Читать книгу "Моя история"

Моя история
Нина Погожева

© Нина Погожева, 2025

ISBN 978-5-0065-2271-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Это выпускной класс. Мы окончили 8 классов.

Нам по 15 лет

Время собирать камни…

Сколько их, больших и малых, круглых и острых, рыхлых и твердых, разбросано за мою далеко не праведную жизнь. Но вот пришла пора каждый из них поднять, ощутить тепло или холод того времени, когда он был брошен, осудить себя своим строгим, непредвзятым судом. Примерить Соломонову мудрость на себя.

Жизнь – это Божий дар. Дается всем, но мы все, принимая ее безвозмездно, не всегда ценим этот дар, очень часто и густо просто растрачиваем ее почем зря, а ведь мы все пришли в этот мир с определенным Божественным предначертанием.

Вот я думаю: выполнила ли я мне предначертанное? Меня Бог наделил хорошим голосом, слухом, чуткой душою, способностями к сочинительству. Но я не стала артисткой, не стала писателем, поэтом, не жгла глаголом сердца людей.

 
Я никогда не была медсестрою,
Тихой холодной январской зарею
В сельской хатенке родня собралась.
Вспыхнуло утро – я родилась!
В послевоенном пятидесятом
Новая жизнь родилась у солдата,
Криком живым взорвалась тишина,
В крике моем утонула война!
Я никогда не была медсестрою,
Сколько ни езжу, сколько ни строю,
Всюду со мною отцовский наказ:
Не забывай, для чего родилась,
Перебинтовывай горькие раны,
Не замусоливай памяти ранней!
Я никогда не была медсестрою,
Не выносила я с поля бойца.
Память, покуда глаза не закрою,
Будь милосердна к наказу отца.
 

Бабушка Душа

Я родилась в 1950 году третьим ребенком в простой крестьянской семье. Мама была звеньевой в бригаде, отец – трактористом. Отец воевал, был пленен, освобожден из плена, опять воевал. В пору моего детства наши родители были очень скупы на ласки. Зато ремнем попадало довольно часто: воды из колодца не принесли, в хате не прибрались, не покормили скотину – причина всегда находилась.

Но общечеловеческие понятия о порядочности, чести, уважении к взрослым, почитании родителей, учителей были нам привиты с детства. Нашим воспитанием занималась все больше бабушка Душа (Евдокия). Она родилась до революции, пережила ее, гражданскую войну, голод 30-х годов, раскулачивание. У них с дедом Василием родились одиннадцать детей, хозяйство вели сами, раскулачили за паровую молотилку.

Деда выслали, бабушку с детьми не тронули. Дед вернулся из ссылки через два года очень больной и вскоре умер. Сама поднимала детей. Как не надорвалась?

Помню одну историю, которую она нам рассказала. Был голод, кормить детей было нечем, расцвела акация. Дети лежат обессиленные на печке и просят: «Мам, принеси нам кашки (кашкой называют в деревнях цветы акации)». Бабушка пошла, сломила ветку, принесла, дети с жадностью набросились на эту кашку. Двоих детей похоронила потом бабушка. После войны осталось шестеро. Жила она в семье своего самого младшего сына, моего отца – Александра. Мы, внуки, ее очень любили. Она вязала нам теплые вещи, шила из тряпок кукол, рассказывала всякие интересные истории. Удивительно, как, пройдя через столько испытаний, трагедий, эта женщина не озлобилась, не замкнулась. Она никогда ни на кого не повышала голос. Самым большим ругательством в ее устах было: «Нинка! Окаянная!»

 
Бабушка, милая бабушка!
Юбка до самой земли,
Перья, куделя и прядушки —
Все развлеченья твои.
Пряха скрипучая крутится,
Тусклая лампа коптит,
Милая бабушка трудится:
Пряжу свою мастерит.
Пряжа в клубочки смотается,
Спицы в руках заблестят,
Варежки теплые сладятся
Для беспокойных внучат.
Голод и холод прошедшая,
Войны и гибель родных,
Радость во внуках обретшая,
Ты растворяешься в них.
По воскресеньям нарядишься,
В церковь степенно идешь,
Как же мне, бабушка, нравится,
Ты не идешь, а плывешь.
Нет суеты в твоей поступи.
Посох в руке – не костыль,
Тихо подолом взметается
Мелкодорожная пыль.
 

