Текст книги "Власть Зверобога. Выживание"

Он должен прийти. Он не спешил. Я высыхала от жажды, как змея на раскаленном песке.

Я ждала.

Час. Два. Три.

Солнце уже скрылось за скалой Виноватых Женщин, а бог не появлялся.

Тени острых вершин удлинились и заслонили раскаленное тело от пекла. Юркая ящерка промелькнула и скрылась в камнях, гриф снизил круги, и тень широких крыльев освежила лицо.

Кто-то задел веки – я открыла глаза.

Маленькая игуана испуганно отпрянула от лица. Чешуйки на боках блеснули ослепительным изумрудом.

Я вспомнила эту маленькую ящерицу.

Храбрый Лис ловил малюток голыми руками и насаживал на острые ветки. Ящерки медленно коптились в дыме костра, их сок стекал на угли. Юноша, запрокинув лицо, слизывал летящие масляные капли, и с хрустом перемалывал зубами вяленые хвосты:

– Мое тело станет таким же выносливым, живучим и ловким, как тело игуаны, – хвалился он. – Но и о твоем теле надо позаботиться. Эту, самую жирную ящерицу, я приготовлю для тебя. Вырастешь – будешь быстрой и плодовитой, как игуана.

Вытащив добычу из мешка, он удивился:

«Погляди. У ящерицы синие глаза».

«Отпусти ее. У мамы такие глаза. И у меня. У нас одна кровь».

«Смеешься! Человек не родня игуанам».

«А вот и родня!» – я вытряхнула мешок, и стайка пленниц скрылась в камнях.

«Это глупо, – сказал Храбрый Лис. – Все равно их поймают братья.

«Не поймают. Игуаны умные. Им хватит одного урока, чтобы впредь вам не попадаться».

Маленькая игуана снова коснулась моего лба.

Пусть бы она вонзила зубы в глаза, пусть бы прокусила жилы. Я устала умирать. Тело покрылось волдырями. Солнечные лучи прожарили его до костей. Острые грани песчинок сверкали, как маленькие стрелы, и горели острее граней алмаза, ярче золы из костра.

Снова быстрая тень разбудила меня.

Игуана была не одна. На моих плечах и груди сидела целая стайка ящериц, и все, не мигая, наблюдали за мной.

Игуана замирает на месте, когда чего-то боится. Мелкие ящерки опасаются любого шороха, страшатся собственной тени. Шевельнусь – и малютки вмиг исчезнут, превратятся в высохшие корешки. А некоторые могут стать прозрачными, как кусок хрусталя.

Я открыла глаза.

Игуана приблизилась и показалась мне величиной с дракона. Ее спина закрыла горизонт, в каждой чешуйке отразились мои испуганные глаза. Ресницы дрожали, к губам прилипли раскаленные песчинки.

Чего я боюсь? Кого? Самое страшное осталось позади.

Мы с игуаной встретились взглядами.

Она сидела так близко, что ухо уловило скрежет бронзовой чешуи. Зеркальные пластинки скрипели, задевая друг друга. Зубчатый хребет закрыл очертания гор. Быстрый раздвоенный язычок показался из пасти и коснулся моих зрачков.

Она уже не боялась, нет.

Это могло означать лишь одно. Я умерла.

…Я проснулась.

– 4-

Храбрый Лис вернулся к вечеру второго дня.

Процессия сопровождалась стонами и воем связанных пленников.

Они сбились в кучу. Распухшие языки женщин, нанизанные на окровавленный жгут, до корней вывалились на радость древесным пиявкам. Пленницы мычали, взывая к милости богов, махали руками, указывая на небо, а взгляды жалобно скользили по лицам собравшихся воинов.

Половые члены плененных мужчин тоже были связаны общим узлом. По ногам струилась кровь. Омельгоны шли осторожным шагом, страшась споткнуться. По сбитым в лохмотья ступням было видно, что путь лежал не по проторенной дороге, а напрямик, по лезвиям скал и зарослям кактуса. Храбрый Лис спешил. Очень спешил.

Мои глаза не нашли в толпе встречающих Насмешника Оцелота и Веселого Кенара.

Несокрушимый Вождь поднял руку, требуя тишины:

– Храбрый Лис выполнил наказ жреца. Он привел четырех женщин и четырех мужчин племени омельгонов.

