Текст книги "Осип Мандельштам: ворованный воздух. Биография"
Автор книги: Олег Лекманов
Жанр: Языкознание, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)
– создание конституции СССР, принятой VIII внеочередным съездом Советов 5 декабря 1936 года: «Движимая Сталинским законом, / Сильная, веселая страна» (Н. Асеев)[889]889
Родина счастливых. Сборник стихов, посвященных выборам в Верховный Совет СССР. М., 1937. С. 50.
[Закрыть]; «И до самой глубокой вечности / будет миру всему знаком – / подымающий человечество / ясный Сталинский наш закон!» (С. Кирсанов)[890]890
Там же. С. 26–27.
[Закрыть]; «Он дал для народов / Высокий Закон, / Сроднил их великою / Дружбою он» (Я. Купала)[891]891
Там же. С. 14.
[Закрыть].
Функцию едва ли не главного атрибута Сталина-человека долгое время выполняла в стихах советских поэтов солдатская шинель. К 1937 году этот образ накопил целый набор значений. Вот некоторые из них: Сталин прост – он заботится обо всех советских людях – он гениальный военачальник – он готовит нас к войне: «Спокойный человек в простой шинели» (А. Адалис)[892]892
Адалис А. Братство: стихи 1936 г. С. 9.
[Закрыть]; «Стоит человек в звездоносном Кремле, / Стоит он в походной военной шинели» (М. Бажан)[893]893
Родина. Стихи и переводы ленинградских поэтов. Л., 1937. С. 24.
[Закрыть]; «Ты наш стяг, ведешь нас в битву, / шелестят шинели крылья» (Грузинская народная песня)[894]894
Грузинские стихи и песни о Сталине. С. 172.
[Закрыть]; «Не забыть вовеки, как Иосиф Сталин / Собственной шинелью укрывал бойца» (О. Колычев)[895]895
Колычев О. Песни и стихи. М., 1937. С. 6.
[Закрыть]; «Вышел в сиянии новых лучей. / Гений в шинели простой» (Г. Леонидзе)[896]896
Стихи и песни о Сталине. С. 44.
[Закрыть]; «Человек выходит из Кремля / В памятной шинели боевой» (А. Решетов)[897]897
Родина. Стихи и переводы ленинградских поэтов. С. 15.
[Закрыть]; «Свинцовые тучи висели / В тяжелом дыму и огне. / В широкой военной шинели / Он шел по гремящей стране» (Е. Рывина)[898]898
Там же. С. 17.
[Закрыть]; «Тогда я вижу, как подходит он, / В шинели серой и в варяжском шлеме, / В красноармейских старых сапогах…» (В. Саянов)[899]899
Саянов В. Лирика: стихи. Л., 1937. С. 54. Ср. в классической работе о культуре сталинской эпохи: «Создаваемое культурой не сжигается, не бросается “как падаль”, напротив, оно мгновенно затвердевает, превращаясь в памятники истории, причем этот процесс затвердевания происходит одновременно с созиданием» (Паперный В.З. Культура Два. М., 2011. С. 45–46).
[Закрыть].
Весьма характерно, впрочем, что в верноподданническом стихотворении Паоло Яшвили солдатская шинель Сталина прямо на глазах читателя затвердевает, преображается из суконной в бронзовую, а сам он, таким образом, превращается в памятник самому себе – в бронзовое божество:
Явными признаками божества Сталин наделен почти во всех советских стихотворениях, опубликованных в книгах и сборниках 1937 года.
Он из Кремля видит все, что происходит в окружающем мире – и в настоящем, и в прошлом, и в будущем; и днем и ночью (поэтому Сталин никогда не спит): «Махни мне веткой на разлуку / Увешанный плодами сад! / За нашу дружбу, в знак наград, / Положь мне яблоко на руку. / Я отвезу его туда, / В столицу красную далеко, / Где Сталин бодрствует всегда / И озирает мир широко. / И на тебе его следы. / Так созревай скорее к сроку. / Пусть видятся твои сады / Его недремлющему оку» (В. Аврущенко)[901]901
Аврущенко В. Сады. Киев, Одесса, 1937. С. 23–24.
[Закрыть]; «Цветенье жизни радостно и пестро, / Над ним простерт воздушно-синий зонт, / Но опытен наш вождь и смотрит остро, / Обозревая горизонт» (Демьян Бедный)[902]902
Стихи и песни о Сталине. С. 10.
[Закрыть]; «Словно с башни все ты видишь: / с мира дымка сна сползает. / Ум твой глубже телескопов / Вдаль столетий проникает» (А. Машашвили)[903]903
Там же. С. 50.
[Закрыть].
Взгляд Сталина проникает сквозь все преграды, его глаза светятся целебной лаской и прозревают будущее: «Утро! Утро заревое, / Шелк твоих златых лучей / Так не светит всем на свете, / Как лучи его очей, / Столь любимых, столь хранимых, / Столь нигде не повторимых, / Полных сил, огня и ласк / Сталинских премудрых глаз» (В. Каменский)[904]904
Каменский В. Колхозная честь. М., 1937. С. 55.
[Закрыть]; «На века дорогу видишь / Ты орлиными глазами» (А. Машашвили)[905]905
Стихи и песни о Сталине. С. 50.
[Закрыть]; «Видишь ты зори сквозь сумрак! Упорный / Взор достигает озерного дна» (С. Чиковани)[906]906
Грузинские стихи и песни о Сталине. С. 75.
[Закрыть].
Голос Сталина творит чудеса: «И ныне ты в Кремле. С неутолимой страстью / Набатом голос твой таранит небеса» (Д. Гачечиладзе)[907]907
Там же. С. 15.
