Текст книги "Любовь на службе царской. От Суворова до Колчака"
![](/books_files/covers/thumbs_240/lyubov-na-sluzhbe-carskoy-ot-suvorova-do-kolchaka-128322.jpg)
Автор книги: Олег Смыслов
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Следует отметить, что роман Варвары Ивановны с секунд-майором Белозерского полка Иваном Ефремовичем Сырохневым стал последним в семейной жизни четы Суворовых. В Москве полководец подал прошение о разводе в Синод, обвинив жену в связи с этим офицером и пообещав представить «обличающее ее свидетельство». 29 мая он уже в Санкт-Петербурге. Посещает преосвященного митрополита Гавриила…
«Будучи же там, узнал, что прежнее бешенство в семейных делах его не токмо возобновилось, но и превзошло всякие меры. Влодимерской дивизией он весьма доволен и благодарен. Впрочем, кроме семейных огорчений, ни о чем он не говорил и уехал довольный», – уведомит Потемкина Турчанинов.
В конце июля Суворов принимает решение забрать все свое имущество из Москвы в село Ундол. Как он пишет в одном из своих писем, «т. е. тамошнего моего дома: людей, вещи, бриллианты и письма». Дело в том, что к этому времени Суворов получил ответ на свое прошение о разводе. Синод отказал ему и на этот раз, усмотрев в данном случае отсутствие надлежащих свидетельств и «иных крепких доводов» и предложил начать бракоразводное дело в низшей инстанции.
«Ныне развод не в моде. Об отрицании брака, думаю, нечего и помышлять», – убежден в своем проигрыше Суворов. Однако ни о каком примирении на этот раз речи быть не могло: «…третичного брака быть не может». Полководец тверд в своем решении, а получив известие о намерении тестя «поворотить жену к мужу», категорично заявляет: «нет»!
4 августа 1784 года Варвара Ивановна рожает сына Аркадия, однако Александр Васильевич категорически отрицает свое отцовство и открещивается от него всеми руками и ногами. Видимо, у полководца были для этого достаточные веские основания и причины. Уж чего-чего, а считать и думать он умел.
После долгих уговоров и раздумий, в конце декабря Суворов просит одного из своих родственников: «Супругу Варвару Ивановну довольствовать регулярно из моего жалованья». Сначала он назначил жене пенсию в 1200 рублей в год и только потом увеличил ее до 3000 рублей. А когда ему говорили: «Помилуйте, граф, это сущий пустяк! Сейчас любовниц, отправляемых в отставку, награждают поместьями, приносящими 80 000 дохода», он откровенно обижался.
Брошенная мужем Варвара Ивановна сначала проживала у своего отца, потом в Москве у брата. Жила бедно и почти не показывалась на людях. Оставшись одна и находясь в стесненных материальных обстоятельствах, она решается написать своему мужу отчаянное письмо:
«Милостливый государь мой граф Александр Васильевич!
Крайность моя принудила беспокоить вас моей просьбой. Тринадцати лет я вас ничем не беспокоила, воспитывала нашего сына в страхе Божием, внушала ему почтение, повиновение, послушание, привязанность и все сердечные чувства, которыми он обязан родителям, надеясь, что Бог столь милосерд, преклонит ваше к добру расположенное сердце; вы, видя детей ваших, вспомните и несчастную их мать, в каком она недостатке, получая в разные годы и разную малую пенсию, воспитывала сына, вошла в долг до 22 000 рублей, о которых прошу милость сделать заплатить.
Не имея дома, экипажа, услуги и к тому принадлежащее к домашней всей генеральской надобности, живу у брата… Но уже, милостливый государь мой, пора мне оставить его от оной тягости с покоем. И так рассуди милостливо при дряхлости и старости, каково мне прискорбно, не имев себе пристанища верного, и скитаться по чужим углам; войдите, милостливый государь мой, в мое состояние, не оставьте мою просьбу.