Жабий жрец качнул черными перьями над головой:

– Да, он привел. Но где остальные храбрецы?

– Вас было трое, – взгляд вождя не предвещал доброго, – Где твои товарищи?

– Насмешник Оцелот и Задира Кенар никогда не узнают, что такое старость, – сказал Храбрый Лис. Он посыпал голову пеплом костра и склонил голову перед вождем, передавая на вечное хранение боевые топоры товарищей.

– Они погибли! – кто-то крикнул, и к небу взвился женский плач.

– О, сыновья! Слишком рано вы покинули матерей!

– Столько лет упивались глаза вашей статью, а сердца ликовали от гордости за храбрецов!

– Их больше неееет! – полетело печальное эхо в провалы сердец.

– Почему ты не погиб? – сурово посмотрел на Храброго Лиса Несокрушимый. Разве ты менее храбр? Или прятался за спины старших воинов?

– Людоедов было три сотни, не меньше, на каждого по сто. Но с ними справились легко, – начал рассказ Храбрый Лис, и народ, прислушиваясь, затаил дыхание. – Мы бились насмерть, зачистили половину стойбища, но вдруг позади из невидимых нор вылезли другие стаи. Омельгоны лезли, как крысы из-под земли, им не было конца. Мы встали спиной к спине. Они окружили нас, не решаясь напасть. Но круг медленно сужался. Мы отступили к центру, запалив взрывную смолу. Ослепительные искры осветили небо. Но людоеды не испугались. Они еще не знали, что глиняные шары заполнены смертью, и не боялись их. Дикари навалились толпой – тогда прозвучал взрыв. Комья земли, вывороченные челюсти и ребра взлетели над землей. Но братья, прикрывшие меня, тоже погибли.

Воину не пристало показывать слез, их не было в глазах Храброго Лиса. Но соплеменники с надеждой вглядывались в его лицо. Слезы мужчин способны сотворить чудо. Они заставят плакать даже попугаев, хохочущих с ветвей. И могут умилостивить богов. Плач мужчины – большая редкость в этом мире.

Но не плачь, воин! Пусть братья убиты, отцы скорбят, матери шлют проклятия богам, а подруги воют в подушки. Сдержи слезы!

Ни одна слеза не смыла глину со щек Храброго Лиса. Лишь посинели сжатые губы и побелели пальцы на древке топора.

Воин выбрал дорогу мести.

Храбрый Лис бросил к ногам Жабьего жреца связку окровавленных скальпов. Его подручные, цокая языками, подхватили трофеи и утащили на задний двор, чтоб изготовить украшения к празднику. Надо было до рассвета задубить их в моче, и просушить на ветру.

Вождь сказал:

– Не хочу знать, что ждет пленных омельгонов. Дело чести – погибнуть на алтаре Пернатого Змея. Ему без разницы, чью боевую маску разместить над чертогами вечной вражды. Пусть это будут враги. Омельгоны – жестокие и беспощадные охотники на человека. Даже мыши и кроты разбегаются в панике, когда на тропу выходят голодные исчадья ада. Черви спешно уползают с их пути. С каждым годом все труднее изгонять чужаков из долин. Пусть бессмертные боги примут наш дар. Сегодня мы уступим злобным тварям честь первыми покинуть бренный мир. Пусть боги их встретят раньше нас.

С этими словами Несокрушимый, ссутулив плечи, скрылся в покоях скорбеть по героям.

Храбрый Лис взглядом нашел меня в толпе. Я поспешила на зов. Мой возлюбленный выполнил условие Жабьего жреца. Привел пленников и откупил мое тело от немилосердного заклания.

Омельгоны рухнули на колени, рваные раны открылись, веревка набрякла кровью и провисла дугой. Женщины мычали. Мужчины молчали.

Откуда пришли эти люди в наш край? Что ищут среди беспощадных стальных топоров и смоляных стрел? Почему не уходят обратно в свои земли? Волна чуждой крови ползет, путает даты, обычаи, имена. Нет конца проклятым войнам. И нет конца женскому плачу.

Я вгляделась в опухшие лица. В звериных глазах не нашла ничего человеческого. Что сделали бы омельгоны со мной, будь я на их месте? Известно что. Полакомились бы сердцем, зажаренным на палке. А может быть, вставив тростинку в нос, высосали мозг. Говорят, матери для своих младенцев делают игрушки из вырванных глаз.

