Читать книгу "Неизвестный Рузвельт. Нужен новый курс!"

VIII

Рузвельт крайне болезненно ощущал падение своего престижа. Нападки на президента множились со всех сторон, принявшие обещания ФДР на веру в кампании 1936 года были глубоко разочарованы. Печать, как обычно, обвиняла лично президента в неблаговидных делах. Громадное распространение получила сплетня: некий филателист принес в Белый дом свои лучшие марки и показал их Рузвельту, а когда восторженный коллекционер на мгновение отвернулся, президент Соединенных Штатов стащил несколько марок из альбома. Элеонора расплатилась с филателистом за мужа.

Сплетни, распространявшиеся о ФДР, – отражение морали сытых того общества. «Конечно, – значительно говорили они друг другу, – каждый в Вашингтоне знает: этот Тип подцепил гонорею от «Эл-а-нор» (ее заразил негр). Франклин Д. помирает от венерической болезни, поэтому «Эл-а-нор» курицей скачет по стране, после его смерти она передаст США русским… Тот Тип пытается уничтожить американский образ жизни… Улыбка того Типа – результат пластической операции, он и гроша не заработал за жизнь, живет на деньги мамаши, конечно, он еврей, происходит от голландских менял, всего-навсего нью-йоркский жид»²⁴.

Рузвельт обычно не реагировал. Редкое исключение – пресс-конференция в 1937 году. В «семейном кругу», как выразился президент среди журналистов, он горько пожаловался на информационное агентство Макклюра, рассылавшее бюллетени для 270 газет. ФДР зачитал два таких бюллетеня. 1) «В конце прошлого месяца м-р Рузвельт был найден без сознания за своим рабочим столом. Врачи обнаружили у него на шее сыпь, что является симптомом тяжелого заболевания. Немедленно началось в строжайшей тайне лечение силами лучших специалистов с отстранением от работы. Этим объясняется поездка на юг без журналистов под усиленным эскортом военных кораблей». 2) «Недавно на частном банкете в Нью-Йорке представитель компании «Америкэн синамид» в крайней форме выразил озлобление к администрации, что типично для личного отношения многих правых лидеров промышленного и финансового мира. Упомянутый человек многословно развивал тезис о том, что «параноидный тип» в Белом доме ведет страну к гибели, наилучшее средство лечения – две меткие пули, и, если это случится, он первый купит бутылку шампанского, чтобы отпраздновать радостное событие»…

Вопрос: Вы занялись агентством?

Президент: Конечно, нет.

Вопрос: Разве за второй бюллетень нельзя привлечь к суду?

Президент: Как вы знаете, это бессмысленно. Президент США не вчиняет исков за клевету, а министерство юстиции не ведет таких дел.

Тем дело и кончилось, ФДР излил душу и успокоился. Судиться пришлось бы со многими. Владелец книжного магазина в Бостоне ответил на предложение продавать сборник речей президента: только в том случае, «если книга будет в переплете из его кожи». Таковы давние политические традиции в США. Некий американский острослов заметил, что в его стране строят триумфальные арки из кирпича, чтобы иметь под рукой необходимые метательные предметы, когда покажется герой.

Семья Рузвельтов жила под стеклянным колпаком. Многочисленные браки и разводы их детей смаковались на первых полосах газет. Джеймс, назначенный Рузвельтом в штат Белого дома, был партнером страховой компании. Не мытьем, так катаньем он побуждал фирмы, желавшие получить что-то у правительства, страховаться в его компании. По данным «Сатердей ивнинг пост», только на этих операциях Джеймс нажил до миллиона долларов. Эллиот пытался пробиться в деловом мире, широко используя имя отца. ФДР, например, коротко разъяснил владельцу «Атлантик энд пасифик компани» Дж Хартфорду, что заем 200 тыс. долл. Эллиоту «будет оценен». Хартфорд дал просимую сумму и «был снят с крючка» – дело шло к увеличению налогов с его фирмы. В обеспечение ему дали акции радиокорпорации. Затем акции пришлось вернуть Эллиоту, их стоимость Хартфорд вычел из своего подоходного налога, стоимость акций радиокомпании поднялась до миллиона долларов. Президент передал их второй жене Эллиота при разводе. Все это и многое другое служило пищей для бесконечных толков и пересудов.