Отец

Отец нашим воспитанием почти не занимался. Он считал, что этим должна заниматься мать. Его задачей, как он считал, являлось зарабатывание денег на семью. Работал он всегда, работал много, но не дома. Дома и с молотком, и с топором управлялась мама. Забор починить – мама, крыша прохудилась – мама. Я уже не говорю о школе. В школу отец вообще дороги не знал. Нет, один раз в школе он все-таки был, когда старший брат накануне экзаменов за десятый класс решил бросить школу, вот тогда отец снизошел до школы. А вообще, он был очень добрым человеком. Нас, детей, он никогда не обижал. Мама нас лупила. Отец – нет. Тем более было обидно (и я запомнила это на всю жизнь), что однажды он двинул меня под зад коленом, по делу двинул, я заработала. Но помнить об этом я буду всю жизнь. Так мне было обидно. Из-за ранений и плена здоровье у отца было подорвано. Последние годы он часто болел. Умер отец рано. Ему было 62 года.

 
В день рождения отцу
Я подарок принесу,
Поцелую в колкость щек,
С ним «раздавим» пузырек.
 
 
Хмель отпробует вина,
Вспомнится ему война:
Было время, шел солдат
Мимо обожженных хат,
Мимо сирот, мимо вдов,
Ненавистью напоен,
Мужеством не обделен,
Шел за Родину солдат —
Так, чтоб жизнь свою отдать!
Не было его вины,
Что пленен он был тогда,
Но, однако, та беда
Долго будет жить в душе
И в седеющем уже.
Скажет батя мой седой:
«Ну-ка, дочка, нашу спой».
И ладонью подопрет
Болью искаженный рот.
Будет слушать,
Я спою про вокзал,
Про ту семью,
Что солдата провожала,
Про заветную скамью.
От вина отяжелев,
Он всплакнет, не пряча слез.
«Хватит, дочь», – не утерпев,
Скажет от седин белес.
 

Тугулук – это наше родовое село. Родители отца в нем родились и жили, родители мамы. На местном кладбище они и похоронены. О чем очень сильно жалею, так это о том, что не проявила в свое время любознательность, не выспросила о предках. Теперь уже поздно, никого не осталось, кто помнил бы их. Судя по возрасту села, их останки покоятся на старом сельском кладбище, которое находилось там, где теперь стоит средняя школа.

 
Есть у каждого малая Родина,
Дом родительский, двор и судьба,
И дороги, что вроде бы пройдены,
И пустая по жизни ходьба.
Есть у каждого чувство забытости,
Рядом много, но ты одинок.
И речей и поступков избитости,
А какой от избитости прок?
Тянет за душу груша старинная,
Что у дома родного росла,
Да тоска вековая, былинная,
Будто ты всей землей понесла.
Тянет, манит сторонка родимая:
«Приезжай, поклонись, повинись!»
Небом гретая, Богом хранимая,
Подарившая мне мою жизнь.
 
 
Есть у каждого Родина малая,
Та, что помнит тебя и зовет.
Там, где пахнет травою и мамою,
Она светит, и любит, и ждет!
 

Я, студентка, на каникулах. Мама и груша

Мама

О маме самые светлые воспоминания. На Руси были, есть и, хочется верить, будут женщины, которые ради семьи, детей готовы жертвовать собой.

Наша мама из породы этих женщин. Никогда на себя у нее не оставалась времени. Она жила нашими проблемами, заботами. Все время что-то шила, стирала, варила, пекла, при этом еще работала в колхозе звеньевой. Мне, пожалуй, только теперь становится понятен смысл слова «выносливость». Она выносила все, что на нее взваливала жизнь. А она валила на нее немилосердно столько всего! Однажды мама нам рассказала историю: отец был на фронте, кто-то пустил в селе слух, что он ранен, лежит в госпитале в г. Ставрополе. Мама подхватилась, в ночь пешком пошла в Ставрополь, не пошла – побежала. Всю ночь добиралась. К обеду следующего дня добралась. Оказалось, однофамилец. Представить себе не могу, что мама пережила тогда.

