Читать книгу "Зинаида Гиппиус. Муза Д. С. Мережковского"

Салон

На следующий год после свадьбы Мережковские оставляют свою маленькую и уютную квартирку на Верейской улице. Они переселяются в «дом Мурузи» (названный так по имени домовладельца) на Литейном проспекте. Дом ближе к центру, и гостей сюда приходит много. Именно в квартире Мережковских возникает неформальный центр литературного Петербурга. И не только литературного!

Тут собирается весь кружок художника «Мир искусства»: Лев Бакст, Константин Сомов, Александр Бенуа. Сюда приходят и балетмейстер Сергей Дягилев, и философ Василий Розанов.

Безусловно, Зинаиде Николаевне, сумевшей привлечь таких разнообразных людей, нельзя отказать в остром уме. Язвительные, злые ее замечания многих отпугивали, но в то же время и привлекали. Она была необычная, не такая, как все: смелая в суждениях, раскованная, беспощадно-насмешливая, любительница шокировать и ужасать обывателей. Запомнилось современникам и ее пристрастие к причудливым нарядам – впрочем, в эту эпоху чудили многие.

Дом Мурузи со стороны Преображенской площади. 1890-е гг.

Андрей Белый, у которого, похоже, был зуб на Мережковских, писал особенно зло:

«Тут зажмурил глаза; из качалки – сверкало; З. Гиппиус точно оса в человеческий рост, коль не остов „пленительницы“ (перо – Обри Бердслея); ком вспученных красных волос (коль распустит – до пят) укрывал очень маленькое и кривое какое-то личико; пудра и блеск от лорнетки, в которую вставился зеленоватый глаз; перебирала граненые бусы, уставясь в меня, пятя пламень губы, осыпаяся пудрою; с лобика, точно сияющий глаз, свисал камень: на черной подвеске; с безгрудой груди тарахтел черный крест; и ударила блесками пряжка с ботиночки; нога на ногу; шлейф белого платья в обтяжку закинула; прелесть ее костяного, безбокого остова напоминала причастницу, ловко пленяющую сатану».

А. Белый. Начало века

«В 1898–1899 годах в нашем кругу появился и Розанов, о котором я уже упоминала (специально писала в моей книге). Это – с одной стороны, с другой же – мы близко стали к серьезному эстетическому движению того времени, не чисто литературному, но тому, где зарождался тогда журнал „Мир искусства“.

З. Гиппиус. Дмитрий Мережковский

Однако Зинаида Николаевна могла быть разной – в зависимости от собеседника: это была немаловажная грань ее таланта, и сам Белый был вынужден признать ее способность к умелому перевоплощению. Например, в гостях у строгой семьи интеллектуалов, религиозных философов Соловьевых она совершенно преображается.

Десятки лет спустя писатель Георгий Адамович, как и многие другие, замечал, что Зинаида Николаевна всегда хотела «казаться тем, чем в действительности не была». Между настоящей и «литературной» Гиппиус всегда была огромная разница. Вот только когда она становилась настоящей?

«Одевалась она очень странно. В молодости оригинальничала, носила мужской костюм, вечернее платье с белыми крыльями, голову обвязывала лентой с брошкой на лбу».

Н. Тэффи.

Зинаида Гиппиус

Многие, ох многие писали о том, какой неприятно-высокомерной, претенциозной и неестественной была – а может быть, казалась – Зинаида Николаевна. Тем не менее все стремились попасть в салон Мережковских и проводили там вечер за вечером. Весьма характерен отзыв Александра Бенуа.

«Числа эдак девятого я, забежав к Соловьевым в обычный свой час, стретил Гиппиус; и – поразился иной ее статью; она, точно чувствуя, что не понравилась, с женским инстинктом понравиться, переродилась; и думал:

„Простая, немного шутливая умница; где ж перепудренное великолепие с камнем на лбу?“

Посетительница, в черной юбке и в простенькой кофточке (белая с черною клеткой), с крестом, скромно спрятанным в черное ожерелье, с лорнеткой, уже не писавшей по воздуху дуг и не падавшей в обморок в юбку, сидела просто; и розовый цвет лица, – не напудр, – выступал на щеках; улыбалась живо, стараясь понравиться; и, вероятно в угоду хозяйке, была со мной ласкова; даже держалась ровней, как конфузливая гимназистка из дальней провинции, но много читавшая, думавшая где-то в дальнем углу; и теперь, „своих“ встретив, делилась умом и живой наблюдательностью; такой стиль был больше к лицу ей, чем стиль „сатанессы“. Поздней, разглядевши З. Н., постоянно наталкивался на этот другой ее облик: облик робевшей гимназистки».