Обозрев барометр общественного мнения, Рузвельт в 1938 году пошел на необычные шаги, чтобы поднять свое реноме. За кулисами он плодотворно совещался с представителями монополий, на авансцене под лучами прожекторов печати Рузвельт выступал в ослепительных доспехах борца против крупного капитала. В апреле 1938 года он создал временную национальную экономическую комиссию для расследования монополизации в американской промышленности. Президент требовал, чтобы комиссия приняла рекомендации по обузданию злоупотреблений крупного капитала.

Указав, что доходы 1,5 процента населения США равны доходам 47 процентов, Рузвельт привел слова американского деятеля XIX столетия Д. Вебстера: «Самое свободное государство на свете не может долго просуществовать, если законы имеют тенденцию создавать быстрое накопление богатств в немногих руках, оставляя большую часть населения в нищете». Рузвельт, как всегда, стремился показать преемственность своей политики в рамках духовного наследия Америки. Но дальше Вебстер говорил: «В таком случае народ должен ударить по привилегиям богатства; иначе влияние богатства ограничит и поставит под контроль изъявление народной воли». Этих слов Д. Вебстера ФДР не привел, хотя первый был деятелем буржуазной партии вигов, а второй именовал себя «прогрессистом».

Комиссия с большой помпой приступила к работе. Почти одновременно в том же 1938 году по злосчастному совпадению Франклин Рузвельт-младший женился на Этель Дюпон. Свадьба была отпразднована с королевской роскошью. В громадном особняке отца Этель – «совином гнезде» собрался весь клан Дюпонов. ФДР и Элеонора сидели рядом с теми, кого клеймил президент. Как водилось в семье ФДР, браки его сыновей не были долговечными, недолгим оказался семейный союз Франклина-младшего и Этель Дюпон, но еще долго появление президента на их бракосочетании приводилось как критерий его искренности.

Печать была не очень далека от истины. ФДР никогда не порывал со своим классом. Конечно, он был снобом, поддерживал тесные отношения с Асторами и Вандербильдами. Назначал на ответственные посты мультимиллионеров – припомним М. Тейлора, Э. Стеттиниуса, Н. Рокфеллера, А. Гарримана. Он любил отдыхать на борту роскошной яхты Асторов, доказывая, что отнюдь не является «предателем своего класса», как утверждали правые.

Труды временной национальной экономической комиссии продолжались до апреля 1941 года. Были исписаны горы бумаги, но принятые рекомендации не оправдывали своего названия. Комиссия высказала благие пожелания – уменьшить злоупотребления монополистов, ограничивающих свободную конкуренцию, а якорь спасения – помощь правительства бизнесу.

К 1938 году Рузвельт обнаружил, что поставлен конгрессом в жесткие рамки. Его чары рассеялись. Он предпринял отчаянную попытку вернуть свободу действий. Если он не убедил противников, – тогда убрать их! Необходимо провести «чистку». В марте 1938 года ФДР эффективно уладил разногласил с руководителем TVA А. Морганом, уволив его в отставку. «Это увольнение усилило патологический страх перед президентской диктатурой»²⁵. В конгрессе продолжалось затянувшееся обсуждение предложений Рузвельта о реформе органов исполнительной власти, печать окрестила их «диктаторским законопроектом». Конгресс отверг его. Рузвельт рвал и метал.