[Закрыть]; «Голос твой звучит спасеньем / или громом оглушает» (А. Машашвили)[908]908
Стихи и песни о Сталине. С. 49.
[Закрыть].
Улыбка Сталина вселяет в людей бодрость: «Одною своею улыбкой / Без меры он радует нас» (В. Гаприндашвили)[909]909
Родина. Стихи и переводы ленинградских поэтов. С. 21.
[Закрыть]; «Озарен твоей улыбкой / лик великого народа!» (А. Машашвили)[910]910
Стихи и песни о Сталине. С. 50.
[Закрыть]; «Это Сталин, мудрый, несравненный, / Вождь и друг с улыбкою отца» (С. Родионов)[911]911
Родина. Стихи и переводы ленинградских поэтов. С. 74–75.
[Закрыть].
Рука Сталина заботлива и наделена сверхчеловеческой силой: «А у руля рука верна / Твоя, великий Сталин!» (А. Будаев)[912]912
Стихи и песни о Сталине. С. 12.
[Закрыть]; «Тебя привел к невиданным победам, / Наш большевистский вождь рукой стальной» (А. Ерикеев)[913]913
Там же. С. 27.
[Закрыть]; «И план, начертанный рукою исполина, / перед народами открыт» (Н. Заболоцкий)[914]914
Заболоцкий Н. Вторая книга: Стихи. С. 46.
[Закрыть].
Само имя вождя сакрально – оно материально как сталь, без промаха разит врага (как стрела со стальным наконечником) и поддерживает угнетаемый пролетариат во всех уголках земного шара: «Мы имя твое понесем на устах. / Звенит оно, как литье, / Добытое в нежных людских сердцах – / Сталин, имя твое!» (С. Васильев)[915]915
Родина счастливых. Сборник стихов, посвященных выборам в Верховный совет СССР. С. 75.
[Закрыть]; «Сто народов имя славят. / Жизнь берет его красу. / Поезда бегут на Славянск – / Имя Сталина несут» (С. Гордеев)[916]916
Гордеев С. Горячее дыхание. Киев – Харьков, 1937. С. 94.
[Закрыть]; «Как знамя, подымаем мы высоко / Стальное имя нашего вождя» (А. Ерикеев)[917]917
Стихи и песни о Сталине. С. 28.
[Закрыть].
Сталин вмещает в себя образы всех советских людей: «Как имя мильонов звучит это имя» (М. Бажан)[918]918
Там же. С. 9.
[Закрыть]; «Соединились в этом человеке / Все высшие дерзания людей» (А. Ерикеев)[919]919
Там же. С. 28.
[Закрыть]; «Когда б сердца мильонов слить в одно, / Твое родное сердце было б, Сталин!» (В. Сосюра)[920]920
Родина. Стихи и переводы ленинградских поэтов. С. 25.
[Закрыть]; «Сталина сердце огромно, как мир» (И. Шаповалов)[921]921
Шаповалов И. Время близится: стихи. Минск, 1937. С. 20.
[Закрыть]. Верно и обратное – в каждом из советских людей есть частичка вождя, а все они вместе, как мозаика, складываются в образ коллективного Сталина: «Сталина я вижу в глубине Полесья, / Сталина в крестьянской хате я встречал, / Сталина в народной услыхал я песне, / Сталина в дороге сердцем отыскал» (А. Александрович)[922]922
Стихи и песни о Сталине. С. 6.
[Закрыть]; «Знаком этот образ, вошедший в века, / Несомый в людском величавом потоке» (М. Бажан)[923]923
Там же. С. 9.
[Закрыть].
Отсюда уже совсем недалеко до утверждения: Сталин растворен во всем – весь мир, вся природа есть отражение тех или иных его черт и свойств: «В каждой завязи, в каждом стебле / Имя Сталина мы прочли» (Г. Леонидзе)[924]924
Творчество народов СССР. Альманах. Вып. 1. М., 1937. С. 45.
[Закрыть]; «Человек, проснувшись, взглянет в синеву / И увидит образ твой любимый» (И. Мосашвили)[925]925
Грузинские стихи и песни о Сталине. С. 52.
[Закрыть].
Разнообразные уподобления Сталина явлениям природы – очень часто встречающийся в стихотворениях советских поэтов 1930-х годов прием: «Он, как ветер с далеких широт» (Д. Алтаузен)[926]926
Стихи и песни о Сталине. С. 8.
[Закрыть]; «С ним дружат и Лена и Волга» (В. Гаприндашвили)[927]927
Родина. Стихи и переводы ленинградских поэтов. С. 20.
[Закрыть]; «Того великого, простого человека, / Чье имя, как гроза во всей вселенной, / Дыханье жизни спертой очищает / И радость будит в сердце подневольном» (Д. Гофштейн)[928]928
Стихи и песни о Сталине. С. 22.
[Закрыть].
Впрочем, в большинстве стихотворений Сталин предстает не столько явлением, сколько повелителем природы, управляющим ею по своему божественному усмотрению: «Пред тобою тают / Ледяные горы / И молчит прибой» (Я. Колас)[929]929
Там же. С. 39.
[Закрыть]; «Покорны тебе гора и река, / Сильней ты всех рек и гор» (Г. Леонидзе)[930]930
Там же. С. 45.
[Закрыть]; «Воздухом синим, течением рек / Помощь пришлет тебе тот человек!» (С. Михалков)[931]931
Родина счастливых. Сборник стихов, посвященных выборам в Верховный Совет СССР. С. 35.
