Читать книгу "Неизвестный Рузвельт. Нужен новый курс!"

Программой ленд-лиза руководил Гопкинс. Теперь он стал администратором большого размаха, напоминания о «новом курсе» вызывали у него раздражение. Его было не узнать, он грубо обрывал тех, кто пытался говорить о социальных проблемах, – шла война! Как-то Гопкинс вспылил: «Мне надоело выслушивать жалобы этих деятелей нового курса, черт бы их побрал!»

Гопкинс работал бок о бок с теми, кто раньше считал его своим врагом, – монополистами. Они легко нашли общий язык. Председатель правления «Стюарт Уормер корпорейшн» впоследствии писал: «Я разговаривал с Гопкинсом и не могу не прийти к убеждению, что из всех, кого я здесь (в Вашингтоне. – Н. Я.) встречал, у него самый ясный и здравый ум. Он излагает сложные проблемы в простых выражениях, и он дал направление моим мыслям. Я ничего не знаю о социальных планах или других идеях Гопкинса, но я только сожалею, что не встречался с ним чаще в Вашингтоне».

Времена «нового курса» канули в прошлое; в Вашингтоне набирала ход чудовищная машина крепко сколоченного государства…

Американская помощь Англии укрепляла ее в борьбе против европейских держав «оси». Формально США оставались невоюющей страной. Закон о ленд-лизе категорически запрещал плавание американских судов в зонах военных действий. Возможность инцидентов с фашистскими державами, а следовательно, вовлечения в войну была сведена к минимуму.

IX

Дебаты о ленд-лизе в Соединенных Штатах стали достоянием всего мира. Заявления Рузвельта о поддержке противников агрессоров вызвали злобную реакцию в Берлине и Риме. Фашистская пропаганда клеймила ФДР «поджигателем войны». Крайние «изоляционисты», по существу, разделяли этот тезис. Президент Чикагского университета Р. Хатчинс заявил о ленд-лизе: «Американский народ собирается покончить самоубийством».

Ч. Линдберг лез из кожи вон, воюя с президентом. 23 апреля на тридцатитысячном митинге в Нью-Йорке он заявил: «Английское правительство имеет последний отчаянный план… – убедить нас послать в Европу новую экспедиционную армию, дабы разделить с Англией военное и финансовое фиаско в войне». 25 апреля Рузвельт заклеймил речь Ливдберга как «пораженческую». Тогда Линдберг отказался от своего звания полковника резерва американских военно-воздушных сил, чтобы не быть ничем связанным в своей деятельности.

«Изоляционисты» обстреливали лишь видимую часть айсберга. Они о многом не догадывались. 29 января 1941 г. в Вашингтоне в глубокой тайне начались американо-английские штабные переговоры. Английские представители, приехавшие для участия в них, были засекречены, никто, за исключением посвященных, не знал, что высокопоставленные представители британского имперского генерального штаба ведут переговоры с американцами. Английские делегаты наседали на Стимсона, прося разъяснить, почему США медлят с вступлением в войну. Военный министр огрызнулся: «Спросите там, – кивнул он в сторону Белого дома, – там засел главный изоляционист». Термин допускал самые различные семантические толкования.

В то самое время, когда печать США затопляли обвинения «изоляционистов» в том, что Рузвельт тащился на поводу у Черчилля, американская делегация руководствовалась на переговорах следующими инструкциями, утвержденными президентом: «Мы не можем позволить себе вручить судьбу нашего государства английскому руководству, да и не нуждаемся в этом… Англичане никогда не упускают из виду свои послевоенные интересы – коммерческие и военные. И мы также должны в конечном счете заботиться о своих собственных интересах»³⁹.

Рузвельт просмотрел документ, в котором излагались основы американской стратегии в случае вступления США в войну. Он везде вычеркнул слово «союзные» державы, когда шла речь о совместных действиях с Англией, заменив его термином «соединившиеся» государства. Никаких союзнических обязательств!

Конечные выводы совещания, зафиксированные 27 марта в плане АВС-1: враг номер один – Германия, ей следует нанести поражение в первую очередь. На Дальнем Востоке до завершения кампаний в Европе придется придерживаться стратегической обороны. Доводы англичан, настаивавших на том, чтобы Соединенные Штаты сосредоточили значительные силы на Тихом океане и помогли в случае необходимости удержать Сингапур, были отвергнуты. План АВС-1 определил глобальную стратегию США и Англии на всем протяжении войны.