Еще скажу вам, милостливый государь, развяжите мою душу, прикажите дочери нашей меня, меня, несчастную мать, знать, как Богом указано, в чем надеюсь, что великодушно поступите во всем моем прошении, о чем я всеискренно прошу вас, милостливый государь мой, остаюсь в надежде неоставления твоей ко мне милости».
Полководец в своем ответе был краток и неприступен: сам в долгах, а потому помочь ей ничем не в состоянии. Тогда за Варвару Ивановну вступился император Павел, который повелел провести ревизию всего имущества Суворова. Очень скоро ему доложили, что у Суворова каменный дом в Москве, 9080 душ крестьян, с которых он имеет 50 000 в год оброку, и на сто тысяч всяких алмазных вещей. Услышав эти цифры, император сказал: «Передайте Суворову, чтобы снизошел к нуждам жены».
– Мне сие постороннее, – ответил великий полководец, но с Павлом шутить не стал. И подчиняясь монаршей воле, отдал Варваре Ивановне свой московский дом и поднял ежегодное содержание до 8000 рублей. Погасить же долги жены генералиссимуса так и не смогли заставить.
Умерла жена полководца в возрасте 55 лет 8 мая 1806 года, пережив своего великого супруга всего на 6 лет. Ее похоронили в Новоиерусалимском монастыре, под Москвой. Говорят, после воцарения Александра I о ней как вдове генералиссимуса Суворова вспомнили. Сам император пожаловал ей титул статс-дамы и наградил орденом Святой Екатерины первой степени. Но все эти почести оказались слабым утешением для больной и брошенной женщины.
«Судьба судила этой женщине быть женой гениального полководца, и она не может пройти незамеченной, – писал один из исследователей жизни Суворова В. А. Алексеев. – Она, как Екатерина при Петре, светила не собственным светом, но заимствованным от великого человека, которого она была спутницей. Своего жребия она не поняла и не умела им воспользоваться, в значительной степени по своей вине, а таких людей нельзя оправдывать, их можно только прощать».
«Душа моя Наташа!»
«Суворов всегда слыл чудаком, но после разрыва с женой он стал выкидывать уже совсем странные штуки, – утверждает Ирина Стрельникова. – Посреди важного разговора мог запрыгать на одной ноге, запеть петухом. Однажды в Вене, на улице, вышел из кареты и при дамах стал оправляться, будто он со своими солдатами в походе. Если кто-то не нравился – удержу не было никакого. Некий штаб-офицер Энгельгардт за обедом у Александра Васильевича неосторожно усмехнулся, глядя, как по старинке разносятся гостям блюда – по чинам. Суворов заметил, вскочил из-за стола, стал кричать: “Воняет, откройте окна! За столом – вонючка!” Однажды за что-то подобное Суворова даже вызвал на дуэль граф Нащокин, а когда Александр Васильевич отказался, назвав дуэль глупостью, дал пощечину. С тех пор Суворов, встречая Нащокина, всякий раз делал вид, что хочет убежать, и вопил: “Боюсь, боюсь, он сердитый, дерется”. Придворных Суворов обожал расспрашивать, за что им дан тот или иной орден, и с нарочитым удивлением качал головой: “Не слыхивал о таком подвиге, не слыхивал…” То вдруг принимался раскланиваться с дворцовым истопником, поясняя, что заводит полезные связи: “Сегодня он истопник, а завтра может бог знает чем!” Все это с мудрым смирением переносила Екатерина, но когда ее не стало и императором сделался Павел, дела Суворова пошли плохо».
Объяснение этим выходкам дает в своей книге о полководце Олег Михайлов:
«Жизнерадостный, простецкий и по-мальчишески озорной, он был на редкость цельной натурой. Все резкие выходки, проявления неудовольствия, зависти, неприязни были лишь узорами на поверхности его доброго и отзывчивого характера».