[Закрыть].
Неудивительно, что во многих стихотворениях Сталин косвенно или прямо сопоставляется с садовником (или, может быть, лучше сказать – с Садовником):
Образ Сталина-Садовника позволял советским поэтам неброско совмещать в портрете вождя социальное с сакральным: «Ходит за каждым цветком, за каждой былинкой простой / Сталин – великий садовник нашей страны родной» (Я. Виртанен);[933]933
Стихи и песни о Сталине. С. 16.
[Закрыть] «Земля казахстанская в пышном цвету, / И я, возрожденный, со степью цвету – / Взрастил нам цветы эти Сталин» (Орымбай);[934]934
Родина счастливых. Сборник стихов, посвященных выборам в Верховный Совет СССР. С. 15
[Закрыть] «Глядит с мавзолея садовник, слегка улыбаясь» (Е. Полонская)[935]935
Полонская Е. Новые стихи: 1932–1936. Л., 1937. С. 89.
[Закрыть]. В функции частной разновидности образа садовника предстает в стихах о Сталине жнец: «Ты высушил топи и дал урожай нам» (В. Кипиани)[936]936
Грузинские стихи и песни о Сталине. С. 31.
[Закрыть].
Можно привести очень много примеров из стихотворений поэтов 1930-х годов, в которых Сталин сопоставляется с солнцем. Такие уподобления, как и некоторые другие наши примеры, идеально вписывающие сталинский коллективный текст в многовековую традицию изображения властителя, были весьма удобны для использования в панегирических произведениях о вожде. Они предоставляли удобную возможность сервильным стихотворцам воспеть: а) животворящие тепло и свет, которые Сталин несет человечеству; б) сталинскую сверхчеловеческую способность пребывать одновременно во многих местах; в) его особое, высшее положение в ряду людей и явлений природы.
Многочисленные величания Сталина в качестве садовника, как и уподобления его разнообразным явлениям природы (в первую очередь солнцу), позволяли советским поэтам 1930-х годов избегать прямого называния руководителя государства Богом, что кричаще противоречило бы атеизму, агрессивно насаждаемому тогда в СССР. Однако некоторые стихотворцы, особенно те, которые могли себе позволить прикрыться пышными национальными традициями, почти прямо восхваляли Сталина как божество, прибегая к посредничеству перифраз, сравнений и метафор. Поэтому, хотя, разумеется, не только поэтому, столь большая роль в освоении сталинской темы в 1930-е годы была отведена представителям народов СССР. К уже приведенным выше примерам прибавим еще три, взятых из стихотворений соотечественников вождя: «Ты нас выковал» (В. Горгадзе)[937]937
Грузинские стихи о Сталине. С. 24.
[Закрыть]; «И ты недостижимого достиг: / Ты пересоздал ум людей и душу» (Н. Мицишвили)[938]938
Стихи и песни о Сталине. С. 55.
[Закрыть]; «Спаяны мы, словно звенья, / Волей вождя непреклонной» (П. Яшвили)[939]939
Там же. С. 93.
[Закрыть].
Чуть более тонкий вариант этого же льстивого приема заключался в отождествлении Сталина с едва ли не самым главным в античной мифологии богоборцем – Прометеем: «Он Прометеевым огнем согрел / Тебя, и ты, по старой сказки слову, / Из зуб дракона нижешь тучи стрел, / Орфей, с рабов сдвигающий оковы» (Н. Мицишвили)[940]940
Там же. С. 54. О стихотворении Мицишвили в связи с образом Прометея в стихотворении «Когда б я уголь взял для высшей похвалы…» впервые упомянул А. С. Кушнер. См.: Кушнер А.С. Аполлон в снегу. Заметки на полях. Л., 1991. С. 240–241.
[Закрыть]; «Новые всходы лелея, / Соединяя народы, / С новым огнем Прометея / Стал ты на страже свободы» (П. Яшвили)[941]941
Стихи и песни о Сталине. С. 94.
[Закрыть].
Конечно же, стихи о Сталине-богочеловеке 1930-х годов не могли обойтись без мотива смерти за вождя и героической смерти по приказу вождя: «За тебя, любимый Сталин, / Жизнь отдам без колебанья» (Грузинская народная песня)[942]942
Грузинские стихи и песни о Сталине. С. 151.
[Закрыть]; «И те, кого несут в пожар зари / Наполненные газом пузыри, / И те, кто в Арктике, – они умрут, / Лишь скажешь ты: “За родину умри!”» (С. Сейфуллин)[943]943
Стихи и песни о Сталине. С. 69.
[Закрыть]; «Отец наш, мы жизни свои отдадим, / Умрем если нужно, но мы победим!» (И. Шаповалов)[944]944
Шаповалов И. Время близится: Стихи. С. 6.
[Закрыть].
Одной из ключевых тем сталинского коллективного поэтического текста 1930-х годов была тема чрезвычайно затрудненной в реальности коммуникации с вождем. О личной встрече со Сталиным мечтали, как о любовном свидании: «Оробел, не знаю, / Как вождю сказать мне про любовь свою» (А. Александрович)[945]945
Стихи и песни о Сталине. С. 6.
[Закрыть]. Визуальный контакт со Сталиным-божеством описывался как едва ли не самая заветная мечта: «Ласточкой быть желал бы, / Ласточкой быстрокрылой, / Легкой и стройной телом, / Чтоб побывать в Кремле, / Чтобы хоть раз увидеть, / Как улыбнется Сталин, / Слушая речи новых, / Созданных им людей» (М. Муртазали)[946]946
Там же. С. 56.