На пресс-конференции в Белом доме журналисты обратили внимание на ятаган, лежавший на столе президента. ФДР гордо сообщил, что он может метнуть его на тридцать шагов так, что острие ятагана вонзится в стену. Ядовитый вопрос: «А как далеко вы можете забросить его по Пенсильвания-авеню (в конце ее находится Капитолий. – Н. Я.)?» Президент рассмеялся. Он не собирался никому мстить. Вскоре в Уорм-Спрингсе новая пресс-конференция. Рузвельт огласил следующее заявление.

«А. Я не имею никаких наклонностей стать диктатором.

B. У меня нет качеств, необходимых для хорошего диктатора.

C. Я слишком хорошо знаю историю и нынешние диктатуры, чтобы испытывать какое-либо желание заменить любой формой диктатуры существующую демократию в Соединенных Штатах».

Рузвельт с большой насмешкой отнесся к новой партии – национальных прогрессистов Америки, – возглавленной Ф. Лафоллетом. Они взяли себе эмблему – крест в круге. ФДР предложил добавить приветствие, «ибо только этого одного недостает партии. Я предлагаю: воздеть обе руки к небесам и поклониться. По крайней мере, это хорошо скажется на комплекции ее членов!»

Нет, ФДР не метил в диктаторы, он просто решил лично изгнать неугодных ему депутатов из конгресса – благо в 1938 году проводились очередные выборы.

Рузвельт занялся беспрецедентным делом: поехал по Соединенным Штатам, агитируя против тех, кого, по его мнению, не нужно было избирать. Рузвельт обрушился на «медянок», применив термин, которым именовали в 1861–1865 годах противников А. Линкольна. Турне Рузвельта озадачило избирателей.

Накануне выборов Рузвельт подчеркнул: «Сегодня фашизм, коммунизм и старый республиканизм тори не угрожают продолжению существования нашей формы правления. Однако я рискну сделать смелое сравнение: если американская демократия перестанет развиваться… тогда фашизм и коммунизм при поддержке, возможно неосознанной, со стороны старого республиканизма тори усилятся в нашей стране». Разъяснения ФДР оказались излишними: за исключением одного случая, всех кандидатов, против которых агитировал Рузвельт, избрали в конгресс. Представительство республиканцев в палате представителей удвоилось, они отвоевали и семь мест в сенате. «Новый курс», очевидно, утрачивал ценность в глазах избирателей. Итоги выборов глубоко потрясли Рузвельта: унизительно чувство бессилия.

На людях он сохранял бодрость духа. В декабре 1938 года, выступая перед студентами, он не знал меры шуткам: «Вы, видящие меня в первый раз, читали в газетах и слышали по радио, что я по меньшей мере людоед – сговариваюсь с коммунистами, уничтожаю богачей, разрушаю древние традиции. Иные из вас, быть может, думают, что я изобрел экономических роялистов, зловредные компании, ростовщиков. Шесть лет вы слышите, что я только и хлопочу, чтобы сбросить страну в войну, послать вас и ваших младших братьев на кровавые поля сражений в Европу, веду страну к банкротству и завтракаю каждый день жареным миллионером на блюде. На деле я умерен во всем – стою за мир в стране и за рубежом, верю в капиталистическую систему, а на завтрак ем яйца всмятку».

Но когда он снимал политический грим, а такого ФДР видели считанные, перед ними представал глубоко разочарованный и усталый человек.

Свою популярность, по крайней мере в кругах читающей публики, ФДР сумел точно измерить в 1937–1938 годах. С Розенманом он затеял многотомное издание своих речей и государственных документов. Они уже договорились – прибыль поровну! Издатель Б. Серф был полон скептицизма. Он напомнил, что способный заплатить 15 долл. за первые пять томов собрания сочинений ФДР, скорее всего, в лагере противников президента. Кроме того, литература такого рода не очень популярна. Удалось продать, например, только 1700 экземпляров аналогичного издания Г. Гувера. «Ну, если Гувер продал 1700 экземпляров, я продам миллион», – воскликнул Рузвельт. Доводы издателя о том, что в Вашингтоне собрали всего 334 заказа, а в ряде штатов книг вообще не покупают, на ФДР не подействовали. Он распорядился отпечатать собрание своих сочинений тиражом 25 тыс. экземпляров, разошлось – менее 4 тыс. Подождав довольно долго, издатель уценил их. Президент разъярился и отомстил: Серфу запретили показываться на глаза ФДР. Мелкий укол по самолюбию президента. В эти годы их было множество.