Истинные привычки Суворова были в другом:
«Вставал Суворов, как всегда, очень рано. Камердинеру Прохору приказано было тащить генерала за ногу, коли тот поленится. После этого бегал он по комнатам или по саду неодетый, заучивая по тетрадке финские, турецкие и татарские слова и фразы. Затем умывался, обливался водой, пил чай, после которого следовало пение духовных кантов по нотам. Воротившись с развода, он принимался за дела и чтение газет. Перед обедом непременно выпивал рюмку тминной водки и закусывал редькой. Не любил есть один. Фрукты и лакомства не уважал, вина пил немного, в торжественные дни угощал шампанским. В великий пост в его комнате почти ежедневно отправлялась церковная служба, причем генерал-аншеф исполнял обязанности дьячка. Спал на сене, с двумя пуховыми подушками под головой, укрывался простыней, а когда холодно – синим форменным плащом. Не носил ни фуфаек, ни перчаток; в комнатах своих обожал почти банную теплынь; парился в страшном жару и окачивался ледяной водой. Любил животных, хотя дома их не держал. Иногда при встрече с собакой лаял, а с кошкой – мяукал.
Он питал пристрастие к стародавним обычаям.
На праздники велел он ставить близ своего дома разного рода качели, целовался со всеми в церкви, после чего офицеры и чиновники приглашались к нему разговеться. Вскоре гости разъезжались, а генерал-аншеф ложился соснуть. В десять утра в полном мундире являлся он под качели, где уже толпился народ. Тут были полковые музыканты и песенники. Суворов обходил качели и, покачавшись с чиновниками и купчихами, звал их с мужьями на чай к вечеру».
Несчастливый в семейной жизни Александр Васильевич всю свою привязанность, всю свою душевную любовь обратил на дочь, которую ласково называл «Суворочкой». Еще после первой серьезной размолвки в семье ее определили в Смольный институт благородных девиц в Петербурге. До наших дней дошли письма, которые великий полководец писал своей дочери. Они не только назидательны, но прежде всего добры, трогательны, а самое главное, наполнены искренней любовью…
«Кинбурн. 20 декабря 1787 г.
Любезная Наташа!
Ты меня порадовала письмом от 9 ноября. Больше порадуешь, когда на тебя наденут белое платье; и того больше, как будем жить вместе. Будь благочестива, благонравна, почитай свою матушку Софью Ивановну; или она тебя выдерит за уши да посадит за сухарик с водицею. Желаю тебе благополучно препроводить Святки; Христос Спаситель тебя соблюди Новой и многие годы! Я твоего прежнего письма не читал за недосугом; отослал к сестре Анне Васильевне. У нас все были драки сильнее, нежели вы деретесь за волосы; а как вправду потанцевали, то я с балету вышел – в боку пушечная картечь, в левой руке от пули дырочка, да подо мною лошади мордочку отстрелили: насилу часов чрез восемь отпустили с театру в камеру. Я теперь только что поворотился; выездил около пятисот верст верхом, в шесть дней, а не ночью. Как же весело на Черном море, на Лимане! Везде поют лебеди, утки, кулики; по полям жаворонки, синички, лисички, а в воде стерлядки, осетры: пропасть! Прости, мой друг Наташа; я чаю, ты знаешь, что мне моя Матушка Государыня пожаловала Андреевскую ленту “За веру и верность”. Целую тебя. Божье благословление с тобою.
Отец твой Александр Суворов».
«Кинбурн. 16 марта 1788 г.
Милая моя Суворочка!
Письмо твое от 31 января получил. Ты меня так утешила, что я по обычаю моему от утехи заплакал. Кто-то тебя, мой друг, учит такому красному слогу, что я завидую, чтоб ты меня не перещеголяла. Милостивой Государыне Софье Ивановне мое покорнейшее почтение! О! ай да Суворочка, как же у нас много полевого салата, птиц, жаворонков, стерлядей, воробьев, полевых цветков! Морские волны бьют в берега, как у Вас в крепости из пушек. От нас в Очакове слышно, как собачки лают, как петухи поют. Когда бы я, матушка, посмотрел теперь тебя в белом платье! Как-то ты растешь! Как увидимся, не забудь мне рассказать, какую приятную историю о твоих великих мужах древности. Поклонись от меня сестрицам. Благословение Божие тобою!