[Закрыть].
Отсюда особая функция в поэтической сталиниане 1930-х годов мотива рукопожатия, устанавливающего и удостоверяющего тактильную связь простого советского человека с богом: «Стахановцам помнится долго / Пожатие сильной руки» (В. Гаприндашвили)[947]947
Там же. С. 19.
[Закрыть]; «В стороне, где звезды ярки, / Где обилие машин, / Где Великий Вождь – доярке / Руку жмет от всей души» (С. Гордеев)[948]948
Гордеев С. Горячее дыхание. С. 94.
[Закрыть]; «Товарищ Сталин улыбнулся тоже / И подошел. Рукопожатьем молча / Они лишь обменялись, и тогда / Впервые в жизни комиссар заплакал» (В. Саянов)[949]949
Саянов В. Лирика: стихи. С. 55.
[Закрыть]; «Сам Сталин принял нас в Кремле, / Мы говорили там с вождем… / Кто мог мечтать у нас в селе, / Что руку мы ему пожмем!» (Н. Шубоссинни)[950]950
Стихи и песни о Сталине. С. 91.
[Закрыть].
Однако вожделенный контакт с вождем мог осуществляться не только прямо, но и через посредничество чудесных помощников, в первую очередь через повсюду развешанные и расставленные портреты Сталина (как через иконы). Такой способ описан, например, в одном из стихотворений Аделины Адалис:
И два знакомых сердцу человека,
С которыми, как говорится, «лично»
Знаком я не был, – но не в этом суть…
Подняв к седеющим вискам ладони,
Приветствуют меня, проводят взглядом –
Спокойный человек в простой шинели,
А рядышком – родной Луганский Слесарь
С суровым, но мечтательным лицом…[951]951
Адалис А. Братство: стихи 1936 г. С. 8–9. «Луганский Слесарь» – К.Е. Ворошилов.
[Закрыть]
Иногда Сталин приходил к советским людям в качестве героя стихов и песен: «Мы именем твоим полны, как песней. Вот она / Летит, взывая к доблести, восторгом окрылив» (Н. Зарьян)[952]952
Стихи и песни о Сталине. С. 36.
[Закрыть]; «Песни о нем молоды и счастливы» (Е. Рывина)[953]953
Родина. Стихи и переводы ленинградских поэтов. С. 18.
[Закрыть]; «О Сталине мудром, родном и любимом / Прекрасную песню слагает народ» (Народная песня о Сталине)[954]954
Стихи и песни о Сталине. С. 62.
[Закрыть].
Еще один способ контакта «простого человека» со Сталиным – аудиальный – описан в по-своему выразительном стихотворении Александра Жарова:
В этот час раздвинулись, исчезли
Стены комнаты моей,
Полной торжества такого, если б
Съезд Советов открывался в ней.
Впрочем так оно и было. Помню:
Пел вначале радиоприемник.
Он гремел «Интернационалом».
А потом – приемника не стало.
Тишина слилась в моей квартире
С всесоюзной тишиной.
Я назвал бы первым чудом в мире
То, что Сталин говорил со мной.
Не со мной одним. Пришли к беседе
Мой сынишка, мать, моя жена,
Все знакомые и все соседи,
Все товарищи и вся страна[955]955
Жаров А. Избранная лирика. М., 1937. С. 3.
[Закрыть].
Но самый простой и удобный способ решения проблемы контакта со Сталиным-божеством заключался в культивировании в себе вполне религиозного ощущения незримого присутствия вождя во всех явлениях окружающего мира. Именно таким образом проблему личной коммуникации со Сталиным разрешил в своем стихотворении абхазский поэт Леварса Квициниа:
Гасли закаты, и зори вставали,
Морозы сменяли зной…
Ни разу в жизни товарищ Сталин
Не говорил со мной.
Я видел только его портреты,
А он меня – никогда.
Мне было больно думать об этом, –
Мечтал я о встрече всегда.
<…>
Но вдруг я понял, что ошибаюсь,
Только мечтая о нем:
Ведь я каждый день, каждый час встречаюсь
И говорю с вождем.
Я вырос уже, я молод, силен,
Мозг до мельчайших деталей
Лучами созвездия озарен.
И это созвездие – Сталин.
<…>
В Минске, в Киеве Сталин живет.
Бакинскими промыслами идет.
Табачных плантаций душистым ковром
Шагает мой Сталин в Сухуме моем[956]956
Грузинские стихи и песни о Сталине. С. 29–30.
[Закрыть].
Приведем также строки, как всегда, чрезвычайно чуткого к социальному заказу Сергея Михалкова, объединившего в своем стихотворении тактильный мотив рукопожатия с мотивом архетипического присутствия личности Сталина в личности каждого советского человека: «Знай, что в пожатиях тысячи рук… / Лучший товарищ – твой вождь и твой друг!»[957]957
Родина счастливых. Сборник стихов, посвященных выборам в Верховный Совет СССР. С. 36.
[Закрыть]
Востребованность сталинских портретов, а также стихов и песен об отце народов послужила причиной формирования еще одного, если так можно выразиться, профессионального тематического узла в предвоенной поэзии о вожде. Авторы произведений о Сталине обсуждали в своих стихотворениях саму возможность адекватного живописного, скульптурного или словесного портрета богоподобного брата Ленина: «Все, что сделано тобою, / Передать бессильна речь» (Грузинская народная песня)[958]958
Грузинские стихи и песни о Сталине. С. 162.
[Закрыть]; «Опять Гомер и Фирдуси возьмутся горячо, – / Но песням их не исчерпать ваш непомерный свет» (Н. Зарьян)[959]959
Стихи и песни о Сталине. С. 35.