По-видимому, им овладело уныние. В декабре 1938 года ФДР назначил Гопкинса министром торговли. Гопкинс и другие считали, что президент заблаговременно поднимает популярность будущего кандидата от демократической партии на выборах 1940 года. Рузвельт не отрицал. Наверное, он с внутренней усмешкой следил за разговорами о будущем президенте – Г. Гопкинсе. Он давным-давно приказал ФБР установить подслушивающую аппаратуру даже на домашних телефонах Г. Гопкинса, Т. Коркорана и других высших советников. ФБР докладывало записи, представлявшие интерес для президента²⁶. Наверное, так он чувствовал себя увереннее.

IX

«Президент, – писал С. Розенман, – испытал длинную серию неудач во внутренней политике за истекшие полтора года. Его престиж в стране и за рубежом серьезно пострадал. Я не знаю, какую дорогу он избрал бы в 1938 году, если бы события не приковали его внимание к международным делам. Я знаю, что он был разочарован в проведении дальнейших реформ. Я знаю, что коренным решением вопроса он считал не создание третьей либеральной партии, а объединение либеральных сил обеих партий. Могло бы случиться, что, если бы международные дела не отвлекли его внимание, он бы провел реорганизацию обеих партий до истечения своего второго президентства»²⁷.

Тагвелл высказывает аналогичное суждение: «В 1939 году правительство не могло добиться никаких успехов. Нельзя было даже предложить новые законопроекты… Впереди лежало открытое море до того дня, когда в Польшу вторгся Гитлер, туман мог развеять только могучий ветер войны, любые иные меры во власти Рузвельта не принесли бы никаких результатов». Выход во внутренней политике, по мнению Тагвелл а, лежал в реорганизации партий в США. «Если бы Рузвельт дожил до того времени, когда он выставил свою кандидатуру на президентских выборах в пятый раз, он выступил бы не демократом, а «прогрессистом». Если бы не война, это случилось бы уже в 1940 году»²⁸.

Очень возможно. Но нужно считаться с тем, что произошло. Перестройка партий так и осталась возможностью, суровой действительностью было то, что только война позволила Рузвельту продолжить успешную политическую деятельность. В Соединенных Штатах не прекращаются споры вокруг ФДР, оценки достижений великого президента противоречивы, его сторонники и противники проявляют редкое согласие только в этом пункте.

Несмотря на все усилия ФДР, «новый курс» не принес коренных улучшений. В стране насчитывалось около 10 млн. безработных. «Заправка насоса» создала для них искусственную занятость. За это пришлось расплатиться чудовищным ростом государственного долга, достигшим 34,7 млрд. долл. в 1938 году против 18,7 млрд. долл. в 1932 году. В 1939 году Соединенные Штаты занимали 17-е место среди 18 основных капиталистических государств по восстановлению уровня производства 1929 года. А ведь только в США претворялся в жизнь «новый курс».

В Вашингтоне больше не тешили себя надеждой, что удалось ввести экономическую жизнь в нормальную колею чрезвычайными мерами. Когда несколько влиятельных деятелей-демократов предложили ФДР в декабре 1938 года в интересах сплочения партии отказаться от WPA и PWA, президент холодно ответил: «В этом случае придется обратиться к федеральным войскам для поддержания порядка. Это даже может привести к революции или к попытке совершить революцию»²⁹. Не ново. За шесть лет до этого, в 1932 году, мэр Чикаго А. Чермак на предложение легислатуры прекратить помощь 600 тыс. безработных ответил: «Вызывайте солдат, перед тем как закрыть пункты по выдаче пособий». Так что же изменилось в США?