Отец твой Александр Суворов».
«Кинбурн. 29 мая 1788 г.
Любезная Суворочка, здравствуй!
Кланяйся от меня всем сестрицам. У нас уж давно поспели дикие молодые зайчики, уточки, кулички. Благодарю, мой друг, за твое письмо от 6 марта; я оное сего дня получил. Не ошиблась ли ты уж в месяце? Тут же письмо получил от Елисаветы Ивановны Горехвостной. Правда, это попозже писано, 15 марта. Кланяйся ей от меня, и обеим вам благословение Божие! Недосуг много писать: около нас сто корабликов; иной такой большой, как Смольный. Я на них смотрю и купаюсь в Черном море с солдатами. Вода очень студена и так солона, что барашков можно солить. Когда буря, то нас выбрасывает волнами на берег.
Прощай душа моя!
Отец твой Александр Суворов».
«Кинбурн. 2 июня 1788 г.
Голубушка Суворочка, целую тебя!
Ты меня еще потешила письмом от 30 апреля. На одно я вчера тебе отвечал. Коли, Бог даст, будем живы, здоровы и увидимся. Рад я с тобою говорить о старых и новых героях, лишь научи меня, чтоб им последовал. Ай-да Суворочка, здравствуй, душа моя, в белом платье. Носи на здоровье, расти велика. Милостливой Государыне Софье Ивановне нижайшее мое почтение. Уж теперь-то, Наташа, какой же у них по ночам в Очакове вой, – собачки поют волками, коровы лают, кошки блеют, козы ревут! Я сплю на косе; она так далеко в море, в лиман ушла. Как гуляю слышно, что они говорят: они так около нас, очень много, на таких превеликих лодках, – шесты большие, к облакам, полотны на них на версту. Видно как табак курят, песни поют заунывные. На иной лодке их больше, чем у вас во всем Смольном мух, – красненькие, зелененькие, синенькие, серенькие. Ружья у них такие большие как камера, где ты спишь с сестрицами. Божие благословение с тобою!
Отец твой Александр Суворов».
«Кинбурн. 21 июля 1789 г.
Ma chere Soeur!
Baises pour moi mes autres amies, et la main a Софья Ивановна! (Моя любезная сестрица! Поцелуй за меня моих приятельниц и ручку Софье Ивановне). В Ильин и на другой день мы были в Refectoire (попировали) с турками. Ай да ох! Как же мы потчевались! Играли, бросали свинцовым большим горохом да железными кеглями в твою голову величины. У нас были такие длинные булавки, да ножницы кривые и прямые: рука не попадайся, тотчас отрежут, хоть голову. Ну, полно с тебя, заврались!
Кончилось иллюминациею, фейерверком. Хастатов весь исцарапан.
С Festin (пиршества) турки ушли, ой далеко! Богу молиться по-своему, и только: больше нет ничего. Прости душа моя. Христос Спаситель с тобою.
Отец твой Александр Суворов».
«Берлад. 21 августа 1789 г.
Суворочка душа моя, здравствуй!
Mes baisemains а (целую ручки) Софье Ивановне. Поцалуй за меня сестриц. У нас стрепеты поют, зайцы летят, скворцы прыгают на воздухе по возрастам: я одного поймал из гнезда, кормили из рота, а он и ушел домой. Поспели в лесу грецкие и Волоцкие орехи. Пиши ко мне изредка. Хоть мне недосуг, да я буду твои письма читать. Молись Богу, чтобы мы с тобой увиделись. Я пишу к тебе орлиным пером: у меня один живет, ест из рук. Помнишь, после того уж я ни разу не танцевал. Прыгаем на коньках, играем такими большими кеглями железными, насилу поднимешь, да свинцовым горохом: когда в глаз попадет, так и лоб прошибет. Прислал бы к тебе полевых цветков, очень хороши, да дорогой высохнут. Прости, голубушка сестрица, Христос Спаситель с тобою.