[Закрыть] – стихотворение обращено к Ленину и Сталину; «Кто твое величье, Сталин, / Дать нам сможет в песнях звучных?» (С. Чиковани)[960]960
Там же. С. 89.
[Закрыть]; «Не вылепить сравненьями твой образ, / Скульптурней он стиха любого, зорче» (С. Шаншиашвили)[961]961
Грузинские стихи и песни о Сталине. С. 78.
[Закрыть].
С этой магистральной для стихотворений 1930-х годов темой органично увязываются и некоторые другие поэтические произведения того времени, в которых трактовалась тема трудности написания портрета современного советского человека.
Таков, например, зачин стихотворения Николая Брауна «Рождение портрета»:
В последний раз он осмотрел подрамник,
Он постучал рукой, как браковщик,
В натянутое чуть ли не до треска,
Певучее, как бубен, полотно.
И он вошел, как в облако, где вещи
В туманной влаге тонут без лица.
Он двинулся на них – и уголь свистом
Березовым запел на полотне.
Он уголь тряс и щупал очертанья,
И щурил глаз и подымал из тьмы
Углов и ромбов и кругов обломки,
И выносил и в новый сноп вязал[962]962
Браун Н. Звенья: стихи. Л., 1937. С. 73.
[Закрыть].
Мы наметили фон, на котором чрезвычайно удобно рассматривать мандельштамовское славословие Сталину:
Когда б я уголь взял для высшей похвалы –
Для радости рисунка непреложной, –
Я б воздух расчертил на хитрые углы
И осторожно, и тревожно.
Чтоб настоящее в чертах отозвалось,
В искусстве с дерзостью гранича,
Я б рассказал о том, кто сдвинул мира ось,
Ста сорока народов чтя обычай.
Я б поднял брови малый уголок
И поднял вновь и разрешил иначе:
Знать, Прометей раздул свой уголек, –
Гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу!
Я б несколько гремучих линий взял,
Все моложавое его тысячелетье,
И мужество улыбкою связал
И развязал в ненапряженном свете,
И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца,
Какого, не скажу, то выраженье, близясь
К которому, к нему, – вдруг узнаешь отца
И задыхаешься, почуяв мира близость.
И я хочу благодарить холмы,
Что эту кость и эту кисть развили:
Он родился в горах и горечь знал тюрьмы.
Хочу назвать его – не Сталин, – Джугашвили!
Художник, береги и охраняй бойца:
В рост окружи его сырым и синим бором
Вниманья влажного. Не огорчить отца
Недобрым образом иль мыслей недобором,
Художник, помоги тому, кто весь с тобой,
Кто мыслит, чувствует и строит.
Не я и не другой – ему народ родной –
Народ-Гомер хвалу утроит.
Художник, береги и охраняй бойца:
Лес человечества за ним поет, густея,
Само грядущее – дружина мудреца
И слушает его все чаще, все смелее.
Он свесился с трибуны, как с горы,
В бугры голов. Должник сильнее иска.
Могучие глаза решительно добры,
Густая бровь кому-то светит близко,
И я хотел бы стрелкой указать
На твердость рта – отца речей упрямых,
Лепное, сложное, крутое веко – знать,
Работает из миллиона рамок.
Весь – откровенность, весь – признанья медь,
И зоркий слух, не терпящий сурдинки,
На всех готовых жить и умереть
Бегут, играя, хмурые морщинки.
Сжимая уголек, в котором все сошлось,
Рукою жадною одно лишь сходство клича,
Рукою хищною – ловить лишь сходства ось –
Я уголь искрошу, ища его обличья.
Я у него учусь, не для себя учась.
Я у него учусь – к себе не знать пощады,
Несчастья скроют ли большого плана часть,
Я разыщу его в случайностях их чада…
Пусть недостоин я еще иметь друзей,
Пусть не насыщен я и желчью и слезами,
Он все мне чудится в шинели, в картузе,
На чудной площади с счастливыми глазами.
Глазами Сталина раздвинута гора
И вдаль прищурилась равнина.
Как море без морщин, как завтра из вчера –
До солнца борозды от плуга-исполина.
Он улыбается улыбкою жнеца
Рукопожатий в разговоре,
Который начался и длится без конца
На шестиклятвенном просторе.
И каждое гумно, и каждая копна
Сильна, убориста, умна – добро живое –
Чудо народное! Да будет жизнь крупна.
Ворочается счастье стержневое.
И шестикратно я в сознаньи берегу,
Свидетель медленный труда, борьбы и жатвы,
Его огромный путь – через тайгу
И ленинский октябрь – до выполненной клятвы.
Уходят вдаль людских голов бугры:
Я уменьшаюсь там, меня уж не заметят,
Но в книгах ласковых и в играх детворы
Воскресну я сказать, что солнце светит.
Правдивей правды нет, чем искренность бойца:
Для чести и любви, для доблести и стали
Есть имя славное для сжатых губ чтеца –
Его мы слышали и мы его застали.
Легко заметить, что в этом стихотворении используются почти все типовые для поэтических портретов Сталина 1930-х годов мотивы.
В нем упоминаются и/ или подразумеваются: детство на Кавказе («И я хочу благодарить холмы, / Что эту кость и эту кисть развили: / Он родился в горах…»); аресты, тюрьмы и ссылки («…и горечь знал тюрьмы»; «Его огромный путь – через тайгу»); клятва над телом Ленина («На шестиклятвенном просторе»; «И ленинский октябрь – до выполненной клятвы»); создание конституции СССР («Я б рассказал о том, кто сдвинул мира ось, / Ста сорока народов чтя обычай»).