А. Белый.

Начало века

«Не могу сказать, чтобы это тогдашнее первое посещение Мережковских оставило во мне приятное впечатление. Это была пора характерного fi n de siècle (конца века), прециозность и передовитость которого выражалась в культе (на словах) всего порочного с примесью всякой мистики, нередко роднившейся с мистификацией. В частности, Дмитрий Сергеевич как-то особенно любил сопоставлять слова „г’ех“ (он не совсем ясно произносил букву „р“) и „святость“, „порок“ и „добро“. Особенно же озадачила нас супруга Мережковского „Зиночка Гиппиус“, очень высокая, очень тощая, довольно миловидная блондинка с постоянной „улыбкой Джоконды“ на устах, но неустанно позировавшая и кривлявшаяся; была она всегда одета во все белое – „как принцесса Греза“. Не успели мы с Валечкой с ней познакомиться, как она бухнулась на коврик перед топящимся камином и пригласила нас „возлечь“ рядом; первый ее вопрос отдавал безвкусной прециозностью: „А вы, господа студенты, в чем декаденствуете?“».

А. Бенуа. Мои воспоминания

А. Бенуа на портрете Л. Бакста. 1898 г.

«Здесь же Мережковский в беседе с Половцевым сразу меня пленил всем своим энтузиазмом и своими многообразными знаниями, выливавшимися в пламенной и ярко красочной речи. Ничего подобного я до того не слышал. Беседа вертелась именно вокруг Юлиана, и потоком лившиеся слова Мережковского вызывали картины упадочной Греции, борьбы христианства с язычеством.

Меня поразил при этом какой-то оттенок прозелитизма, который звучал в его словах. Он чему-то как будто учил, к чему-то взывал, что-то тоном негодующего пророка громил! Слышать в кабинете чиновника министерства двора (от Половцева я узнал впоследствии, что Мережковский ожидал чего-то похожего на то, что и я от него ожидал) столь будоражившие речи было очень и очень странно. Половцев хоть и вторил им, хоть и пробовал отвечать в таком же тоне, однако, видимо, был несколько смущен и временами, при всей своей прециозности, чуточку шокирован, особенно когда Мережковский касался религиозных вопросов, о самом Христе отзываясь с совершенной свободой».

А. Бенуа. Мои воспоминания

Кстати говоря, все сказанное выше не помешало Бенуа установить «самые дружественные отношения» с Мережковскими.

Разумеется, не только ради Зинаиды Николаевны шли гости в дом Мурузи. Все отдавали должное глубоким знаниям Дмитрия Сергеевича. Разговор с ним всегда был интересен. В то же время многих смущало то, что Дмитрий Сергеевич мнил себя не просто литератором, но пророком, провозвестником какой-то новой веры…

Религиозность была чертой, присущей Мережковскому с детства. Но он никогда не мог удовлетвориться тем, что предлагала церковь, – искал какого-то иного взгляда на христианство, стремясь каким-то образом объединить его с язычеством. И Зинаида Николаевна, впитавшая от бабушки традиционную православную веру, отнеслась к его исканиям с пониманием и жгучим интересом.

И все же она, прежде всего, была молодой и красивой взбалмошной женщиной. И уже через несколько лет после свадьбы в ее жизни возникают новые увлечения, которые ее серьезный супруг замечает далеко не сразу. Но и заметив, он всегда прощает Зинаиду Николаевну. Что бы она ни делала, супруги остаются единомышленниками. Возможно, обоих вполне устраивает свобода, которую они предоставляют друг другу.

Говорили, что она не гнушалась романов с женатыми мужчинами, от которых требовала весьма серьезной жертвы – отдать ей обручальное кольцо. И через некоторое время она могла составить из таких колец уже целое ожерелье.

«Было ли в самом деле что-нибудь предосудительное, я не знаю, но Зиночка тогда позировала на женщину роковую и на какое-то „воплощение греха“ и была не прочь, чтоб ореол сугубой греховности горел вокруг ее чела. Да и Дмитрий Сергеевич не только терпел то, что в другом супружестве могло создать весьма натянутые отношения, но точно поощрял в жене те ее странности, которые могли оправдать прозвище „белой дьяволицы“, данное ей чуть ли не им же самим. Ходил даже анекдот, будто, войдя как-то без предупреждения в комнату жены и застав ее в особо оживленной беседе с Волынским, он отпрянул и воскликнул: „Зина! Хоть бы ты закрывала дверь!“»

А. Бенуа.

