взвалили вину на правительство. Даже У. Липпман резко заметил: «Чрезмерная централизация и диктаторский дух вызывают отвращение к бюрократическому контролю над американской экономикой». У. Херст предложил расшифровать NIRA как «не разрешено восстановление» (No Recovery Mowed). Многие представители монополий теперь предлагали вообще ликвидировать всю систему NIRA.

Юные «ньюдилеры» в это время, в 1934 году, оказали ФДР медвежью услугу: в их кружок затесался некто Вирт, забавный старик, инспектор школ из штата Индиана. Вирт посидел несколько вечеров у «ньюдилеров», которые среди своих распускали языки, что было особенно приятно с отменой «сухого закона». По-видимому, чтобы подразнить старика, они серьезно сообщили ему, что на Рузвельта возложена роль Керенского, еще продолжается переходный период, а настоящая революция – впереди.

Перепуганный насмерть Вирт обратился к американскому народу с торжественным предупреждением: в Вашингтоне заговорщики во главе с президентом осуществляют дьявольские замыслы. Его пригласили для дачи показаний в комитет конгресса, где вызванные «ньюдилеры» высмеяли Вирта, объявив, что они рассказывали ему о Рузвельте-Керенском, чтобы посмеяться. Подавляющее большинство газет, однако, не пожелало увидеть смешную сторону во всем эпизоде, а очень серьезно писало о кознях «красных».

Крупный капитал был недоволен и применением раздела 7 A NIRA. Профсоюзы, ссылаясь на него, начали массовую кампанию вовлечения неорганизованных рабочих в свои ряды. Кампания обычно проходила под лозунгом: «Президент хочет, чтобы ты вступил в союз. Отказ вступить непатриотичен. Вот наш союз! Вступай!» Но претворение в жизнь туманных пожеланий раздела 7А NIRA наталкивалось на отчаянное сопротивление предпринимателей. В результате вспыхивали забастовки, даже всеобщие, а их не видели в США с 1919 года. В 1934–1935 годах состоялись четыре всеобщие забастовки: в Сан-Франциско и на Тихоокеанском побережье, в текстильной промышленности, в Терри-Хот и в угольной промышленности. Монополии люто расправлялись с забастовщиками. В 1933–1934 годах были убиты 88 бастовавших. В 1934 году губернаторы 19 штатов вызывали национальную гвардию для разгона стачечников. Рузвельт, писал Перкинс, неустанно пытался разъяснить предпринимателям: профсоюзы «вовсе не хотят руководить бизнесом. Вы, по-видимому, лучше наладите производство и будете значительно более спокойны, если у вас будут хорошие профсоюзы и хорошие коллективные договоры». «Хорошими» профсоюзами ФДР, разумеется, считал шедших под испытанным руководством профбюрократии. Между лидерами АФТ и президентом наметилось глубокое взаимопонимание. Когда, например, владельцы шахт в штате Алабама отказались подписать кодекс, руководитель объединенного профсоюза горняков Дж Льюис заявил: «Если так, тогда наш профсоюз готов в течение пятнадцати дней предоставить в распоряжение президента двадцать армейских, дивизий, чтобы заставить их выполнить закон» Сотрудничество президента и верхушки профбюрократии было направлено на то, чтобы «дисциплинировать» рабочих.

На протяжении всей своей политической деятельности ФДР гордился тем, что никогда не отдавал приказов об использовании национальной гвардии в трудовых конфликтах. Так было во время его губернаторства в штате Нью-Йорк, равно как во время пребывания на посту президента. Это верно, но вооруженную силу применяли другие во исполнение его политики.

К концу 1934 года хозяйственная конъюнктура в Соединенных Штатах несколько улучшилась, и предприниматели стали определенно тяготиться чрезмерным вмешательством NIRA и ААА в свои дела. В суды поступали бесконечные жалобы на бюрократов в этих организациях. В сентябре 1934 года ФДР был вынужден уволить Джонсона, ставшего центром обвинений. Генерал ушел и постепенно превратился в ожесточенного критика «нового курса». 20 февраля 1935 г. Рузвельт обратился к конгрессу – продлить NIRA еще на два года. Президент предупредил, что регулирование промышленности будет направлено на то, чтобы не допустить под флагом ликвидации несправедливой конкуренции «установления монополистических цен в различных отраслях промышленности». Крупный капитал понял, что его предали. Ему обещали «партнерство», а теперь Вашингтон собирался диктовать.

В мае 1935 года Верховный суд признал неконституционность NIRA. Суд указал, что установление минимальной заработной платы и максимальной рабочей недели противоречит конституции, ибо связывается один из элементов стоимости производства, следующий шаг – введение полного правительственного контроля. В январе 1936 года Верховный суд ликвидировал и ААА, ссылаясь на то, что налог на фирмы, перерабатывающие сельскохозяйственные продукты, противоречит конституции.

Американский капитализм признал нетерпимым прямое вмешательство государства в дела экономики. Первый этап «нового курса» пришел к концу.