Не люди они, нет. Только с виду похожи на человека. Все знают, что омельгоны рождаются с хвостами, которые со временем отпадают, как молочные зубы.

Что нужно им у нас? Скатились беспечной лавиной со снежной стороны Древа Мира, приползли с холодных гор, показали дорогу смерти в наш край.

С виду омерзительны. У них низкие лбы, жесткие, как шерсть, волосы, скользкие глаза. Никогда не разберешь, что в них: радость или печаль. Тела омельгонов хрупкие, как тела наших подростков, но на самом деле они выносливы, могут полгода питаться одной землей, зато, если дорвутся до падали – станут прожорливы, как трупные осы.

Омельгоны – все на одно лицо, один к одному, как близнецы. Значит, не любят чужую кровь, не щадят похищенных женщин, брезгуют взять в жены. Чужая раса для них – дичь. Ненавидят породу высоколобых, презирают кудрявые пышные волосы.

В нашем роду не сыщешь пары одинаковых глаз. Серые – у вождя, зеленые – у Болтливой Попугаихи, желудевые – у Старой Совы, цветом спелого шоколада – у Хитрого Лиса.

Волосы наших дев собрали оттенки всех уголков земли. У одних они светлые и прозрачные, как дождь, у других – темные, как безлунная полночь. Моя лучшая подруга, Болтливая Попугаиха, осчастливила деревню младенцем с огненно-рыжим хохолком на макушке. Был, говорят, в нашем роду Рыжий Кайман. Так же назвали малыша.

Синие волосы – подарок судьбы. Они растекаются по плечам, как лава из аквамарина. Они редчайшая редкость и тайна тайн, которую мама обещала раскрыть после первой брачной ночи

Народ Солнечной Долины – котел кровей. В нем смешалась красота ушедших племен. В кого уродилась длинноногая чернокожая Чалая Лога? Сумасшедшую красоту невозможно описать словами. Уж не пантерой ли была ее пра-прабабка?

Корни родов сплетены, как тайны земли и неба.

Природа любит смешение корней. Когда два древних потока объединяют силы предков, спорить о пользе новой породы не приходится. Предки наших статных мужчин выбирали в жены стройных, загорелых задорных подруг, с пышными волосами и большими, в полнеба, глазами.

А женщины влюблялись в широкоплечих воинов, смелых, чтоб умели защитить, сильных, чтобы могли унести в густые весенние травы. Не удивительно, что три воина Солнечной долины победили триста низкорослых людоедов. Мы сильное племя. Время закалило наши сердца. Мы живем на земле тысячи лет.

Война есть война. Чужаки пришли не с добром.

– 5-

Музыка смерти невыносима. Женщины разбежались по домам. Дети издали швыряли в пленников камни.

Стоны терзали душу.

Лицо матери побледнело. Принцесса страшилась крови. Поговаривали, что подобная чувствительность, как порок, передается по наследству с парой необыкновенных глаз.

Глаза моей мамы стоит описать подробно. Они были синие, когда в них отражалось солнце, зеленые, когда глядела в огонь, они пронзали сердце, как лезвие обсидиана, когда дело касалось чести.

Говорят, необычный цвет глаз появляется в роду лишь тех племен, которые восемь поколений не видели войны. Мирное небо навсегда отразилось в глазах праздных мечтателей и баловней судьбы. В глазах остальных – цвет работы, и всего, что они выгребают из земли.

Мать заметно отличалась от женщин нашего племени. Гордый профиль, высокий лоб, тонкие запястья выдавали благородное происхождение.

Когда отец впервые провел молодую жену по улицам, вся деревня сбежалась взглянуть на чудо. Женщины всплескивали руками от удивления:

– Вождь привел в дом белоручку, поглядите: запястья тоненькие, не для мотыги.

– Такими руками тесто не замесишь.

– Гляньте-ка: сколь нефритов на пальчиках у девчонки!

– Такими пальцами лишь мужу показывать на дверь, да прищелкивать в танце.

– Насмерть кольца к рукам приросли.

– А имя, какое странное: «Глаза-в-Полнеба».

– А глаза какие! Пылают, как газ на болоте!

– Намучается с ней чемпион.

– А мы, как намучаемся, ой, девочки, как намучаемся!