Президент внимательно изучил как план АВС-1, так и составленный на его основе план «Рейнбоу-5» для американских вооруженных сил, но не утвердил их. Но планы не были отвергнуты, и подготовка пошла в соответствии с ними, с англичанами был налажен тесный контакт по военной линии. В Англии началась подготовка к строительству американских баз. Рузвельт оставил развязанными руки для выпесения решений о стратегии США, если и когда это потребуется.

Американские военные не вдавались в тонкости политики, а судили по фактам, которые весной 1941 года представлялись зловещими. Германия господствовала в Западной Европе, вероятно, готовя вторжение на Британские острова. Фашистские подводные лодки бесчинствовали в Атлантике, а Англия зависела от снабжения морем. Английский флот мог обеспечить защиту конвоев только на четверти маршрута – не хватало кораблей и баз. Немецкие подводные лодки, найдя непосредственные подступы к Британским островам опасными, перенесли свои операции к западу, собирая обильную жатву.

Командование американского флота, буквально поняв план АВС-1, один из разделов которого предусматривал эскортирование судов, начало усиленно готовиться для выполнения этой задачи. 20 марта Ф. Нокс информировал Рузвельта, что нужно наладить проводку английских судов на всем протяжении пути от Америки до Англии. Для этого флот наметил перебазирование на Британские острова кораблей и самолетов⁴⁰. Президент не счел это своевременным.

Адмиралы не могли знать, что президент в это время думал о том, как бы связать Германию на Востоке, отвлечь ее внимание и силы от Атлантики. По весне 1941 года Рузвельт и Черчилль проводят серьезную тайную акцию. Донован объезжает Балканы – сначала он инспектирует английский фронт в Греции, затем появляется в Софии, где ведет переговоры с царем Борисом, и, наконец, прибывает в Белград. Посланец Рузвельта изрекает сентенции о необходимости отпора державам «оси», дает возможность фашистским агентам обыскать его и обозреть некие документы, сочиненные американо-английскими спецслужбами. Из них следовало, что США-де поддерживают идею Лондона открыть на Балканах фронт против Германии. Донован сносится с Рузвельтом шифром, заведомо известным гитлеровской разведке.

В Югославии Донован заявляет о поддержке США патриотических сил, которые отвергали диктат Берлина. По возвращении в США Донован совещается с Рузвельтом и 25 марта произносит речь, которой была придана самая широкая гласность. Речь была написана американскими экспертами «психологической войны». Цель миссии Донована заключалась в том, чтобы подтолкнуть Германию на агрессию против Югославии, погрузить ее в трясину неизбежной партизанской войны на Балканах и тем ослабить фашистский рейх. Действия Донована, замечает У. Стивенсон, «как и было рассчитано, вызвали у Гитлера припадок опасного и безрассудного гнева. Неделю спустя, 6 апреля, германские бомбардировщики обрушились на Белград, объявленный открытым городом. Война началась без объявления. Бомбежкой были уничтожены королевский дворец, университет, больницы, церкви, школы и большая часть жилых домов. После четырех дней, по германской терминологии, операции «наказание» из-под руин извлекли 24 тыс. трупов, а несчетное количество убитых так и не было найдено.

Эти разрушения явились результатом операции спецслужб, в которой непосредственные потери соизмерялись с долгосрочными выгодами. После войны Белград, хотя и отделенный железным занавесом между коммунистическим и капиталистическим миром, стал «побратимом» Ковентри. Официально заявлялось, что граждане этих пострадавших городов должны работать в мире, несмотря на политические различия, дабы избежать повторения таких бедствий в будущем. Истинное объяснение никогда не предавалось огласке – оба города претерпели бедствия, ибо нельзя было найти альтернатив тайной войне без человеческих жертв». Когда нападение Германии на Югославию и последующая кампания вермахта на Балканах стали явью, Черчилль с удовлетворением пишет Рузвельту: «Стефенсон и Донован выполнили величайшую тайную операцию Второй мировой войны»⁴¹. На то время, разумеется.

Гитлеровский «блиц» на Балканах и успешные действия Роммеля против англичан в Северной Африке предвещали непосвященным новые ужасы: захват Ближнего и Среднего Востока с нефтяными источниками, удар в жизненно важный центр Британской империи. Английские войска терпели поражения. Командование американских вооруженных сил, которое не было в курсе, назовем ее, «восточной стратегии» Рузвельта, крайне серьезно оценило создавшееся положение. Адмирал Р. Тэрнер, выражая взгляды морского министерства, доложил президенту: к июню англичан изгонят из Средиземного моря, «германская армия направится по морю в Сирию, и тогда конец недалек». Что делать?