Спасала вера – вера в Бога, вера в семью.

 
Колыбель моя – деревушка,
Хлеба пахнущая краюшка,
Соль в солонке, лампада в ночи
И Христовы строгие очи.
 
 
Святость духа в углах таится,
Мне не спится,
Блаженно не спится.
Я не верю в святых небесных,
Я не видела их, телесных,
Но у Троицы запах чобора,
За которым я в поле топала,
А у мамы святые руки,
Узловатые, как бамбуки.
 
 
Мне б еще раз лампаду в ночи
И Христовы строгие очи,
Пахнет чобором пусть
И тени
На стенах дрожат в исступленье.
 

Любовь к детям – это не вседозволенность. Нет. Мама всегда держала нас в строгости, иногда наказывала, иногда даже несправедливо. Некогда ей было разбираться с ее загруженностью. Однажды (мне было лет одиннадцать) мама меня побила. Наказала незаслуженно. Я очень обиделась, убежала из дома, спряталась на скирде соломы за огородом. Наревелась там. Думаю: «Не вернусь домой, пусть ей будет больно». Вечер наступил, похолодало, огни в окнах погасли. Меня никто не ищет. Обидно до слез. Не нужна я ей, раз не ищет. Совсем замерзла. Как побитая собака поплелась домой. Дома тихо. Все спят. Может быть, она и не спала, но виду не подала. Вот такая она была, наша мама. Но в трудную минуту мама всегда была рядом, всегда поддерживала. Дух у нее был твердый, волевой. После того как все дети из дома разлетелись, умер отец, она занималась общественной деятельностью: в женсовете села вела какую-то работу, участвовала во всех районных смотрах от женсовета, организовала кампанию по сбору средств на строительство церкви в селе. Отец Игорь (батюшка нашего храма) всегда ее поминал, когда она ушла.

Я

Многие черты характера я унаследовала от мамы: я такая же активная, как она, мне не сидится, обязательно куда-нибудь влезу. В хорошем смысле слова.

В школе была секретарем комитета комсомола, после окончания школы один год работала освобожденным секретарем комитета комсомола колхоза.

Поэзию любила всегда. Стихи начала писать еще в 8 классе. Жаль, не сохранились. Я никогда не берегла то, что написала. В 10 классе написала сочинение в стихах «Человек – это звучит гордо». Его потом от школы посылали на районный конкурс. Жаль, тоже не сохранилось. Любовь к поэзии привили мне мои дорогие учителя: Серафима Ивановна Выродова и Валентина Михайловна Абонеева. Помню, урок литературы у Абонеевой В. М. начинался с того, что она открывала последний номер литературного альманаха «Нева» или «Юность» и читала нам новые стихи Роберта Рождественского, Андрея Вознесенского, Евгения Евтушенко. Это не было предусмотрено программой школьного обучения, но она сама любила поэзию и нам ее прививала. Из классиков обожаю Н. А. Некрасова. Его «Несжатая полоса» до сих пор сжимает мне душу острой печалью, а его мужики из стихотворения «Размышления у парадный подъезда» как живые всегда передо мной, русские простые мужики. «Помолились на церковь и стали вдали, свесив русые головы к груди».

После школы сначала поступала на факультет журналистики, на экзаменах срезалась, сочинение на 12 тетрадных листов накатала, проверить не успела, вылетела. Потом переосмыслила свои планы и поступила в Ростовский институт народного хозяйства. Профессия экономиста в те годы считалась самой престижной, но не поэтому именно туда, а потому, что приземлилась. Стала ближе к земле.

Первый курс института.