Отец твой Александр Суворов».
«22 сентября 1789 г. Речка Рымник в Валахии, место сражения.
Сего дня победил я Огинского… Я и принц Саксен–Кобургской соединенными силами разбили и обратили в бегство большую армию неверных в количестве от 80 до 90 000 или больше. Сражение продолжалось целый день. Наш урон не велик. Турок положено на месте 5000. Мы захватили три лагеря и все их обозы. Трофеи: от 50 до 100 штандартов и знамен, пушек и мортир 78, то есть вся их артиллерия. Поздравляю тебя, душа моя, с сею знаменитою победою.
Отец твой Александр Суворов
P.S. Великий Визирь сам начальствовал, 81 пушка со всею упряжью и амунициею, вьючного скота 20 быков. Благодарение Богу! Я здоров, лихорадка была, да во время похода отступила».
«Берлад. 24 октября 1789 г.
Душа моя, сестрица Суворочка!
Целую руки милостивой государыне Софье Ивановне, нижайше кланяюсь любезным сестрицам. Твое письмо от 7 сентября только ныне получил и благодарствую.
У нас сей ночи был большой гром, и случаются малые землетрясения. Ох, какая ж у меня была горячка: так без памяти и упаду на траву, и по всему телу все пятна. Теперь очень здоров. Дичины, фруктов очень много, рыбы пропасть, такой у вас нет – прудах, озерах, реках и на Дунае; диких свиней, коз, цыплят, телят, гусят, утят, яблоков, груш, винограду. Орехи грецкие и Волоцкие поспели. С кофеем пьем буйволое и овечье молоко. Лебеди, тетеревы, куропатки живые такие, жирные, синички ко мне в спальню летают. Знаешь ли рой пчелиный? У меня один рой отпустил четыре роя.
Будь благочестива, благонравна и здорова. Христа Спасителя благословение с тобою!
Отец твой Граф А.С.Р.».
«Берлад. 3 ноября 1789 г.
Ай да любезная сестрица. Ich kusse die Hande meiner gnädigster (целую ручки почтеннейшей) Софьи Ивановны, она твоя матушка. Je salue tres respectueusement aves devotion mes tres cheres soeurs (Почтительнейше и благоговейно приветствую моих любезнейших сестриц). У меня козочки, гуси, утки, индейки, петухи, тетерьки, зайцы; чижик умер. Я их выпустил домой. У нас еще листки не упали и зеленая трава. Гостинцев много: наливные яблоки, дули, персики, винограду на зиму запас. Сестрицы, приезжайте ко мне, есть чем подчевать: и гривенники, и червонцы есть. Что хорошего, душа моя сестрица? Мне очень тошно; я уж от тебя и не помню, когда писем не видал. Мне теперь досуг, я бы их читать стал. Знаешь, что ты мне мила; полетел бы в Смольный на тебя посмотреть, да крыльев нет. Куда, право, какая. Еще тебя ждать 16 месяцев, а там пойдешь домой. А как же долго! Нет, уже долго. Привози сама гостинцу, я для тебя сделаю бал. Кланяйся, как увидишь, Катерине Ивановне и обеим. Adieu, ma chere Comtesse (Прощай, моя любезная Графиня) Суворочка. Целую тебя, душа моя. Божие благословение с тобою.
Отец твой Граф
Александр Суворов-Рымникский».
«Берлад. 8 ноября 1789 г.