Возникает у Мандельштама образ Сталина в шинели на Красной площади («Он все мне чудится в шинели, в картузе, / На чудной площади с счастливыми глазами»).
Используются мотивы: мудрого сталинского взгляда («И в дружбе мудрых глаз»; «Могучие глаза решительно добры», «Лепное, сложное, крутое веко»; «Глазами Сталина раздвинута гора»); его голоса («И я хотел бы стрелкой указать / На твердость рта – отца речей упрямых»); могучей руки Сталина («Что эту кость и эту кисть развили»); его стального имени («Для чести и любви, для доблести и стали / Есть имя славное для сжатых губ чтеца – / Его мы слышали и мы его застали»); и ободряющей улыбки вождя.
Отметим, кстати, что последняя из перечисленных деталей облика Сталина окончательно закрепилась в реестре канонических примет советского изображения отца народов после его речи на VIII съезде Советов. В этой речи, напомним, прозвучала знаменитая сталинская шутка о буржуазных критиках новой Конституции, немедленно и с умилением подхваченная советскими средствами массовой информации. Приведем здесь лишь небольшую подборку цитат, показывающую, как отлаженно реагировала советская пресса на малейшее изменение выражения сталинского лица, на самое крохотное оживление его речи: «Ну и смеху же было в зале, когда товарищ Сталин давал этим “критикам” отповедь. Все смеялись. И товарищ Сталин смеялся»[963]963
Рассказ депутата съезда А. Осипова // Известия. 1936. 4 декабря. С. 3.
[Закрыть]. «В черных волосах седина, тень от усов прикрывает улыбающийся рот»[964]964
Толстой А. Сталин на трибуне // Известия. 1936. 26 ноября. С. 4. См. также фрагмент уже цитировавшегося выступления Л. Фейхтвангера: «…При этом он не лишен известного, почти добродушного лукавства» (Правда. 1937. 13 января. С. 4; см. также: Коммуна. 1937. 14 января. С. 1). Подтекст из А. Барбюса в мандельштамовских строках о сталинской улыбке выявлен в работе: Гаспаров М.Л. О. Мандельштам. Гражданская лирика 1937 года. С. 100.
[Закрыть]. «Медленно приближается громадный портрет. Кто не знает этого прекрасного лица? Оно приветливо улыбается знакомой мудрой и доброй улыбкой»[965]965
Великий день. 90 000 трудящихся на улицах Воронежа // Коммуна. 1936. 8 декабря. С. 1 – описывается демонстрация в честь принятия новой Конституции. См. также большую статью о речи Сталина на VIII съезде Советов: Ясенский Б. Аплодисменты и смех // Известия. 1935. 27 ноября. С. 5.
[Закрыть]. Сравним у Мандельштама: «И мужество улыбкою связал», а также: «Он улыбается улыбкою жнеца / Рукопожатий в разговоре».
Это был новый и важный оттенок, с понятным ожиданием уловленный Мандельштамом: развернутое печатью после VIII съезда Советов тиражирование образа шутящего Сталина, улыбающегося Сталина, доброго Сталина внушало робкую надежду на скорое потепление нравов. «Взгляд у него такой милый, приятный – будто каждому хочет руку пожать», – рассказывала своим слушателям делегатка съезда М. Журавлева[966]966
Отчет делегатки Съезда Советов М.А. Журавлевой // Правда. 1936. 10 декабря. С. 2.
[Закрыть], и это ее впечатление знаменательно перекликается с «Одой». В этом стихотворении используются мотивы личного рукопожатия («Он улыбается улыбкою жнеца / Рукопожатий в разговоре»), визуального контакта с вождем («Могучие глаза решительно добры, / Густая бровь кому-то светит близко»)[967]967
В пятой строфе своего стихотворения «Когда б я уголь взял для высшей похвалы…» Мандельштам, кажется, единственный из советских поэтов конца 1930-х годов описывает групповую фотографию корреспондента «Правды» Н. Кулешова «Товарищ Сталин пожимает руки членам делегации женщин – инженерно-технических работников легкой промышленности, присутствовавших на всесоюзном совещании жен командиров Рабоче-крестьянской Красной армии». См. вклейку.
[Закрыть] и воздействия Сталина на советских людей через портреты («Лепное, сложное, крутое веко – знать, / Работает из миллионов рамок»).
Намечается в «Оде» и тема близости Сталина со всеми советскими людьми («Ста сорока народов чтя обычай»; «И каждое гумно, и каждая копна / Сильна, убориста, умна – добро живое – / Чудо народное!») и готовности каждого советского человека к самопожертвованию ради победы сталинского дела («На всех готовых жить и умереть…»).
Сталин изображается в стихотворении Мандельштама повелителем природных явлений, в том числе, осторожно, и солнца («Глазами Сталина раздвинута гора / И вдаль прищурилась равнина. / Как море без морщин, как завтра из вчера – / До солнца борозды от плуга-исполина»; «Воскресну я сказать, что солнце светит»). Также вождь уподобляется жнецу («Он улыбается улыбкою жнеца»; «И каждое гумно, и каждая копна / Сильна, убориста, умна – добро живое»).
В стихотворении Мандельштама употребляются значимые для сталинской мифологии 1930-х годов имена Прометея («Знать, Прометей раздул свой уголек») и Гомера – воплощения народной любви к вождю («Не я и не другой – ему народ родной – / Народ-Гомер хвалу утроит»).