На путях внутренней политики было невозможно вывести страну из кризиса, а продолжение его, вопреки всем усилиям Рузвельта, ставило под сомнение жизнеспособность капиталистической системы.

ФДР неизбежно платил цену за то, что «новый курс» не изменил основную структуру США. К 1938 году с 1933 года дивиденды возросли на 40 процентов, стоимость акций увеличилась в два – четыре раза, налогообложение богачей и сверхбогачей оставалось умеренным. Они реально ничего не потеряли при ФДР, если не считать надежд на более высокие прибыли. Это недополученное, помимо прочего, и было причиной ненависти многих в верхушке высшего класса к ФДР. Очень неглупый публицист М. Чалдс в серии статей в 1936–1938 годах пытался дойти до истоков ненависти этих, как он называл, 2 процентов американцев, но отказался вынести вердикт. Он сказал только: «Будущий историк будет не только озадачен, но станет в тупик». В одном он был твердо уверен: «Только одно может изменить позицию класса-ненависгника, и это, естественно, война… Не случайно те, кто с особой яростью накидывается на внутреннюю политику Рузвельта, снисходительно одобряют внешнюю политику президента». Острым классовым чутьем они понимали – ФДР ведет дело к войне.

Однако исследование его деятельности в сфере внешних дел куда более сложная задача, чем даже рассмотрение «нового курса» внутри страны, по многим причинам. Громадная фигура главнокомандующего американскими вооруженными силами в 1941–1945 годах оставляет в глубокой тени президента США кануна Второй мировой войны. Во главе воевавших Соединенных Штатов он преодолел многие трудности в схватке с державами «оси», но иные из этих трудностей – дело рук самого президента США в 1936–1939 годах.

У. Лангер и С. Глисон, авторы почитающегося в США классическим официального исследования американской внешней политики в 1937–1941 годах, открывают его ясным заявлением: «Бывшие члены кабинета, близкие к г-ну Рузвельту, как, например, мисс Перкинс и г-н Моргентау, характеризовали его как необычайно сложного человека, находившегося во власти ошеломляюще противоречивых мотивов. Если так, то тогда будущие биографы покойного президента найдут свою задачу не поддающейся решению, в то время как для нас обоих, не знавших лично г-на Рузвельта, было бы опрометчивым попытаться сделать больше, чем коротко охарактеризовать этого сложного человека. Достаточно заметить, поскольку это важно для внешней политики, что президент, несмотря на кажущуюся общительность, веселый и даже фривольный нрав, был очень сдержанным и замкнутым человеком… Покойный президент оставил относительно немного записок, дневников или воспоминаний, а ближайшие советники признают, что они были в неведении о его сокровенных замыслах, поэтому, по всей вероятности, никогда не будет получено надежных и подробных сведений о мотивах его внешней политики»³⁰.

Сообщив об указанных прискорбных обстоятельствах, У. Лангер и С. Глисон – а их мнение разделяет вся академическая община американской исторической науки – написали два тома о четырех критических годах, предшествовавших вступлению США в войну. Более 1700 страниц убористой печати!

Подлинные мотивы ФДР в области внешней политики, натурально, установить необычайно трудно. После смерти Луи Хоу Рузвельт никого не посвящал в свои мысли, не исключая самого близкого к нему человека в последние годы жизни – Гопкинса. На совещаниях кабинета внешние дела не подвергались серьезному коллективному обсуждению, хотя бы из опасения утечки информации, не говоря уже о том, что ФДР запретил вести протоколы. Рузвельт часто предпочитал действовать в обход государственного департамента и через голову Хэлла. Зачастую он в большей степени полагался на суждения заместителя государственного секретаря – «великого молчальника» гротонца С. Уэллеса. Частные совещания с различными лицами по вопросам внешних дел затрагивали не существо политики, а ее тактику. В конце 1935 года Рузвельт написал Баруху: «Международные проблемы волнуют меня куда больше, чем внутренние, включая выборы». Редчайшее признание, проливающее свет на сокровенные мысли президента. Есть, однако, объективный критерий – то, что делал или не делал Вашингтон, достаточно вскрывает мотивы действий президента.