Comtesse de deux empires (Графиня двух Империй), любезная Наташа-Суворочка! В этом ай да надобно тебе всегда благочестие, благонравие, добродетель. Скажи Софье Ивановне и сестрицам: у меня горячка в мозгу, да кто и выдержит. Слышала, сестрица душа моя, еще de magnanime Mere (От моей Высочайшей Матери, т. е. от Императрицы) рескрипт на полулисте будто Александру Македонскому. Знаки Св. Андрея тысяч в пятьдесят, да выше всего, голубушка, Первый класс Св. Георгия. Вот таков твой папенька. За доброе сердце, чуть право от радости не умер. Божие благословенье с тобою.
Отец твой Граф
Александр Суворов-Рымникский».
«Май 1790 г.
… Сберегай в себе природную невинность, покамест не окончится твое учение. На счет судьбы своей предай себя вполне промыслу Всемогущего и, насколько дозволит тебе твое положение, храни неукоснительно верность Великой нашей Монархине. Я ея солдат, я умираю за мое отечество. Чем выше возводит меня ея милость, тем слаще мне пожертвовать собою для нея. Смелым шагом приближаюсь к могиле, совесть моя не запятнана. Мне шестьдесят лет, тело мое изувечено ранами, но Господь дарует мне жизнь для блага государства. Обязан и не замедлю явиться пред Его судилище и дать за то ответ. Вот сколько разглагольствований, несравненная моя Суворочка, я бы запамятовал, что я ничтожный прах и в прах обращусь. Нет, милая моя сестрица, я больше не видал Золотухина, быть может, с письмом твоим блуждает он средь морских просторов, бурных и коварных. Деньги, данные на гостинцы, ты могла бы употребить на фортепьяны, если Софья Ивановна не будет против. Да, душа моя, тебе пойти будет домой. Тогда, коли жив буду, я тебе куплю лучше с яблоками и французские конфеты. Я больше живу, голубушка сестрица, на форпостах, коли высочайшая служба не мешает, как прошлого году, а в этом еще не играли свинцовым горохом. Прости, матушка!
Милость Спасителя нашего над тобою.
Отец твой Г.А.С.Р.».
«Берлад. 20 мая 1790 г.
И я, любезная сестрица Суворочка, был тож в высокой скуке, да и такой черной, как у старцев кавалерские ребронды (Длинное платье с накидкой темных тонов). Ты меня своим крайним письмом от 17 апреля так утешила, что у меня и теперь из глаз течет. Ох, как же я рад, сестрица, что Софья Ивановна, слава Богу, здорова! Куда как она умна, что здорова. Поцелуй ей за меня ручки. Вот еще, душа моя, по твоему письму: ты уж умеешь рассуждать, располагать, намерять, решить, утверждать в Благочестии, Благонравии, добродушии и просвещении от наук: знать, тебя много Софья Ивановна много хорошо сечет. У тебя другой батюшка, мой дядюшка Петр Васильевич. Как будешь видеть, ему руку поцелуй. Здравствуйте, мое солнце, мои звезды сестрицы. У нас в поле и в лесу дикая петрушка, пастернак, свекла, морковь, салаты, трава – зеленые спаржи и иного очень много. Великие овощи еще не поспели и фрукты. Гуси маленькие ай да такие выросли большие! Караси белые большие скрыпки, стрепеты да дунайские стерляди и овечье толстое молоко. Прости, сестрица Суворочка, Христос Спаситель с тобою.
Отец твой Г.А.С.Р.».
«Начало февраля 1791 г.
Да хранит тебя вечно богиня невинности. Положение твое переменяется. Помни, что вольность в обхождении рождает пренебрежение; остерегайся сего; привыкай к естественной вежливости, избегай подруг, острых на язык; где злословие, там, глядишь, и разврат. Будь сурова и немногословна с мужчинами. А когда они станут с тобой заговаривать, отвечай на похвалы их скромным молчанием. Уповай на провидение! Оно не замедлит утвердить судьбу твою… Я за это ручаюсь. Будешь ты бывать при Дворе и, если случится, что обступят тебя старики, покажи вид, что хочешь поцеловать у них руку, но своей не давай. Эти: Князь Потемкин, И. И. Шувалов, Графы Салтыковы, старики Нарышкины, старый Князь Вяземский, также Граф Безбородко, Завадовский, гофмейстеры, старый Граф Чернышев и другие».