– И не говори. Хохлатая Цапля третий день воет в подушки, жениха потеряла. Увела синеглазая завидного мужа.

Несокрушимый отвоевал Глаза-в-Полнеба на смертельном поединке. На кон была поставлена жизнь восемнадцати соперников. Победитель получил красавицу, а тела побежденных рабы за ноги уволокли по дороге мертвых.

За прекрасные глаза отец выпустил кишки самым свирепым бойцам, собравшихся на праздник Первого Грома со всех концов страны.

С тех пор в летопись города Спящих занесено имя неизвестного юноши, которого прозвали Любимчиком Богов. Сцену битвы юноши с опытными бойцами даже вырезали в камне на главной площади, потому что без поддержки богов, точно, не обошлось. Неопытный юноша одолел не кого-нибудь, а Буйного Бизона.

При одном упоминании этого имени омельгоны сами себя связывали и послушно семенили к месту казни. Они его называли Ужасом Долин. При Буйном Бизоне в стране царили мир и порядок. К чему точить топоры и смолить доспехи, если крысы боялись шелохнуться в норах? Но на арену выпрыгнул неизвестный юноша, крутанул в руке неумело заточенный топорик и отсек ноги Ужасу Долин.

А что сделал он с другим героем!

О Незримом Эхе слагались легенды. Неуловимый, быстрый, невидимый, как ветер, он недаром получил это имя. Ни одна стрела или копье не украсили его лицо случайным шрамом. За стремительными движениями невидимки во время поединка невозможно было уследить. Он умел, растворившись бесследно, обратиться тенью и молниеносным ударом сзади снести голову соперника, доведя болельщиков до восторженного рева.

Но пришел мой отец, Любимчик Богов, и с одного удара проломил череп любимчику толпы.

– Неужели юноша смог победить отряд опытных бойцов? – спросила я у матери.

– Несокрушимый в те годы был не так силен, как красив. От дивного горячего взгляда сошла с ума одна маленькая принцесса. У него была замечательная татуировка на спине. «Игуана, побеждающая змею». Редкий узор. Игуаны и змеи – вечные враги. Их войны длятся с сотворения мира. Змеи, конечно, ядовиты, коварны подлостью яда. Но игуаны – благородные существа. Благодаря их доблести жив до сих пор человек, а также попугаи, кетсали, колибри, кайманы в затхлом болоте…

Когда мать вспоминает о ящерицах, лучше не перебивать. Она о них знает тысячи мифов и сказаний. Но в этот раз ей пришлось ответить на другой вопрос:

– Хватит об игуанах. Расскажи об отце. Ты сказала: «Победитель был не так силен, как красив».

– Ответ достойный женских тайн. Да. Победила любовь девчонки, а не мужская доблесть. Мне ли не знать, насколько славен был юноша в бою! Но тайна умрет со мной.

Тайна умрет и со мной. Однажды тяжелый топор Несокрушимого во время нашего с ним поединка неуклюже упал к ногам. Я легко одолела отца после того, как он выхлебал чашу тыквенного хмеля. Несокрушимый долго хохотал: «Победила дочь, победила! Вырастил воина. Жаль, не сына, всего лишь женскую подвязку, но глаза, вижу, горят! Узнаю этот огонь. Кровь матери сильнее крови отца».

Хорош вождь… Восемнадцать храбрейших воинов, гордость страны грохнул за необыкновенные глаза. Оголил границы, впустил омельгонов в страну. Прошло столько лет, и тайна загадочной победы начала постепенно раскрываться. Это была история еще одной женской уловки, которая позволила бесправному существу, выставленному на турнире в виде приза, обмануть жестокие законы.

Ум женщины перехитрил приговор судьбы. Глаза-в-Полнеба сама выбрала мужа.

Об этом мать иногда проговаривалась отцу. В запале ссор проскальзывали беспощадные слова, доводящие Несокрушимого до бешенства. Он хватался за боевой топор и долго скакал вокруг очага за «непричесанной дрянью», а потом превращался в груду соплей и надолго погружался в тишину.