16 апреля генерал Маршалл созвал совещание, чтобы выработать единое мнение штаба армии и «разъяснить президенту истинную стратегическую обстановку». Штаб армии, хотя и признал, что страна еще не готова к войне, заключил: «Основываясь на разумном выводе, что рано или поздно Соединенные Штаты вступят в нынешнюю войну, оперативному управлению кажется весьма желательным, чтобы мы вступили достаточно быстро с целью не допустить потери Британских островов или такого существенного изменения в положении английского правительства, которое будет толкать его на умиротворение».

Один из участников совещания, полковник Макнерни, заявил: «Все, что способствует падению Британских островов, ведет к перекладыванию всей тяжести войны на Соединенные Штаты. Нам важно снижать способность Германии вести войну. У нас есть флот, и мы можем кое-что делать. Если мы будем выжидать, дело кончится тем, что мы останемся в одиночестве, и внутренние беспорядки могут привести к появлению коммунизма. Меня могут назвать задирой, но что-то надо делать»⁴². За исключением одного, все участники совещания высказались за раннее открытие боевых действий. Генерал Маршалл доложил мнение командования армии президенту.

Военные, как подобает, рвались в бой. ФДР не утратил хладнокровия. Правительство США ограничилось установлением 18 апреля демаркационной линии между Западным и Восточным полушариями по 26° з. д., примерно на полпути в Европу. Американский флот отныне патрулировал воды западнее этой линии. 21 апреля Рузвельт приказал, чтобы американские корабли, заметив немецкие или итальянские корабли или подводные лодки в пределах этой зоны, следовали за ними, передавая каждые четыре часа в эфир открытым текстом об их местонахождении. Легко представить дальнейшую судьбу любого фашистского пирата, сопровождавшегося таким образом. Атлантику бороздили английские поисковые группы.

В Лондоне ждали большего. В один и тот же день, 4 мая, Гитлер, опьяненный победами на Балканах, выступил с речью в рейхстаге, а Черчилль обратился с посланием к Рузвельту. Фюрер посвятил свою речь почти исключительно нападкам на английского премьера. Объявив его «самым кровожадным стратегом в истории», Гитлер признал за Черчиллем только одно качество – «лгать с благочестивым выражением лица». Фашистский диктатор высказал мнение, что за поражения «в другой стране Черчилля предали бы полевому суду», и заключил: «Ненормальное состояние его рассудка можно объяснить только либо симптомами паралича, либо галлюцинациями алкоголика»⁴³.

Обращение Черчилля к Рузвельту 4 мая было если не мольбой, то криком души. «Единственное, – внушал он, – что может спасти положение, – немедленное присоединение к нам Соединенных Штатов в качестве воюющей державы… Я заклинаю вас, господин президент, не недооценивать серьезности последствий, к которым мог бы привести крах на Среднем Востоке. В этой войне каждый пост может сыграть роль в обеспечении победы, а сколько таких постов мы еще потеряем?…Буду с глубоким волнением ждать вашего нового выступления по радио. Оно может явиться важнейшим поворотным пунктом».

Президент не высказался. Рузвельт бездействовал не потому, что не видел опасности, а потому, что знал больше других.

X

Для Черчилля война против Германии была вопросом жизни или смерти Англии, для Рузвельта – только важным эпизодом Второй мировой войны, в которой пока не принимали участия три великие державы – США, Япония и СССР. Командование собственных вооруженных сил и Черчилль просили ФДР ускорить вступление Соединенных Штатов в войну. С точки зрения ФДР, было бы непростительным удовлетворить эти мольбы, безвозвратно связав свободу действий США.

Он ожидал нападения Германии на СССР. Сведения «ультра» позволяли уяснить развертывание вермахта, выходившего на исходные позиции. Но не только «ультра».

«Тихий американец» в Берлине С. Вуд сумел оправдать надежды президента. Уже в августе 1940 года он доложил ФДР: гитлеровское руководство на пороге войны против Советского Союза. Действительно, в конце июля 1940 года Гитлер на совещании в Бергхофе познакомил высшее командование германских вооруженных сил со своими планами. «Надежда Англии, – говорил он, – Россия и Америка. Если Россия будет уничтожена, тогда будет устранена со сцены и Америка, ибо уничтожение России чрезвычайно усилит мощь Японии на Дальнем Востоке… Решение: учитывая эти соображения, Россия должна быть ликвидирована. Срок – весна 1941 года. Чем раньше Россия будет разгромлена, тем лучше»⁴⁴. В начале января 1941 года Вуд переслал в Вашингтон документ, который рассеял все сомнения, – директиву № 21 Гитлера от 18 декабря 1940 г. – «план Барбаросса». Госдепартамент и ФБР доложили Рузвельту, что считают его аутентичным⁴⁵.