«15 июля 1791 г.
Душа моя Наташа!
Божие благословение с тобою! Будь благочестива, благонравна и в праздности не будь. Благодарю тебя за письмо с дядюшкой. Тетушке кланяйся. Как будто мое сердце я у тебя покинул. Ай да здесь у нас великое катанье на воде, в лесу на Каменных горах, и много очень хороших вещей: рыбы, диких птиц, цветов, маленьких цыплят жаль. Как наш колдун приехал к нам в гости, то и время теперь хорошее. Поют ласточки, соловьи и много птиц. Мы вчера кушали на острову. Завтре хотим плавать на немецкую обедню, а там пойдем далеко. Я везде буду тебя за глаза целовать. Кланяйся Софье Ивановне и Маргарите Яковлевне. Как пойдешь куда гулять и придешь назад домой и будешь скакать дома, то помни меня, как я тебя помню.
Отец твой Г. Александр Суворов-Рымникский».
В феврале 1791 года дочь великого полководца закончила курс обучения в Смольном институте и временно была помещена у Агафьи Ивановны Хвостовой, своей двоюродной сестры. Но уже в марте ее назначили фрейлиной к самой императрице с содержанием 600 рублей в год. Поместили дочь Суворова там же, во дворце. Ужас охватил отца, и он обращается к дочери с наставлениями, разработав для нее целый кодекс правил. О чем говорится в его письмах.
Как пишет О. Михайлов, «появившись в столице в июле 1791 года, генерал-аншеф решил вытащить Наташу из дворца под тем предлогом, что желает ее видеть подле себя. Екатерина, хотя и с видимым неудовольствием, позволила ему забрать дочь – в этом поступке заметно было пренебрежительное отношение полководца к высшему свету. Затем Суворов вызвал из вологодской деревни сестру Марию Васильевну Олешеву и поместил с ней дочь в собственном доме на Итальянской улице. Он уже тогда задумал выдать Наташу замуж. К этому времени она была вполне богатой невестой: по духовной Суворов завещал ей все приобретенные имения, восемьсот тридцать четыре души крестьян мужского пола, “тако же все наличные деньги, сколько числом явится”».
Не мудрено, что у дочери такого известного военачальника, как Суворов, притом, что красавицей она не была, женихов было множество. Александр Васильевич и сам пытался выбрать будущего зятя, но, как обычно это бывает, дело это проморгал.
«Суворочка стала женой тридцатидвухлетнего генерал-поручика Николая Зубова, брата екатерининского фаворита.
Зубова не было в числе претендентов. Еще в 1793 году среди возможных женихов Наташи фигурировали молодой полковник граф Эльмпт, сын генерал-аншефа и боевого товарища Суворова, и князь Трубецкой, единственный наследник отставного генерал-поручика, владельца семи тысяч душ. Последнему Суворов скоро дал отставку, прослышав, что “князь А. Трубецкой пьет, его отец пьет и в долгах, родня строптивая, но паче мать его родная тетка Наташе двоюродная”. Оставался Эльмпт, к которому Суворов все более благоволил: “Он спокоен, не роскошен и не забияка; больше застенчив по строгому воспитанию, но умен и достоин; только по наружности стоит иногда фертом по-немецкому”.