– Я честно сражался! – иногда бесновался вождь. – Я победитель! Я отрубил ноги Бизону! Вышиб мозги Незримому! Оторвал руку Подводному Камню! Напинал по яйцам Глыбе-Кайману. Великим воинам я раздробил хребты! Кровавые гейзеры вознес до небес! И разве ты, шлюха небесная, не помнишь, что сделал я с Монстром из Карибу? Он долго не подыхал, но я обмотал вокруг шеи выпавшие кишки и затянул смертельным узлом. Мне рукоплескали жрецы и воины! Со мной отпраздновал победу Вождь-всех-Племен. Он повесил на шею мне ванильный венок и тебя, проклятую, в придачу. Я стал Несокрушимым. Разве не так все было?

– Так, да не так!

– Сомневаешься?! Или снова размечталась о Карибском Монстре? – кипятился отец.

– Припомни… Ничего не показалось тебе странным в тот день? Самые отважные, ловкие и сильные воины схватились друг с другом за лучшую из жен. Нескромно напоминать, что это была я.

– Ты? Это была ты? А я до сих пор понять: не могу, за какое укуренное чучело я спровадил восемнадцать героев в нужник Кецалькоатля! И все – ради маленького оцелота, который коготками впился в мое сердце? Ради лохматого чудовища я хуже подлого омельгона оборвал жизни храбрейших мужей и оголил границы! Все эти ужасные шестнадцать лет я сам себя проклинаю!

– Не вини себя. Не ты огласил приговор судьбы. Нет, не мужчина, не воин сражался за синеглазую принцессу.

– Не я? Кто же тогда Несокрушимый?!

– «Несокрушимый?» Мы знаем эту историю. Знаем даже больше. И даже то, что доблестный воин не сам избрал коготки оцелота, а скромная девчонка, следившая за ходом сражения под пологом Синей Звезды, сама выбрала из девятнадцати воинов самую удобную для спальни циновку.

– Циновку! Это я циновка! Все слышали?! О, да! Да! Для принцессы я всего лишь коврик! Так приляг на меня, дорогая, обопрись божественным локотком, вытряхни на меня пепел из трубки! Сожги! Выбрось из дома! О, нет! Не получится! Я победитель! Я! – кричал в беспамятстве отец. – Я выпустил кишки. Я прыгал на животах!

– Лишь после того, как дева выбрала, воин победил.

– Лжешь, сочинительница сказок! Докажи правдивость змеиных слов.

– Дорогой, не вспомнишь ли чашу в виде разинутой пасти дракона с ароматным нектаром для бодрости? Ту, что подавалась бойцам на ринге? Помнишь, как благоухал напиток в кругу аметистовых зубьев дракона? Как загадочно горели рубиновые глаза? Но твоих губ края обольстительной чаши не коснулись. Тебе не пришлось вкусить угощения. Глупый юноша воспринял, как обиду, задрожал от ярости и поклялся проколоть початок подлому рабу, если тот не доставит угощения. Но поцелуй дракона так и не коснулся уст юноши. Желанная чаша каждый раз проплывала мимо и мимо, утоляя жажду соперников.

– Что было в той чаше? Отрава?

– Всего три капли млечного сока вилли-пуи, те самые, что приятно утяжеляют веки, когда не приходит сон.

– Докажи! Слова – лишь эхо, сорванное с болтливого языка!

– Посмотри сюда. Ты узнаешь этот сосуд? Ты узнаешь пасть дракона и дырочки зубов на кромке? Ты догадался, почему избегал тебя раб с напитком в руках?

– Ты отравила восемнадцать воинов?

– Я только уравняла силы.

– Проклятье! Ты лишила меня чести!

– Честью было вступить в неравный поединок за любовь.

– Убью тебя, убийца!

Топор отца взлетел, как раненная птица, подрезая стены и круша посуду.

Но мать успела спрятать замечательную чашу.

…Если два спорщика вдруг погружаются в глубокое молчание, значит, исход сражения предрешен, как всегда в пользу сильного.

Не отважный вождь с тяжелым топором в руке, не жрец-заклинатель змей и жаб, а моя мать была тайным вождем и жрецом племени. Ее ослепительной красотой гордились и женщины, и дети, ее умом хвастались перед соседними племенами. Ее уважали, почитали и страшились.

Только женщина может выжать мужчину до последней капли и выбросить, как мокрую тряпку.

Столько лет прошло, а до сих пор никто не докопался до страшной тайны. Являлось ли утешением для чести Несокрушимого то, что лучшей в мире женщине приглянулась его замечательная татуировка, широкие плечи, а может (о, тщеславная догадка!) доблестный ум?

