Читать книгу "Память и надежда. Сборник стихов"

Между зимой и весной

 
Середина марта, плёнку туч
Пробивает словно ножик простынь,
Открывая спрятанную просинь,
За зиму забытый солнца луч.
 
 
Падает и тут же тает снег,
Грязью на дороге оставаясь.
Так зима, упрямо не сдаваясь,
Уступает всё ж плацдарм весне.
 

Дачный рай

 
Дачный рай. Над грядкою жена…
Порученьями меня не беспокоит,
Знает, не болела чтоб спина,
Мне косить траву сейчас не стоит.
 
 
На веранде праздно я сижу,
Наслаждаясь цветом медоносов,
Слушая, как пролетает жук,
И в стекло упрямо бьются осы.
 
 
Чем-то так похожи мы на ос,
Так же рвёмся на свободу, к счастью,
Так на этом свете повелось.
Ну, а Бог взирает безучастно.
 
 
Он устал мешать галактик муть,
Всемогущий и обыкновенный,
У себя в совсем другой вселенной
Сел после работы отдохнуть.
 
 
И спина. Опять же вот спина.
Космос отражён в глазах усталых.
Снова Дьявол прячется в деталях…
Райский сад, и там в саду – жена.
 

Одесский вечер (Январь, Фонтан)

 
Одесса и берег, где Чёрное море
Как сотни собак, стерегущих простор,
Бросается снизу на уровень мола,
Где крылья порывистый ветер простёр.
 
 
Как чайка над берегом он налетает
И снова вдали над волнами парит,
И пену с прибрежного камня сметает,
И пепел сдувает с вечерней зари.
 
 
И тонкая наледь у кромки крошится,
И быстро темнеет, и стихли шаги.
И словно забытые с лета вещицы
На пляже пустые стоят лежаки.
 

Покой

 
Душа спокойна, всё семейство в сборе,
В саду черешня соком налилась.
Цветами синими клематис на заборе
Обрадовал придирчивый мой глаз.
 
 
Вновь до красот природы есть мне дело,
В душе покой, гляжу, как на лету
Инверсией словно кусочком мела
Подводит самолёт свою черту.
 
 
Черту заботам, суете, запарке,
Неясности исхода старых дел,
Чтоб как олень в столичном зоопарке
На всё со стороны я поглядел.
 
 
И я гляжу, как ветер кроны гладит,
Как будто улыбаясь свысока.
И это всё, что мне от жизни надо —
Вот этот сад, цветы и облака.
 

Каюсь (поэма)

 
Нельзя сказать, что жизненный путь
мой очень уж был труден,
Но случались и дни лихие.
С хорошей стороны меня знали хорошие люди
И с плохой стороны – плохие.
 
 
На жизнь реагировал, как завещал товарищ Павлов,
Как учит его теория.
Если не набирал для чего-то достаточно баллов,
В другом навёрстывал вскоре я.
 
 
Вёрсты на вёрсты мотая, накапливал километры.
Ветры гуляли по карманам,
Собаки лаяли, уносили их лай эти ветры.
Дальше шли мои караваны.
 
 
Ошибок как шишек набрал, получился опыт.
Целый куль и ещё лукошко.
И стихи мои – это просто чуть слышный ропот
По поводу того, что вижу в окошко.
 
 
Душа моя – букет сладкого, когда-то игристого,
Тело – бутылка с этим вином,
В котором находится всеми искомая истина —
В цепи всех истин моё звено.
 
 
Я имею выдержку с середины прошлого века,
И пока не пропал и не скис,
И всю жизнь я учился на хорошего человека,
Но совсем не любил героизм.
 
 
Героям как воздух нужна известность, а также слава.
Быть кумирами девичьих снов.
Я же хотел воспользоваться неотъемлемым правом
На жизнь как на основу основ.
 
 
Был тот удивлён, кто её за колодку от ордена,
То ль за тёплое место в раю
Хотел получить от меня как мой долг перед
Родиной,
Что её ему не отдаю.
 