Однако Эльмпт был устранен внезапным вмешательством двора, якобы по причине протестантского его исповедания. Суворов получил письмо от Платона Зубова, где говорилось, что императрице может показаться неприличным, если дочь знаменитого русского полководца, слывущего столь привязанным к вере и отечеству, будет выдана за иностранного иноверца. Истинная причина крылась в ином: вместе со славой Суворова вырастала и значимость его дочери, на которую зарились уже Зубовы. Сама императрица выступила свахой. Торжественное обручение Николая Зубова и Натальи Суворовой совершилось 8 февраля 1795 года в Таврическом дворце, а 29 апреля молодые были обвенчаны» (О. Михайлов).
Известно, что Суворов очень скоро разочаровался в своем зяте, а потому взаимоотношения между ними складывались не простые. В одном из писем Хвостову полководец отметит: «Наташа отдана мужу, тако с ним имеет связь; он ко мне не пишет, я к ним не пишу, – Божие благословение с ними! Естественно, муж имеет связь с братьями; обоюдно для брака муж и я имели связь, по совершении его она кончилась. Родство и свойство мое с долгом моим: Бог, Государь и Отечество».
Сын полководца Аркадий недолго воспитывался у матери. Впоследствии Александр Васильевич признал его, отметив чересчур уж большое сходство. По его настоянию мальчик был определен в семью своей сестры Натальи. Известно, что она искренне заботилась о своем брате, однако тот хорошего образования не получил. Первая встреча отца с сыном состоялась летом 1797 года, когда графиня Наталья Зубова добилась разрешения на поездку в Кончанское, где жил опальный полководец.
Еще при императрице Екатерине Аркадий был зачислен в гвардию и назначен камер-юнкером к великому князю Константину Павловичу. При Павле четырнадцатилетнего юношу пожаловали в камергеры. В пятнадцать лет Аркадий прибыл в свите великого князя Константина на театр военных действий во время Итальянского похода отца, после чего и началась его военная карьера.
Как подчеркивает В. Рогоза, «наставники из числа офицеров в невысоких чинах, которых приставлял к нему отец, по-настоящему подготовить его к офицерской службе не смогли, ему пришлось постигать военную науку уже надев эполеты. Отсутствие отцовского влияния на воспитание сына сказывалось постоянно. Аркадий, имея похожий на отцовский взрывной характер, сильную волю и физическую крепость, не обладал отцовской принципиальностью и целеустремленностью, любил кутежи и картежную игру. За ним постоянно тянулись карточные долги, что чрезвычайно огорчало отца, не раз твердившего сыну: «Не подло бедно жить, а подло должну быть».
И все же наставления великого полководца, его настойчивость в воспитании сына оказались не напрасными. Еще при императоре Павле Аркадий Александрович был пожалован в генерал-адъютанты. Складом своего ума, характером и воинскими дарованиями он очень скоро стал напоминать своего отца. Более того, он обладал точно такой же способностью привязывать к себе солдат, точно такой же неустрашимостью и настойчивостью. Аркадию Александровичу предрекали великое будущее, но все оказалось намного прозаичнее. 13 апреля 1811 года командир дивизии генерал-лейтенант Суворов бросился в бурную реку Рымник, чтобы спасти своего утопавшего кучера. Однако, повредив себе руку, не смог выплыть и утонул в той самой реке, на берегах которой его отец одержал одну из самых блистательных побед. Ему было всего 26 полных лет. Благо после него остались два сына.
Муж Натальи Александровны и зять генералиссимуса Николай Зубов впоследствии стал активным участником заговора 1801 года. Это он нанес первый удар императору Павлу в висок – тяжелой золотой табакеркой. Прожил он недолго и умер в 1806 году, оставив вдову с шестью детьми.
В 1812 году дочь полководца покидала Москву и была остановлена французским патрулем. Когда те узнали, что она дочь великого Суворова, то не только пропустили ее, но и отдали ей – женщине – воинские почести.
Наталья Александровна умерла в Москве 30 марта 1844 года.
Примечательно, что внуки Александра Васильевича свято хранили память о нем. Именно внуками Суворова было собрано значительное количество подлинных материалов, отражающих жизнь и боевую деятельность своего великого деда.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?