Отныне правительство США могло спокойно взирать на Атлантику – гитлеровское руководство, привыкшее бить противников поодиночке, в канун нападения на Советский Союз не ввяжется в конфликт с Соединенными Штатами. Здесь истоки оптимизма Франклина Д. Рузвельта в отношении как безопасности Соединенных Штатов, так и перспектив Второй мировой войны в целом. Несомненное в ближайшем будущем нападение гитлеровской Германии на Советский Союз делало вдвойне несвоевременным в глазах Рузвельта вступление США в войну в Европе, как на том настаивали командование американских вооруженных сил и Черчилль.

К весне 1941 года Рузвельт занял моральную позицию противника держав «оси». Он стремился подкрепить ее вооруженной силой, но не Соединенных Штатов, а Советского Союза. Сразу же после того, как Рузвельт узнал о «плане Барбаросса», он предпринимает шаги к некоторой нормализации американо-советских отношений. 21 января 1941 г. Соединенные Штаты отменили «моральное эмбарго» на торговлю с Советским Союзом. Многозначительный признак, хотя практические последствия невелики.

Во время обсуждения ленд-лиза в конгрессе Рузвельт был против поправки о том, чтобы не оказывать помощь Советскому Союзу. «Некоторые из более робких друзей Рузвельта призывали его согласиться на компромиссное решение, которое исключало бы Советский Союз. Однако он был тверд в этом пункте, поскольку уже тогда представлялось если не вероятным, то возможным, что и Россия подвергнется нападению Германии или Японии, а может быть и обеих вместе»⁴⁶.

Гитлеровская Германия весной 1941 года представлялась непобедимой, ее удары неизменно оказывались смертельными. В интересах Соединенных Штатов было ослабить и подорвать мощь Германии, следовательно, создать благоприятные условия для тех, кто сражался против вермахта. Эти соображения и побудили правительство США в марте 1941 года предупредить Советское правительство о готовившемся нападении Германии. Это решительно ничего не стоило Вашингтону, а моральное осуждение Рузвельтом нацистской агрессии, рассудил он, сольется с вооруженной борьбой советского народа против фашистского нашествия.

Этого мало. Вашингтон заботился о том, чтобы поход Гитлера на Восток не сорвался. С. Уэллес благочестиво предупреждал советского полпреда о предстоящем нападении Германии, а американские спецслужбы тем временем снабжали германское посольство в Вашингтоне «стратегической» дезинформацией: «Из очень надежного источника стало известно, что СССР намеревается пойти на новую военную агрессию, как только Германия будет связана крупными военными операциями на Западе»⁴⁷. Эта провокация не могла быть совершена без санкции правительства США.

Имея в перспективе германо-советскую войну, Рузвельт и предпринял известные нам действия в Атлантике. Он правильно рассчитал – со стороны Германии не последовало ответных действий. Гитлер, занятый подготовкой похода на восток, пока оставил Соединенные Штаты в покое и запретил нападать на американские суда. 10 апреля произошло первое столкновение: американский эсминец безрезультатно сбросил глубинные бомбы на немецкую подводную лодку. Командование германского флота неоднократно просило Гитлера разрешить принять ответные меры. Гитлер ответил, что считает «позицию президента США все еще неопределенной. Нельзя допустить никаких инцидентов, которые могут повлечь за собой вступление США в войну».

С весны Рузвельт повел себя чрезвычайно загадочно. Он бросил немало резких слов в адрес держав фашистской «оси». Было бы разумным предположить, что за ними последуют дела. Однако Рузвельт не только замолчал, но никак не реагировал на внушения своих советников, что времена, когда было достаточно «любой помощи, за исключением войны», канули в прошлое.