Что же касается проблемы взаимоотношений Сталина и изображающего его художника, то она в мандельштамовском стихотворении ставится едва ли не как основная. Интересными и характерными кажутся типологические переклички зачина «оды» Мандельштама с приведенными выше начальными строками стихотворения Николая Брауна «Рождение портрета».
То есть незадействованным у Мандельштама остается лишь образ никогда не спящего вождя.
Из всего этого следует, что читателю-современнику, для которого мандельштамовское стихотворение и предназначалось, расшифровать его смысл было гораздо легче, чем нам, читателям послесталинской эпохи, на свое счастье, плохо разбирающимся в поэтическом сталинском каноне.
Современнику автора «оды» достаточно было прочесть строки Мандельштама: «Я б рассказал о том, кто сдвинул мира ось, / Ста сорока народов чтя обычай», чтобы понять: в них подразумевается, в первую очередь, сталинская конституция; ему достаточно было встретить в стихотворении упоминание о Прометее, чтобы связать его с воспевающими Сталина-богоборца и Сталина-бога строками других произведений о вожде; читателю-современнику достаточно было прочесть строки: «Лепное, сложное, крутое веко – знать, / Работает из миллиона рамок», чтобы вспомнить о портрете Сталина у себя на столе или на стене своей комнаты; достаточно было дойти до строки: «Глазами Сталина раздвинута гора», чтобы присоединить ее к десяткам стихотворных строк, воспевающих сталинское управление природой; достаточно было прочесть у Мандельштама о «шестиклятвенном просторе», чтобы без запинки перечислить шесть клятв Сталина над гробом Ленина и т. д.
При этом, конечно же, нужно принимать во внимание то обстоятельство, что Мандельштам зачастую переформатировал детали типового поэтического портрета Сталина почти до неузнаваемости. «Он улыбается улыбкою жнеца / Рукопожатий в разговоре» – это стилистически, разумеется, нечто совершенно иное, чем: «В ответ, улыбкой просияв, / Вождь крепко руку стиснул мне» (Н. Шубоссинни)[968]968
Стихи и песни о Сталине. С. 92.
[Закрыть].
Целый ряд канонических деталей поэтического сталинского портрета Мандельштам дополнил собственными, глубоко личными оттенками. Скажем, ни один из поэтов, напечатавших в 1937 году стихи о кавказском периоде биографии вождя, не упоминает его подлинную фамилию, меж тем как автор стихотворения «Когда б я уголь взял для высшей похвалы…» признается: «Хочу назвать его – не Сталин – Джугашвили». Это был смелый ход, сознательно претендующий на спор с каноном: псевдоним отца народов настолько слился в сознании советских людей с его носителем, что превратился в знак вождя, в его субститут. Привести рядом с этим псевдонимом подлинную сталинскую фамилию не решились даже авторы сборника «Грузинские стихи и песни о Сталине», вышедшего в Тбилиси[969]969
Об «опасных» оттенках фамилии «Джугашвили» см.: Тоддес Е.А. Антисталинское стихотворение Мандельштама (к 60-летию текста) // Тыняновский сборник. Пятые Тыняновские чтения. С. 206–207.
[Закрыть].
Но и многие другие ключевые мотивы стихотворения Мандельштама «Когда б я уголь взял для высшей похвалы…» у остальных создателей советской поэтической сталинианы 1930-х годов были бы просто непредставимы.
Таков автобиографический мотив личной вины лирического героя «оды» («Пусть недостоин я еще иметь друзей, / Пусть не насыщен я и желчью и слезами»), очень дальняя параллель к которому при сквозном чтении стихов советских поэтов, изданных в 1937 году, обнаруживается разве что в книге Петра Орешина «Под счастливым небом»:
С мотивом вины у Мандельштама тесно переплетен мотив самоумаления лирического героя перед величием совершающихся в СССР событий: «Уходят вдаль людских голов бугры: / Я уменьшаюсь там, меня уж не заметят», который советскими поэтами конца 1930-х годов тоже почти не использовался. «Почти», потому что слабую вариацию этого мотива мы находим в одном из опубликованных в 1937 году стихотворений Михаила Светлова:
Понятно, что в стихах о Сталине 1930-х годов не могло найтись места критике каких бы то ни было сталинских начинаний, даже такой мягкой и с оговорками критике, как в мандельштамовской «оде»: «Несчастья скроют ли большого плана часть, / Я разыщу его в случайности их чада».
Но, пожалуй, самый неожиданный стратегический ход, который Мандельштам делает в стихотворении «Когда б я уголь взял для высшей похвалы…» – это выворачивание наизнанку типовой для советской поэзии 1930-х годов ситуации – бойцы Красной армии во главе со Сталиным охраняют покой всех советских граждан. У очень и очень многих советских поэтов изображается «бойцов стальная стая», которые «хранят границу, Родину любя» (Адалис)[972]972
Адалис А. Братство: стихи 1936 г. С. 43.
[Закрыть].
У Мандельштама же не боец должен охранять художника, а, напротив, художник – беречь и охранять не только бойца, но и самого Сталина:
Художник, помоги тому, кто весь с тобой,
Кто мыслит, чувствует и строит.
Не я и не другой – ему народ родной –
Народ-Гомер хвалу утроит.
Художник, береги и охраняй бойца:
Лес человечества за ним поет, густея,
Само грядущее – дружина мудреца
И слушает его все чаще, все смелее.