В июле 1936 года в Испании вспыхнул фашистский мятеж На стороне Франко открыто выступили Германия и Италия, законное правительство поддерживали демократические силы мира, в первую очередь Советский Союз. Англия и Франция, проводя политику невмешательства, пособничали агрессорам. Американский народ осудил вылазку фашизма на Пиренейском полуострове.

Правительство оказалось в затруднительном положении – объединенная резолюция конгресса о «нейтралитете» не предусматривала случая гражданской войны. Юридически Вашингтон не мог воспрепятствовать оказанию материальной помощи республике. Испанское правительство произвело небольшие закупки вооружения и военных материалов и в США. Государственный департамент объявил о введении «морального эмбарго» на торговлю с республиканской Испанией. Но именно моральные соображения двигали чистыми идеалистами, отправившимися из США воевать за испанскую и международную демократию в конце 1936 года. Они пробирались в Испанию, где составили прославленную интернациональную бригаду имени А. Линкольна. Из ее 3 тыс. человек 1800 героев сложили головы на испанской земле.

Эти и другие благородные люди олицетворяли рассвет мировой борьбы против фашизма, который, однако, не состоялся. ФДР был среди тех, кто жестко локализовал борьбу демократии против фашизма пределами Пиренейского полуострова. «Стремясь не допустить превращения конфликта в широкую войну, – замечает Р. Даллек, – Рузвельт был готов игнорировать международную практику, позволявшую торговать и посылать оружие республиканскому правительству Испании. Он не был заинтересован в то время в спасении Испании. Он только хотел, чтобы конфликт не вылился в общую войну в Европе»³¹.

Первым актом вновь открывшейся сессии конгресса 6 января 1937 г. было распространение объединенной резолюции о «нейтралитете» на гражданскую войну в Испании, причем ей была придана обратная сила! ФДР подписал резолюцию 8 января. Франко комментировал: «Президент Рузвельт поступил, как настоящий джентльмен. Его закон о нейтралитете, приостанавливающий экспорт военного снаряжения обеим сторонам, быстрота, с которой он принят и проводится в жизнь, являются жестом, который мы, националисты, никогда не забудем».

В июле 1937 года Япония напала на Китай. Боевые действия развернулись на громадных пространствах. Но президент «не нашел» состояния войны, и закон о «нейтралитете» не был применен к японской агрессии на Дальнем Востоке. Япония в громадной степени зависела от импорта из США, эмбарго на поставку стратегических материалов привело бы к прекращению японской агрессии (а она рассматривалась на Западе как прелюдия к войне против СССР) и одновременно обострило бы ее отношения с Соединенными Штатами. Чего и стремился избежать ФДР, надеявшийся отвести японскую угрозу от США и защитить американские интересы на Дальнем Востоке и Тихом океане руками других.

Позиция Вашингтона оказалась на руку японским милитаристам. Министр иностранных дел Японии Хирота заявил: «Отношение Америки к китайскому инциденту справедливо и правильно».

Напряженность в мире нарастала с каждым месяцем. В 1936–1937 годах агрессоры объединили свои силы, заключив «антикоминтерновский пакт». Советский Союз неустанно звал правительства и народы встать на путь коллективной безопасности, ибо только единый фронт мог остановить сползание к войне. Советское правительство считало, что особенно важны совместные действия СССР и США в рамках системы коллективной безопасности. Еще в декабре 1933 года СССР предложил заключить пакт о ненападении между Советским Союзом, США, Китаем и Японией. ФДР ответил, что США готовы оказать СССР «моральную поддержку». Американские деятели с неописуемой наивностью верили, как писал Буллит Рузвельту, что «Советское правительство бесконечно оценит моральную поддержку США в деле предотвращения войны с Японией и мы практически сможем потребовать и получить все, что хотим»³². Они там, в дипломатическом ведомстве США, напрочь рехнулись!