Но мать не считала себя преступницей.

Самым сильным на арене в тот день был Монстр из Карибу. Великан с острыми клыками, зверь, обросший с ног до головы густой шерстью. При виде хищного оскала у принцессы едва не выпрыгнул желудок. Ее стошнило. Она забилась в истерике:

«Отец, монстр из Карибу, который наверняка победит, отвратителен. Позволь, я выберу мужа сама».

«О чем ты говоришь? Ты женщина. Ты приз. Гордись: в твою честь состоится грандиозное сражение. Оно украсит летопись эпохи. Твои глаза свели с ума лучших воинов Древа Мира. Посмотри на арену. Тебе салютует плеяда героев. Буйный Бизон, Незримое Эхо, Кабанья Голова! И, поглядите-ка! Даже Хвост Бобра! А это кто, вон тот, юный, почти без усов, грудь колесом? Мальчишка! Но смельчак! Какой смельчак! Ставлю сто к одному, что разлетевшиеся мозги из этой глупой головы ознаменуют начало нашего исторического сражения. Иди, дочь моя, под полог Синей Звезды. Скройся от солнечного жара, иначе испортишь цвет лица. Иди, иди, дорогая к нянькам! И не спорь с отцом! Итак, итак, итак… Ставим, все ставим на того, кто сегодня изваляет мою дочь в своих перинах. Эй, жрецы, книгу хроники подайте и палочку для письма!»

Тогда принцесса, надев наплечники и шлем, сама выпрыгнула на арену и подняла над головой боевой топорик:

«Отец, я хочу драться. За себя. Свобода – это ярость. Умереть – легко!»

«Убрать! Запереть!» – закричал Вождь-всех-Вождей. На девушку бросилась стража. Но руки принцессы только с виду казались тонкими и слабыми. Она легко раскидала рабынь по углам.

«Убрать!» – снова закричал разгневанный отец.

Принцесса Глаза-в-Полнеба не справилась с пятью стражами в доспехах. Они ее унесли с арены и привязали к трону.

«Не горюй, госпожа, – шепнула рабыня Верная Смоль. – Не мужчины побеждают на поединках, а женщины. Ни один нежеланный не вошел в покои принцесс вашего рода. Твоя мать прислала чашу дракона из женских покоев. Покажи взглядом, драгоценная, который жених по душе».

Когда принцесса курит, ее душа воссоединяется с туманом воспоминаний.

Я еле успела выдернуть слюнявый чубук из плотно сжатых зубов.

– Перекурила, дадада…

Она медленно открыла глаза… Они стального холодного цвета. Снова я окликнула ее с полпути в прекрасную страну.

– 6-

Плененные омельгонки не прекращали голосить.

Крики, стоны и жалобная мольба распугали игрунков на ветках молочного дерева. Оранжевые ары, зеленые канарейки и туканы примолкли, тараща печальные глаза из ветвей.

Мать издали кивнула, жестом давая понять, что голова разрывается на части.

– Эй, храбрецы! Сделайте что-нибудь, заткните пленникам рты, – приказала она охранникам.

Но удары палок только прибавили громкости душераздирающим воплям.

Я вытащила из-за пояса трубку, с которой никогда не расставалась, потому что на нее с утра до вечера охотилась младшая сестра. По малости лет она не знала меры и укурилась однажды до кровавой рвоты. За это мне здорово досталось. Мать схватила деревянную скалку, и целый день гонялась по долине за моими несчастными ягодицами, пока не раскрасила их в нелепый лиловый цвет.

Помня о резвости ее ног, я пришила специальную петельку к курительному ремешку и могла пользоваться привилегией в любое время и за любым кустом.

Чего только не хранилось у меня за пояском! Каждая травка требует отдельного мешочка. В том, который расшит пластинками нефрита, я берегла редкую пряную уй-люмбу, не позволяющую женщинам возненавидеть участь слабого пола при родах. В мешочке с вышитым золотым игрунком, я хранила растертые колючки змеиного кактуса. Стоит только посыпать порошком углы, и ни одна крыса не залезет в жилье.

Маккао я хранила в синем мешочке, окантованном перламутром по краю. Мой маккао был всегда отменного качества. Я прятала его не в потных циновках, как делала мать, а в сухом дупле старого шоколадного дерева. Поэтому трава благоухала и сводила с ума даже без дыма.