Девочки из нашей комнаты в общежитии

 
Подрастают девчонки,
На глазах подрастают,
Их летящие челки
Прически сменяют,
Смех, чистейший как слезы,
Заменяют раздумья,
Дарит первые розы
Им невеста-колдунья,
Что Любовью зовется
И тревожит девчонок.
 

 
Жизнь, вот так она льется,
И ты как спросонок
Замечаешь порою,
Что стала взрослее
И мудрее, конечно,
Безусловно, мудрее.
 

После института работала по профессии экономистом, правда, недолго. В это время у меня родилась дочь Вера. Я ее так назвала, потому что думала, что потом еще будут Надежда и Любовь.

Я с маленькой дочкой

 
Комочек маленький, мой тепленький комочек,
Я просыпаюсь с мыслью среди ночи,
Что, жизнь в тебя вдохнувши, я должна
Отвесить счастья детского сполна,
Отдать тебе свою большую радость,
Отворотить житейскую превратность,
Наполнить нежностью кубганчик сердца твой
И вывести к дороге столбовой
Тебя, созревшую и взрослую вполне,
Чтоб мне не испытать стыда втайне
За мук моих и мыслей сотворенье.
 

Как всегда, увлеклась общественной деятельностью, меня заметили, пригласили работать в Карачаево-Черкесский обком ВЛКСМ на должность заведующей финансово-хозяйственным отделом. Я приняла приглашение и отбарабанила в этой должности десять лет. Это лучшие мои годы. Потому что молодость, потому что работа с молодежью всегда интересная. Мы каждый год проводили слеты-восхождения молодежи Карачаево-Черкесии на перевалы Кавказа, туда, где воевали наши защитники ворот Кавказа. На эти слеты мы всегда приглашали оставшихся в живых защитников перевалов Кавказа из 810-го и 815-го полков. К сожалению, их сейчас уже никого нет в живых.

Общее фото с ветеранами

 
Ветераны восемьсот десятого!
Много дней прошло от сорок пятого,
Много лет в горах снегами куталось,
Упираясь в неба высоту,
Только вы остались, седовласые,
Нитью лет, как лентой, опоясаны,
Да воспоминанья очень ясные.
В памяти людской – как на посту.
Помните вы, знаю, крепко помните,
Как тогда в горах, не в теплой комнате,
В холоде и голоде, усталые,
Вы врагов уверенных заставили
Мужеством своим, святою яростью
И своей нечеловечьей святостью —
Отступить заставили врагов.
Эти камни вашей кровью политы,
Здесь теперь цветы, но вы-то помните
Эти камни в зелени иной:
В зелени халатов маскировочных,
В гуле над собой бомбардировочном,
В тишине тревожной между схватками,
Что не обещала вам покой.
И теперь склонились ваши головы
На уступы гор гранитно-голые,
В поцелуе слились вы с землей.
Не стесняйтесь слез – свиданье редкое
С той землей, что ставила отметки вам
По суровой временной шкале,
Не стесняйтесь слез
На той земле!
 

Я помню поименно этих людей: Титов Илья Самсонович, Худовердиев Валентин Гусейнович, Сторожилов Леонид Семенович, Барамия Георгий Лукич, Тарусов Виктор Петрович. Удивительно теплые люди. Они приезжали к нам из Москвы, Баку, Волгограда. Всегда приезжали с большой охотой, поднимались с нами в горы. Правда, на сами перевалы они уже не могли подняться, но у подножия гор, там, где разбивался лагерь, они всегда были. Они всегда охотно делились своими воспоминаниями о войне. Цель этих восхождений – военно-патриотическое воспитание молодежи. Очень жаль, что в наши дни уже нет таких мероприятий. Но музей, построенный на средства комсомольцев Карачаево-Черкесии и Грузии, музей защитникам перевалов Кавказа существует до сих пор в г. Карачаевске. Он работает. Туристы, которые едут в горы, охотно его посещают.

Очень теплые воспоминания обо всех моих друзьях– комсомольцах.