На 14 мая падало традиционное выступление президента по случаю «панамериканского дня». Его напряженно ждали. Распространялись самые разнообразные слухи о том, что может сказать ФДР, – он молчал уже около двух месяцев. Накануне «панамериканского дня» С. Эрли от имени Рузвельта сообщил журналистам, что не следует придавать особого значения речи – предстоит рутинное выступление. Неожиданно Рузвельт отменил и его, сказавшись больным. Позволительно высказать догадку – нападение на Советский Союз по первоначальному варианту «плана Барбаросса» было назначено на 15 мая 1941 г…

«В эти дни середины мая, – вспоминал Р. Шервуд, – Рузвельт проводил много времени в постели и редко заглядывал в свой рабочий кабинет. Он сказал, что это одно из самых упорных простудных заболеваний, какие он когда-либо переносил. Однажды после долгой беседы с ним у него в спальне я вышел и сказал Мисси Лихэнд: «Мне кажется, что у президента хороший вид. Он не кашлял, не чихал и даже не сморкался ни разу, пока я был там, и выглядел прекрасно. Что с ним на самом деле?» Мисси улыбнулась и сказала: «Больше всего он страдает от своей раздражительности…»

Мало кому разрешалось видеть президента в эти дни. В Вашингтоне многие высокопоставленные лица проявляли нервозность, недоумевая о причинах такой недоступности и задаваясь вопросом, какой курс возьмет президент, когда покончит со своим затворничеством. Те из нас, кто в это время находился в Белом доме, испытывали на себе чрезвычайно лестное внимание должностных лиц, надеявшихся на то, что мы можем что-нибудь передать ему либо только обратить внимание на какой-нибудь меморандум, уже, видимо, лежавший в его корзине для входящих бумаг. Я докладывал Гопкинсу о просьбах, казавшихся мне наиболее важными, с которыми обращались даже ко мне. Каждый раз он говорил мне: «Забудьте об этом!»⁴⁸

Рузвельт ждал. А обстановка продолжала оставаться неопределенной. В Англию прилетел Гесс, английское правительство вело с ним какие-то переговоры. Немецкие парашютисты высадились на Крите, возможно пробиваясь на Ближний Восток. 24 мая пришли известия, что германский линкор «Бисмарк», считавшийся самым мощным кораблем в мире, вырвался на просторы Атлантики. О целях его рейда строились самые сенсационные предположения. Не исключали появления линкора в Карибском море.

Президент мучительно обдумывал, что можно сделать. Он сидел в Овальном кабинете, размышляя вслух: если приказать американскому флоту потопить «Бисмарк», то последует ли импичмент? В Белом доме со дня на день ожидали, что Ч. Линдберг потребует открытого мятежа против правительства. 26 мая английские корабли обнаружили и отправили на дно «Бисмарк». Рузвельту немедленно сообщили радостное известие. Он сказал об этом сидевшим в кабинете, и» в его голосе не могло быть больше удовлетворения, как если бы он сам выпустил торпеду», заметил Розенман. Примерно через сорок лет стало известно, почему так радовался президент: «Бисмарк» обнаружил и навел на него английские корабли патрульный самолет, пилотируемый американским экипажем.

Вечером 27 мая Рузвельт наконец произнес отложенную речь. Он занял место за маленьким столом, на котором стояли микрофоны, в восточном зале Белого дома. На неудобных позолоченных стульях устроились дипломаты с супругами – они явились на прием, а угощают длинной речью! Стояла удушающая жара, гости ерзали и не выражали заметного восторга – президент обращался не к ним, а к народам мира. Вокруг Белого дома в полумраке бродили мрачные фигуры – «изоляционисты» пикетировали резиденцию президента, вооруженные плакатами с призывами не допустить вступления в войну.

Речь 27 мая была примечательной во многих отношениях – ФДР не упомянул ни о Советском Союзе, ни о Японии. Раньше он широко пользовался словом «диктатура», теперь ограничился ссылками на «ось». Наконец из числа стран, упомянутых в проекте речи, над которыми, по словам президента, «опустилась ночь», была исключена в окончательном тексте Финляндия.

Президент заверил, что Соединенные Штаты окажут помощь всем, кто «силой оружия сопротивляется гитлеризму или его эквиваленту». Того требует национальная безопасность США. «Теперь, – говорил он, – мы знаем достаточно и понимаем, что было бы самоубийством ожидать появления нацистов на нашем парадном дворе. Если враг нападет на вас в танке или самолете, а вы не открываете огонь до тех пор, пока не различите цвета его глаз, вы не узнаете, кем убиты. Наш Банкер-Хилл (место под Бостоном, где в 1775 г. произошло сражение. – Н. Я.) завтра может оказаться в нескольких тысячах миль от Бостона».

Президент объявил о введении в США «неограниченного чрезвычайного положения».