Закончив работу над одой Сталину, Мандельштам повсюду – в Воронеже и в Москве – читал свое стихотворение. Наверное, поэт надеялся, что «Ода» спасет его. Напрасно. Реакция на мандельштамовское произведение у большинства его чиновных слушателей и читателей была приблизительно такой же, как у воронежского следователя НКВД, которого поэт пытался знакомить со всеми своими новыми стихами по телефону. Из отзыва-доноса П. Павленко: «Есть хорошие строки в “Стихах о Сталине”, стихотворении, проникнутом большим чувством, что выделяет его из остальных. В целом же это стихотворение хуже своих отдельных строф. В нем много косноязычия, что неуместно в теме о Сталине»[973]973
Цит. по: Нерлер П.М. «С гурьбой и гуртом…». Хроника последнего года жизни О.Э. Мандельштама. М., 1994. С. 14–15.
[Закрыть]. В этом отзыве отразилось и опознавание автором доноса в мандельштамовском тексте типовых мотивов поэтической сталинианы конца 1930-х годов и его возмущение мандельштамовскими нарушениями канона.
Сколь эфемерными были оптимистические надежды поэта и его современников на потепление климата в стране («Он улыбается улыбкою жнеца / Рукопожатий в разговоре»), стало ясно очень скоро после принятия сталинской Конституции: 23–30 января 1937 года в Москве состоялся широко освещавшийся в печати процесс по делу так называемого «Параллельного антисоветского троцкистского центра». 30 января было оглашено решение суда. Тринадцать человек приговорили к расстрелу, троим дали десять лет, одному – восемь. В этот же день «<б>олее 200 тысяч трудящихся Москвы собрались на митинг, чтобы приветствовать приговор Верховного суда и выразить свою преданность партии Ленина – Сталина»[974]974
Известия. 1937. 1 февраля. С. 1. См. также заметки о митингах на Красной площади в Москве и на Никитинской площади в Воронеже, напечатанные в «Коммуне»: Грозный гнев народа // Коммуна. 1937. 1 февраля. С. 1; Слово трудящихся Воронежа // Коммуна. 1937. 1 февраля. С. 1. Ср. в стихотворении Мандельштама «Как дерево и медь Фаворского полет…» (11 февраля 1937 года): «Час, насыщающий бесчисленных друзей, / Час грозных площадей с счастливыми глазами… / Я обведу еще глазами площадь всей, / Всей этой площади с ее знамен лесами».
[Закрыть].
В первых рядах «приветствующих» оказались советские писатели. 26 января 1937 года «Литературная газета» поместила большую редакционную статью «Нет пощады изменникам». Еще четыре страницы газета в этот день отвела под призывы прозаиков и поэтов стереть с лица земли Ю.Л. Пятакова, К.Б. Радека, Л.П. Серебрякова и их соратников. Среди авторов отметились И. Бабель, Д. Мирский, Ю. Олеша, А. Платонов, Н. Тихонов, А. Толстой, К. Федин, М. Шагинян, В. Шкловский. Из выступления Ю. Олеши: «Ничто не помешает нашему народу жить, побеждать, добиваться счастья! Все враги его будут уничтожены!»[975]975
Литературная газета. 1937. 26 января. С. 4.
[Закрыть]
Сразу после вынесения приговора состоялось Общемосковское собрание писателей, на котором с лютыми речами выступили Вс. Иванов, В. Ставский, А. Фадеев, К. Федин… В Ленинграде участников «Параллельного антисоветского троцкистского центра» клеймили М. Зощенко, В. Лидин, Ю. Тынянов…
По предположению М.Л. Гаспарова[976]976
Гаспаров М.Л. О. Мандельштам. Гражданская лирика 1937 года. С. 106.
[Закрыть], именно на этот процесс Мандельштам откликнулся стихотворением, датируемым февралем 1937 года:
Если б меня наши враги взяли
И перестали со мной говорить люди,
Если б лишили меня всего в мире:
Права дышать и открывать двери,
И утверждать, что бытие будет
И что народ, как судия, судит,
Если б меня смели держать зверем,
Пищу мою на пол кидать стали б –
Я не смолчу, не заглушу боли,
Но начерчу то, что чертить волен,
И, раскачав колокол стен голый
И, разбудив вражеской тьмы угол,
Я запрягу десять волов в голос
И поведу руку во тьме плугом –
И в глубине сторожевой ночи
Чернорабочей вспыхнут земли очи,
И, в легион братских очей сжатый,
Я упаду тяжестью всей жатвы,
Сжатостью всей рвущейся вдаль клятвы, –
И налетит пламенных лет стая,
Прошелестит спелой грозой Ленин,
И на земле, что избежит тленья,
Будет будить разум и жизнь Сталин.
Легко заметить, что многие строки этого стихотворения идеально вписываются в соответствующий газетный контекст. Сравним хотя бы мандельштамовский зачин («Если б меня наши враги взяли») с заглавием редакционной передовицы, напечатанной на первой странице «Коммуны» 27 января 1937 года («Наши заклятые враги»), а также строку Мандельштама «И разбудив вражеской тьмы угол» со следующими фрагментами из речей А. Платонова и В. Ставского: «…Враг не сдастся, он будет заострять свое оружие против нас. Поэтому надо попытаться осветить точным светом искусства самую “середину тьмы” – тогда мы будем иметь еще один способ предвидения наиболее опасных врагов» (А. Платонов)[977]977
Литературная газета. 1937. 26 января. С. 5.
[Закрыть]; «У нас с вами дочери и сыновья – какое будущее готовили им эти враги народа? Тьму кромешную, всю адскую тьму капиталистического строя – вот что готовили для наших детей» (В. Ставский)[978]978
Литературная газета. 1937. 1 февраля. С. 3.
[Закрыть].