Я начинала работать с Касаевой Розой Рамазановной первым секретарем обкома комсомола. Очень волевая была женщина. Легко решала все мужские вопросы. Ей было все по плечу. Ее потом забрали на работу в ЦК ВЛКСМ. Сменил ее на посту первого секретаря Руслан Кипкеев, потом пришел Володя Малсугенов. За десять лет сменилось три первых секретаря, а я со всеми ними работала. Многолетняя дружба связывает меня до сих пор с Валентиной Юсуповной Нагорной, Подсвировой Ольгой Ивановной, мы все из комсомола. Многих ребят, с которыми я работала в обкоме комсомола, уже нет. Но память о них я пронесу до моей последней черты.

Жизнь приносит и радости, и печали, и огорчения. На моем пути встречались разные люди, но больше было хороших. И влюблялась я не однажды, и расходились наши пути не однажды.

 
Когда-нибудь ты вспомнишь обо мне…
В печальный вечер, в скорбной тишине,
Мерцать устанут звезды в вышине,
Когда-нибудь ты вспомнишь обо мне.
 
 
Ты вспомнишь не с любовью, не с отчаяньем,
Ты вспомнишь неожиданно, случайно:
Перебирая фото на столе,
Когда-нибудь ты вспомнишь обо мне.
 
 
Ты вспомнишь наших взглядов притяжение,
И дерзких губ горячее сближение,
И рук сплетение, и жертвоприношение
На алтаре безумствующей любви.
 
 
Но, словно вспоминая биографию,
Ты переложишь эту фотографию
И на других свой остановишь взгляд,
Которыми альбом семьи богат,
А эта фотография забытая
Останется поэмой недочитанной,
Когда-нибудь ты вспомнишь обо мне…
 

Так случилось, что лучшие мои стихи – это мои дети. Я уже была студенткой 3-го курса Литературного института имени Горького, когда Бог послал мне двойню, моих дорогих мальчиков: Толика и Диму (вместо Надежды и Любви). Ради своих детей я похоронила свою мечту – оставила учебу в институте. Я не знаю, плохо это или хорошо, но так случилось. И теперь уже я на собственной шкуре испытала, что такое выносливость.

Детей поднимала одна. Ненадежный мне достался мужчина, пришлось расстаться. Моей опорой стали моя десятилетняя дочь и престарелая мама. Мне приходилось много работать, чтобы содержать семью, а домашнюю работу помогала выполнять дочь.. Детей выгуливали вместе: сначала стаскивали разобранную двухместную коляску с пятого этажа, собирали ее, потом по очереди сносили ребятишек, укладывали в фаэтон и… поехали. Домой – обратные действия: сначала заносили детей, потом коляску.

Так мы и жили…

Два дуба

 
Два дуба и березку посажу,
Ветрам и непогодам накажу,
Чтоб не трепали тонких их ветвей,
Чтоб помогали им расти скорей.
Два дуба и два сына – Божий дар,
Души моей измученной пожар,
Надежд моих и болей торжество,
Любви моей ночное колдовство.
Как долог путь до зрелости людской,
Но я мечту пустила на постой,
И, щедрая, рисует мне она
Два мощных дуба около окна.
Шумит в их кронах юная весна,
А я ликую, стоя у окна.
 

Сказ про дойную корову

 
Сказ про дойную корову,
Гладкие ее бока,
Как она в былую пору
Всем давала молока.
Да корова подурнела,
Стала чахнуть чуть-по-чуть,
То ли вправду постарела,
То ль придумала замуть.
Всем, кто раньше издалеча
С черпаками приезжал,
Объявила: «Неча, неча…»
Нарастал большой скандал.
Как своим – так есть, блудница,
И творог, и молоко
(Как известно, на водице
Не уедешь далеко).
Все округи, что питались
Первосортным молочком,
Образумить попытались,
В дверь ударив каблучком.
Тут корова не стерпела:
«Что за наглость, что за срам?
Вон отсюда! – заревела. —
Ничего я вам не дам!»
Опрометчивой корове
Было, видно, невдомек,
Что войной полезет вскоре
Обозленный бандерлог.
Хлев сожгли, спалили сено,
Лезет злая саранча,
Ей бы сникнуть, стать смиренной,
Мол, сболтнула сгоряча,
Но бодливая порода
Так и лезет из нее,
Не поборешься – природа!
Вот дуреха, е-мое!
 