Выслушав выступление президента, гости ринулись в сад. Рузвельт остался лицом к лицу с толпой кинооператоров. Вспыхнул ослепительный свет, вновь зазвучал его голос – он повторял наиболее внушительные фразы для кинохроники. Затем президент уединился с родственниками и немногими гостями. Популярный композитор И. Берлин развлекал их игрой на рояле и пел.

На следующий день на пресс-конференции ФДР небрежно отмахнулся от вопросов о том, собирается ли он изменить закон о «нейтралитете» и отдать приказ о конвоировании судов в Атлантике. Казалось, мелодии Берлина полностью изменили настроение президента. Он был легкомыслен и благодушен. Впечатление от сурового выступления начисто рассеялось. Гопкинс и другие не могли понять президента. Рузвельт знал, что страна горячо откликнулась на его речь 27 мая. Общественное мнение далеко обогнало президента. Никто не мог взять в толк, почему Рузвельт не подкрепляет слова делами.

В наши дни причины ясны. Как писал Р. Даллек в 1979 году, «хотя Рузвельт был готов бросать риторические вызовы Берлину – «мы не уступим и не собираемся уступать», он не желал делать ничего, что могло бы заставить поставить вопрос о войне внутри страны или изменить планы Гитлера напасть на Советский Союз»⁴⁹. За непроницаемым фасадом Белого дома шла напряженная работа; уточнялась и согласовывалась политика США после нападения Германии на Советский Союз, шел обмен шифрованными телеграммами с Лондоном. Государственный департамент сформулировал политику США в этом случае так «А. Мы не предпримем никаких шагов к сближению с Советским Союзом. В. Если Советское правительство предпримет такие шаги, мы отнесемся к этому сдержанно… С. Наша политика заключается в том, чтобы не идти на уступки Советской России, которые она может предложить с целью улучшения американо-советских отношений. Если же мы пойдем на них, то потребуем компенсаций в полном объеме»⁵⁰. 14 июня точка зрения госдепартамента была сообщена Лондону.

15 июня Черчилль пишет Рузвельту, что «в ближайшее время немцы совершат, по-видимому, сильнейшее нападение на Россию». Черчилль указывал, что Англия окажет «русским всемерное поощрение и помощь, исходя из того принципа, что враг, которого нужно разбить, – Гитлер. Я не ожидаю какой-либо классовой политической реакции здесь и надеюсь, что германо-советский конфликт не создаст для вас никаких затруднений». 21 июня госдепартамент доложил правительству: «Тот факт, что Советский Союз сражается с Германией, не означает защиту им борьбы за или согласие с принципами международных отношений, которых придерживаемся мы»⁵¹. Руководители американской дипломатии крайне сдержанно отнеслись к возможности оказать материальную помощь СССР.

Однако голос профессиональной дипломатии не всегда учитывался ФДР. Президент вел дела в обход госдепартамента; Гопкинса стали называть «личным министерством иностранных дел Рузвельта». Переписка между Рузвельтом и Черчиллем шла через Гопкинса. Хэллу зачастую приходилось довольствоваться, хотя он никак не мог привыкнуть к этому, копиями документов с лаконичной пометкой Гопкинса «направляется для Вашего сведения». Внешняя политика стала в значительной степени личным делом президента.

Рузвельт не доверил телеграфу свой ответ Черчиллю, а вызвал американского посла в Англии Вайнанта, находившегося тогда в США, и приказал ему немедленно вылететь в Лондон. Рузвельт поручил послу передать Черчиллю, что немедленно публично поддержит «любое заявление, которое может сделать премьер-министр, приветствуя Россию как союзника». Вайнант 20 июня вылетел в Лондон на бомбардировщике. Он считал поручение настолько срочным, что, когда в начале полета над Атлантическим океаном сдал один из моторов, приказал не поворачивать назад.

В этот же день Рузвельт направил послание конгрессу по поводу потопления немцами первого американского торгового судна «Робин Мур» (ФДР не хотел выступать с речью). Он декларировал решимость США. К чему? Он вновь отклонил предложение нескольких членов правительства приступить к эскортированию судов в Атлантике.

21 июня адмирал Редер взывал к Гитлеру: «Твердые меры более эффективны, чем уступчивость». Гитлер в принципе согласился, однако указал: «До тех пор, пока успешно не развернутся операции по «плану Барбаросса», нужно избегать любых», инцидентов с США. Обстановка прояснится через несколько недель». Германскому флоту и авиации подтвердили приказ не нападать на американские корабли.