 
Проблему священного долга моих представителей,
Их ответственности предо мной,
Начальники в упор, конечно, наивно не видели,
Полагая, что им лишь дано
 
 
Откуда-то свыше от какого-то небожителя
Право требовать или карать
Как заведённых порядков злостного нарушителя.
Заведённых как будто играть
 
 
Собираются, и у всех для ключа в голове дырка.
Заводным людям нужен завод,
Видеть на стенах портреты какого-нибудь утырка,
Верить, что нас он ведёт  вперёд,
 
 
И привычная, но всё поглощающая рутина
Добывания сносной еды,
Одна мысль сверлит мозг, что партия и народ едины,
И это нас спасёт от беды,
 
 
Что наша страна – злобным врагом окружённая
крепость,
А народам надежда и друг,
И решать было мне этот очень запутанный ребус
Непосильно да и не досуг.
 
 
Жил в империи, то есть, под жёсткой пятой легиона,
Ей гордиться учили меня.
Ну, точнее, в провинции, как говорят, в регионе,
И считал, что страна вся моя.
 
 
Знал, что власть нам нужна, чтоб погибнуть,
её защищая,
(Не себя же, убогих, самих
От пришельцев различных племён,
что собой замещают
Тех, кто скрепой замыслен для них,)
 
 
А от прочих империй, что нас под пяту под иную
Ах, какое несчастье, возьмут.
Но надеялся я, что меня сия чаша минует,
Чаша войн безрассудных и смут.
 
 
Быть щитом тем далёким патрициям, центурионам,
Или скрепой в какой-то войне,
(Что каргой называют на стройке, и крепят ей брёвна,
Ударяя кувалдой по ней,)
 
 
Я совсем не хотел, и системе кормушки имперской
Слава Богу, не принадлежал,
И гордиться творцами культуры Отечества дерзко
Отказался, нейтральность держа.
 
 
Грех – считать себя русским,
поляком, грузином, евреем,
Даже если в тебе эта кровь,
Потому что одну все планету для жизни имеем,
И отрезок от нити веков.
 
 
Грех – хотеть, грех мечтать, грех иметь,
и поэтому каюсь,
Что живу, что такой, какой есть,
Что порой от отчаянья матом отборным ругаюсь,
И нести продолжаю свой крест
 
 
До могилы, где некогда будет на мне он поставлен,
И где буду зарыт и прощён,
Как какой-нибудь вор, или вождь
и убийца как сталин,
И покроюсь землёй и плющом.
 
 
И тогда вся вселенная атомов, разных молекул,
Вместе с духом и волей умрёт,
Распадётся держава, что раньше звалась человеком,
Словно армия или народ.
 
 
А пока я все звёздные роты галактик бросаю
За трофеями разными в бой,
Даже если в каких-то грехах и нелепостях каюсь
И грущу недовольный собой.
 
 
Или что-нибудь съесть выхожу потихоньку на кухню,
И во тьме выключатель ищу.
Я с куском перед столиком в кресло согретое рухну,
И грехи себе щедро прощу.
 
 
И вселенная тела, верховному слову послушна,
Рада словно награде еде,
Раскрывает компьютер, чтоб не было Богу,
(мне), скучно
Отдыхать от космических дел.
 
 
Ах, не надо противиться данному в мире порядку,
Он естествен, предопределён,
И всегда отомстит тем, кто будет коварно и гадко
Ставить палки в колёса времён.
 
 
Побеждает, как Дарвин сказал,
в мире только сильнейший,
И совсем он не страшен теперь,
Потому как жестокость и подлость дают ему меньше,
Чем Добро, да и сильный – не зверь.
 
 
Это крыса слабее, и жаждет над сильным победы,
И готова на всё потому.
Все убийства – от страха, не сильным
и лучшим что ведом,
А ничтожеству лишь одному.
 
 
А как временны эти победы над сильным и умным!
Скольких стоят усилий и жертв!
Где сейчас победившие римлян свирепые гунны?
Сотни лет их не слышно уже.
 