 
Есть корова, нету сена,
Как-нибудь переживем,
Жирно кушать очень вредно,
Живы будем – не помрем!
 

Нас, русских, Запад всегда воспринимал как варваров, недочеловеков, поэтому такое уничижительное отношение к нам.

Самобытность, свой жизненный уклад ими воспринимаются как неразвитость, сила русского народа – в общинности.

Как раньше говорили, «на миру и смерть красна». Миром строим, миром радуемся, миром оплакиваем. Именно в этом сила русских людей – в сплоченности.

 
Нас под лупами и микроскопами
Изучают на Западе… там,
«Сыромяжных, забитых, заштопанных»,
В бой идущих по разным фронтам,
Ищут слабые, тонкие стороны,
Наступить чтоб на них побольней,
Что ж вы кружитесь, черные вороны,
Над предвечной Россией моей?
Ковыли ее, вам непонятные,
Навевают охочую страсть?
Родники ее с водами мятными
Вас манят, чтоб напиться их всласть?
Не понять вам, чем дышим, сердечные,
Чем живем мы во веки веков,
Есть в России источники вечности,
Что питают российских сынов.
Это то, что у вас называется:
Русский дух или русская стать,
Это то, что у НАС поднимается,
Когда хочется ВАМ растоптать.
Не пытайтесь, у вас не получится,
С нами Бог – и мы этим сильны,
Мы привычные совестью мучиться
Ради памяти, ради страны,
Всю заразу, что нам насылается,
Мы каленым железом сожжем,
То, что сексом у вас называется,
Мы в России любовью зовем.
 
 
От любви чернота расплавляется,
Ледники превращаются в пар,
От любви все цветет, размножается,
Ведь любовь – это Божеский дар.
 
 
Изучайте нас, если вам хочется,
Но не лезьте с уставом своим,
Может все очень плохо закончиться,
Мы на этом веками стоим.
 

Вот она, моя жизнь: течет и катится, катится и течет. И осталось ровно столько, сколько Бог пошлет.

Пошли мне, Господи, еще немного пожить, порадоваться этому миру, полюбоваться рассветами и закатами, увидеть счастье своих детей и внуков.

Последнее время меня все чаще навещает чувство тонкой грусти, что все уходит безвозвратно.

 
Есть в осени поздней пронзительность долгой
                                                                         разлуки,
И близость утраты, и горечь последней любви,
И гонят из дома нездешние жуткие муки,
Ты их не услышишь – кричи не кричи, зови
                                                                           не зови.
 
 
На мокром асфальте распластаны листья и лужи,
Под ветром промозглым нахохлились
                                                                      глыбы-дома,
Природа живет ожиданьем морозов и стужи,
И с первой порошею ляжет на землю зима.
 
 
Холодный закат не сменяется теплым рассветом,
А опыт любви никогда не заменит любви,
Пронизана осень тоской по прошедшему лету,
Его не вернуть – кричи не кричи, зови не зови.
 

«Я дожила до возраста пророка…»

 
Я дожила до возраста пророка,
Вблизи не вижу, чаще вижу вдаль,
И это неизбежное далеко мне очень жаль,
Мне бесконечно жаль.
Там нет любви, там миром правит треба,
Там солнце стынет, даже не взойдя,
Там нет воды и не хватает хлеба,
Там люди ждут улыбки, как дождя.
Земля пуста, как лысое колено,
На ней давно не сеют и не жнут,
Все эти роковые перемены
Нас неизбежно к краху приведут,
Ведь это мы «творим» свою погибель:
Взрываем землю, топим и бурим.
Природа гибнет, постепенно гибнет,
А мы все ищем, ищем, все «творим»,
Как жаль, что ничего нельзя исправить,
Мир слеп и глух, он продолжает жить.
Нельзя исправить и нельзя заставить,
А надо просто перестать «творить»!