После начала японской агрессии в Китае советская дипломатия вновь поставила перед Рузвельтом вопрос о Тихоокеанском пакте. На что ФДР ответил советскому полпреду Трояновскому: «Пакты не дают никакой гарантии, им нет веры… Главная гарантия – сильный флот… Посмотрим, как выдержат японцы морское соревнование»³³. Он не желал брать на себя какие-либо обязательства.

В частных беседах ФДР уже с 1935 года крепко высказывался в адрес фашистских заговорщиков. Допущенные в Белый дом выслушивали рассуждения ФДР: «Этому должен быть положен, конец. Почему миролюбивые народы не могут объединиться и послать агрессоров в сумасшедший дом? Должен быть найден способ запереть их так, чтобы они не причиняли вреда. Нужен санитарный кордон, такой же карантин, какой устанавливается против эпидемии заразной болезни»³⁴.

Однако ни политика США, ни публичные высказывания самого ФДР в канун второй мировой войны не отражали этой точки зрения, за исключением речи Рузвельта в Чикаго 5 октября 1937 г. Он избрал этот город специально – здесь находился оплот «изоляционистов». Рузвельт в сильных выражениях охарактеризовал «нынешнее царство террора и международного беззакония», когда «мир, свобода и безопасность 90 процентов человечества находятся под угрозой со стороны остальных 10 процентов». ФДР указал, что ни один народ не может считать себя изолированным от остального мира. «К сожалению, эпидемия беззакония распространяется. Когда вспыхивает эпидемия заразной болезни, общество объединяется и устанавливает карантин больных, с тем чтобы предохранить себя от болезни… Война – зараза, независимо от того, является ли она объявленной или нет».

Речь Рузвельта в Чикаго, получившая название «карантинной речи» (ФДР использовал излюбленное выражение Икеса), вызвала самые оживленные отклики. На следующий день на пресс-конференции под градом точных вопросов ФДР показал свои незаурядные дипломатические способности.

«Вопрос: В своей речи вы, по-видимому, имели в виду нечто большее, чем моральное негодование. Что это, подготовка к сотрудничеству?

Президент: К чему?

Вопрос: Что-то предполагается? Вы изменили свою позицию?

Президент: Нет, всего-навсего произнесена речь.

Вопрос: Хорошо, но как же примирить все это? Согласны ли вы, что речь идет об отказе от нейтралитета?

Президент: Ни в коем случае, нейтралитет может быть расширен».

Экономические санкции? ФДР категорически отрицал. «Быть может, речь идет о совместных действиях миролюбивых народов? «ФДР: «Мы изыскиваем пути к миру».

Новый вопрос: «Не будет ли созвана конференция?»

Ответ: «Нет. Конференции бесполезны».

«Вопрос: Не будет ли почти неизбежным, если выработают любую программу, что наш нынешний закон о нейтралитете будет изменен?

Президент: Не обязательно. Это интересно.

Вопрос: Да, действительно интересно! Вы говорите, что нет противоречия между вашей речью и законом о нейтралитете. На мой взгляд, речь и закон противоречат друг другу, а ваши объяснения не удовлетворяют меня.

Президент: Подумайте, Эрнст (Линдли).

Вопрос: Я думаю уже несколько лет и уверен, что речь идет о совершенно противоречивых вещах. Как можно быть нейтральным, если вы стоите на стороне одной группы стран?

Президент: Что вы имеете в виду «стоять на стороне»? Вы говорите о договоре?

Вопрос: Вовсе нет. Я имею в виду действия миролюбивых народов.

Президент: Есть еще множество методов, которые никогда не были испробованы.

Вопрос: Но по крайней мере выражения «карантин агрессоров» и «другие народы мира» вовсе не показывают нейтральной позиции.