 
Если сдались пред немцами в прошлом поляки и чехи,
Всё, что можно, от них переняв,
Самобытные варвары, с верою вместо доспехов,
Сохранили воинственный нрав.
 
 
Но господствовать немцы над ними
по-прежнему стали,
Приглашённые царству служить,
Став элитой, и русским культуру дворянскую дали,
Что без дела на полке лежит.
 
 
Эти все эфиопы, французы и немцы, и скотты,
Что к нам западный ветер занёс,
Что, служа императору, взяли на душу заботу
О туземцах, и так повелось.
 
 
Бары с кровью ордынской, литовской, варяжской,
немецкой,
Получая отставку от дел,
Занялись баловством, подражая Европе по-детски,
Уезжали, покинув надел,
 
 
И писали про русские сёла, поля и дубравы
И про преданный барам народ,
Про его деревенскую жизнь и про дикие нравы,
И истории средних широт.
 
 
И ремейки писали на разные шведские сказки
Придавая славянский им флёр,
И раскрасив рассказы в реалий российские краски,
Выдавали за русский фольклор.
 
 
Каюсь, всех уважал, кто по-русски писали умело,
Добиваясь от слова игры.
Но гордился (ведь можно гордиться детьми или делом)
Тем, что создал лишь сам и открыл,
 
 
Грех – гордиться, напрасно кумиров себе создавая,
Похваляясь страной и женой.
Лучше идолов и идеалов реальность живая,
Со своей справедливой ценой.
 

За горизонтами

 
Душа моя с детства чего-то светлого требовала,
Но тогда был аскетичный век.
Сказать по совести, особо и денег то не было,
Чтоб потратить их на артобъект.
 
 
А что в жизни я видел в те годы,
когда был мальчишкой?
Дом свой да в школу привычный путь,
Мне отдушиной были подшивки журналов и книжки,
И стремленье за край заглянуть.
 
 
И, казалось мне, что был какого-то цвета серого
Старый пригород тех давних лет,
В канцтоварах картонный дешёвый бинокль-стерео.
Я купил, чтобы увидеть свет.
 
 
Это было как дивное чудо, действительно что-то!
Свою дверь заперев на засов,
Мог часами рассматривать я эти стерео-фото
С видом царственных царских дворцов.
 
 
Любовался аллеями лип в строгих павловских парках,
И покоями императриц.
И весь мир становился цветным и особенно ярким,
И летели мечты мои ввысь.
 
 
Нам планеты далёкие, знаю, когда-нибудь будут
Островами в морях пустоты,
И гулять по поверхности их смогут, может быть, люди,
Наводя с ними теле-мосты.
 
 
Далеко где-то в зябких песках марсианской пустыни
Мой железный слоняется дух11
  Марсоход «Spirit»


[Закрыть],
Словно сам я, железный, меж рыжими дюнами ныне
По пескам небывалым иду.
 
 
Узнавая в случайных осколках и солнечных бликах
Средь скоплений камней и песков
То фигуры людей, то статуй искажённые лики
Марсианских, не наших богов.
 
 
Почему-то так, всё таки, в жизни и важно, и нужно,
Покидая убежище книг,
Из скорлупки своей выбираясь в реальность наружу,
Убеждаться, как мир наш велик.
 

Мои воскресенья

 
Словно вверх поднимаюсь со дна,
Как ныряльщик за жемчугом будней.
Чтобы воздуха праздного дня
На неделю набрать полной грудью.
 
 
И стучатся стихи мне в висок
Словно путник в ночи долгожданный,
Путь наверх и тяжёл, и высок,
И укутан мерцающей тайной.
 
 
Мне даются для жизни они,
Для прозрений моих и открытий,
Моего воскресения дни,
В жизнь вплетённые творчества нитью.
 
 
Доживу так до старости я,
Исповедуя веру в спасенье,
Из рутинного небытия
Воскресая порой в воскресенья.