Я набила трубку семенами, до упора утрамбовала ногтем, добавила щепотку сухой терпингоры. Пламя костра с радостью лизнуло веточку орешника, синий язычок тронул начинку, и горький дым защекотал в носу. Хорошенько раскурив снадобье, я присела на корточки перед пленниками.

Омельгоны недоверчиво переглянулись. Черные слизни забегали в щелочках век. Я протянула трубку. Мужчины догадались, что я ангел, и по очереди начали затягиваться горьким дымом, торопливо кашляя и сплевывая из разбитых ртов.

Лиловые языки женщин распухли и кляпом заткнули глотки. Омельгонки тяжело дышали, губы дергались в плаче. Но, почувствовав терпкий дым, они замолчали и носами потянулись к нему.

Сон трав вскоре успокоил раны. Пленники закрыли глаза и забылись. Такой оглушительной тишины никогда я не слышала. Молчали птицы, дети, не крутились жернова, даже ветер перестал шуршать листвой.

Теперь моя совесть была чиста. Я отблагодарила врагов. За что? За трусость и слабость, которые не позволили одолеть Храброго Лиса. Дрогнули руки, задрожали колени, страхом затмились глаза, и мой ненаглядный защитник вернулся живой и невредимый.

Зазвучали колокольчики. К омельгонам подошли Старший жрец и Несокрушимый. Они успели нарядиться в праздничные одежды. Разноцветные перья кетсаля и белого орлана торжественно раскачивались при ходьбе.

В детстве на руках отца я любила щекотать лицо жестким растрепанным опереньем. Но трогать руками перья не разрешалось. Табу. Если хочешь сделать маску, бери топорик, веревку и добывай украшения, где хочешь.

Кетсаля давно не стало в наших краях. Охотники не задумывались о завтрашнем дне. Драгоценные гнезда втоптали в землю, а яйца выпили, усеяв землю скорлупой. Остались одни попугаи, выжившие вблизи человеческих жилищ, да сороки. Перья белого орлана тоже редкость. Последнее землетрясение обрушило плато со стороны восхода, превратив Орлиные Скалы в недосягаемую мечту скалолазов.

Однажды перья с головы Жабьего жреца разлетелись от ветра. В любом другом племени такое знамение могло означать одно: пора жрецу на покой. Словно сам бог ему сказал: «Лети, как твой убор, на все четыре стороны».

Если боги подают знаки свыше, значит, гони, племя, обманщика. Но Жабий жрец и тут нашел выход. Воздел крючковатые пальцы к небу, прислушался к треску попугаев и провозгласил:

– Радуйтесь, дети Солнечной долины! Кецаткоатль озорным расположением духа отметил наш праздник. Он выделил Старшего жреца, как дарителя легчайших благословений. Бог сказал: «Пребудут плодоносными деревья и кусты, на кои осядет пух с этой головы».

Пушинки священного убора кружились, как листья, падали под ноги, шевелились под жерновами, застревали в изгородях и в валунах. Еще долго женщины и дети благодарили ураган за подарки в прическу.

Надо сказать, что одно лазурное перо кетсаля можно обменять на лодку или сотню рабов. Но так как русла рек высохли, а рабов кормить было нечем, из синих перьев женщины смастерили чудодейственные талисманы. Амулеты повесили на шеи детям и роженицам, а кое-кто выменял пушинки даже на крокодилью броню и тяжелые боевые топоры.

Жабьему жрецу изготовили новое оперение. Не из хвостов благородного кетсаля, разумеется. На этот раз жертвенному плясуну пришелся по душе траурный цвет вороньих перьев. Синие птицы и белые орланы больше не вдохновляли жабьи танцы.

Кто сказал, что черные перья мрачные? Они тоже красивые. В утренних лучах чешуйки отливают всеми цветами радуги. Если повернуть перо строго по лучу, в нем отразится сизый мрак пещер или отблеск холодного водопада. Каждое перо наполнено драгоценным сиянием, которое можно уловить лишь в глазах матери или в вечернем небе, сразу после грозы.

Вороньи перья для Жабьего жреца добывали только дети. Ни один воин так и не унизил тетиву легкой охотой.