Президент: Я не могу дать вам ключ к этому. Вы должны думать сами. У меня есть одна мысль»³⁵.

Большего ни журналисты, ни страна не добились от своего президента, он остался единоличным владельцем сокровища – некоей сверхценной «мысли».

Хэлл был поражен личным творчеством президента: в тексте речи, предварительно просмотренном в госдепартаменте, упоминания о «карантине» не было. «Президент лично несет ответственность за эту вставку», – вспоминал Хэлл в 1948 году.

Рузвельт считал, что его речь встретила враждебный прием. «Ужасно, – заметил он Розенману, – оглянуться назад, когда вы пытаетесь вести вперед, и обнаружить, что за вами никто не следует». То было явное преувеличение: несмотря на исступленную кампанию «изоляционистов», заявивших, что, выступая в Чикаго, ФДР хотел отвлечь внимание народа от провала «нового курса», страна в целом весьма положительно оценила «карантинную речь». Если бы ФДР пошел дальше, отстаивая коллективную безопасность, он, несомненно, имел бы национальную поддержку.

Упражнения в ораторском искусстве в Чикаго были предназначены не для внутреннего потребления – мобилизовать общественное мнение в США, а чтобы подбодрить тех, на других континентах, кто наиболее активно выступал против агрессии. Через несколько дней после «карантинной речи» ФДР объявил, что США примут участие в конференции в Брюсселе, созванной Лигой Наций для обсуждения нарушения договоров Японией. На конференции, проходившей в ноябре 1937 года, Советский Союз настаивал на применении коллективных мер против агрессора в соответствии с уставом Лиги Наций. Представители западных держав, отклонив их, назойливо внушали советской делегации: почему бы СССР единолично не взяться за борьбу с Японией, не послать, например, эскадрильи на Токио, чтобы образумить японцев. Эти домогательства остались безрезультатными.

Анализируя американо-советские отношения, полпред СССР в США А.А. Трояновский 14 декабря 1937 г. отметил «прохладное отношение к нам». Что до перспектив, то, «даже если бы нам пришлось кооперировать в области международной политики, это будет брак по расчету, а не по любви, т. е. все будет делаться постольку поскольку… Я даже думаю, что если бы мы одни втянулись в военный конфликт с Японией, то сначала бы нас в этом отношении поддерживали, а в случае решительного разгрома японской армии симпатии быстро повернулись бы в сторону японцев, против нас, начались бы крики о красной опасности и выражение сочувствия бедным японцам»³⁶.

В Лондоне, Париже и Вашингтоне никак не хотели расстаться с надеждой толкнуть державы «оси» против СССР. Западные политики с огромным рвением и неистощимой изобретательностью упорствовали в достижении этой цели. Они шли на унизительные уступки державам «оси», надеясь откупиться от них за счет других народов.

В марте 1938 года Германия захватила Австрию. Советский Союз выступил за коллективные меры. Вашингтон не ответил, ибо, замечает Хэлл, «отрицательный ответ был предрешен». Следующей жертвой Гитлер наметил Чехословакию. Советский Союз был готов прийти ей на помощь, даже если бы от Чехословакии отступилась ее союзница – Франция. Стоило правительству Бенеша оказать вооруженное сопротивление – и в начавшейся войне Германия при ее тогдашнем военном потенциале была бы быстро разгромлена; против нее выступили бы СССР, Франция и Англия, правительства которых едва ли могли игнорировать волю своих народов.

Этого исхода, как огня, боялись правители Запада. Британский премьер Н. Чемберлен взял инициативу сговора с Гитлером. ФДР? В конце лета и в начале осени 1938 года он был занят «чисткой» конгресса, однако нашел время для участия в подготовке позорной сделки в Мюнхене. 26 сентября в посланиях Гитлеру, Бенешу, Даладье и Чемберлену ФДР выразил «горячее желание», чтобы они не прерывали переговоров.