Вороны – птицы неприхотливые, умные, но слишком разговорчивые, и, когда переругиваются с сородичами, не замечают, что дохлую мышь на веревочке, кто-то намазал резиновой смолой.

За каждую пойманную птицу жрец нежно гладил ребятишек по щекам. Они морщились при этом. От ладоней жреца всегда отвратительно воняло. Он для заклинаний добывал струю скунса, и запах навсегда въелся в кожу.

Как только жрец появился на улице в новом уборе, вороны разом взлетели с крыш и навсегда покинули Солнечную долину. Говорят, они улетели в другие края. Но обязательно вернутся отомстить. А мстят вороны, люто. Собирают угли из костра и поджигают ими бывшие гнезда на крышах.

– Почему смертники спят? – завопил Жабий жрец, тыча жезлом в живот крайнего омельгона. Тот нехотя очнулся и снова закатил глаза. – Они не должны спать! Жертвы должны мучиться и стонать! Мучиться и стонать, пока не войдут в небесные чертоги! Иначе это не жертва, а легкая смерть. Кто дал им легкую смерть? – жрец подозрительно оглядел собравшуюся толпу. – Кто отравил пленников?

Несокрушимый потянул носом воздух, нахмурился, сухой взгляд остановился на мне, выжигая в сердце пепельную дыру.

– Ты? Снова ты? Враг своего отца? Ты усыпила их!

Хотелось крикнуть: «Усыпила-усыпила, дадада! Что сделаешь ты со мной? Золотая чаша с драконом помнит твою позорную историю. Она хранится далеко от твоей ярости, так далеко, что многие поколения будут смеяться, слушая сказки о синеглазой принцессе, которая в мужья выбрала красавца, а не храбреца, дадада, наш Красивый Вождь!»

Но я вежливо ответила по-другому, так, что поняла одна мать:

– Я сделала это ради твоего же блага, отец, чтобы унизить врага перед вознесением и доказать, что древний род воспитан не как грязь мира. И законы чести запрещают убивать спящих.

– Что?! – зарычал Несокрушимый, поднимая топор над моей головой.

Но договорить я не успела. Пленники, воспользовавшись перебранкой, вдруг разом вскочили и побежали прочь.

Это было зрелище, достойное любого праздника! Омельгоны бежали не дружно, метались в разные стороны, и кровь хлестала над ними фонтаном, щедро благословляя стебли умирающего маиса.

А народ стоял и любовался. Мужчины начали заключать пари. Они свистели и подвывали вдогонку беглецам. Сначала веревка оторвала поникший початок среднего, и он, пробежав десять шагов, рухнул лицом в пыль. Вслед за ним загнулся червяком среди стеблей второй.

Но два пленника все еще продолжали, пригнувшись, бежать. Они ожидали стрел, но никто не стрелял. Беглецы вскрикивали от боли, пока слабый не запнулся и не упал в борозду. Но товарищ не притормозил, вырвал конец веревки из тела и, подхватив путы в охапку, скрылся за скалой.

Ни один воин не двинулся с места, чтобы прикончить беглеца. К чему вмешиваться в зрелище, достойное забав Кецалькоатля? Планы бога вне разума людей. Пусть бежит, ползет, скачет в ужасе по скалам. Возможно, трусливое бегство с принародным оскоплением и было главным замыслом Великого Шутника, который собственноручно тянет нитки судеб из запутанного клубка.

– Ты на кого поставил? – спросил Ухо Пса у Глаза Кондора.

– Мой был третьим. А Несокрушимый, как всегда, продул. Его омельгон сошел первым.

– 7-

Жабий жрец воздел руки к хрустальным чертогам:

– Воины Солнечной Долины! Хватит игр! Дело не терпит. Пернатый Змей принял половину жертвенного подарка. Пленники сами убежали на небо. Возблагодарим же богов! За то, что они всегда с нами, и приняли се скромный дар. Продолжим праздник вознесения! Боги мудры. Они знают, нашу судьбу. Пусть не побрезгует Владыка Мира принять остальные дары в Храме Уснувших Богов!

Воины отправились собирать разбросанные по кукурузному полю останки беглецов. Они грузили мертвые тела на волокуши. Любопытная толпа детей с гиканьем встретила процессию на окраине деревни. Мальчики с ужасом разглядывали униженные тела взрослых, и это не добавляло радости чутким сердцам.