Мои воспоминания

В своих дневниках Гиппиус беспощадно-сурово судила себя и свои влюбленности. Но каковы на самом деле были отношения между нею и ее многочисленными поклонниками, сказать трудно.

Говорили, что она никогда не допускала никаких плотских отношений с ними, кроме поцелуев. Но стихотворные ее строки были иногда беспредельно чувственными.

Зинаида Гиппиус. 1910-е гг.

В гости к Леонардо

В 1896 году Дмитрий Сергеевич работает над романом о Леонардо да Винчи. Супруги отправляются в путешествие по Италии, компанию им составляет литературный критик Аким Волынский, тот самый, о котором упомянул Бенуа. Волынский был человеком талантливым, но излишне самоуверенным, порой даже грубоватым. Однако как редактор журнала «Северный вестник» он был Мережковским весьма полезен.

Вся беда была в том, что между Зинаидой Николаевной и Волынским именно в это время вспыхнуло страстное чувство. И это отравило всю поездку.

Мережковский, кажется, вовсе ничего не замечал – радовался путешествию, красоте Италии, обилию интересных и нужных для работы материалов. А прямо под носом у него разворачивалась любовная драма. Зинаида Николаевна ссорилась со своим возлюбленным, они третировали друг друга, а Дмитрий Сергеевич только пожимал плечами, видя, что спутник их в каком-то странном расположении духа, а потом решил, что работа – лучшее средство от хандры, и даже посоветовал Волынскому заняться какой-нибудь научной темой, «например, Макиавелли». Тот демонстративно начал ходить повсюду с толстым томом Макиавелли. В конце концов Волынский уехал. И супруги сразу вздохнули с облегчением и повеселели. Им казалось, что они путешествуют не только в пространстве, но и во времени.

По возвращении в Россию Волынский стал вести себя столь некрасиво по отношению к Дмитрию Сергеевичу, что отвратил от себя Зинаиду Николаевну. Волынский исключил Мережковского из числа сотрудников возглавляемого им журнала «Северный вестник», отказался печатать его роман и в конце концов присвоил себе некоторые материалы и наработки Дмитрия Сергеевича. После этого Гиппиус порвала отношения со своим возлюбленным.

«Остановились в маленьком городке около Флоренции, откуда путь уже не железнодорожный, в местечко около Монте-Альбано, где находится деревушка Винчи. Этот путь мы совершили дважды: второй раз с профессором Уциелли, тогдашним знатоком Леонардо. В этой деревушке сохранился домик, где жили (в то время) потомки семьи Леонардо, рыжебородые крестьяне, и даже чудом сохранился старинный камин, на который нам с торжеством указал Уциелли. Мы с ним пешком перешли через гору Альбано, в другую долину, где находится другой городок, откуда уж и вернулись во Флоренцию. Гора Альбано лесистая. Молодые дубки (это было в мае) еще не потеряли прошлогодних листьев, из-под них пробивались новые. На этой горе (Белой – Albano), названной так неспроста, мы видели то, чего, кажется, нигде больше видеть нельзя, – белую землянику. Рассказы о ней мы считали выдумкой, пока не собрали ее собственными руками (и во Флоренцию даже привезли). Спелые ягоды, не бледные, не зеленоватые, а снежно-белые, с розоватыми крапинками-семечками, как на землянике. Кроме цвета, от земляники самой обычной, лесной, она не отличается. Нас уверяли, что на Monte Albano водятся белые дрозды… но их мы не видали».

З. Гиппиус.

Дмитрий Мережковский

Религиозно-философские собрания

«Это были глухие годы. Перелом назревал, но переломы внутренние не совершаются по часам, происходят „неприметно“», – писала Зинаида Николаевна о рубеже XIX – ХХ веков. Даже в среде духовенства, не говоря о светских интеллектуальных кругах, в эту эпоху брожения назревали стремления к каким-то духовным переменам. По словам Бенуа, многим хотелось освобождения православия «от гнетущего верноподданичества и от притупляющей формалистики». Так начались Религиозно-философские собрания, душой которых были конечно же Мережковские. Как это началось, Зинаида Николаевна поведала с присущей ей обстоятельностью:

«В октябре тысяча восемьсот девяносто девятого года, в селе Орлине, когда я была занята писанием разговора о Евангелии, а именно о плоти и крови в этой книге, ко мне пришел неожиданно Дмитрий Сергеевич Мережковский и сказал: „Нет, нужна новая Церковь“.

Мы после того долго об этом говорили, и выяснилось для нас следующее: Церковь нужна, как лик религии евангельской, христианской, религии Плоти и Крови.

Существующая Церковь не может от строения своего удовлетворить ни нас, ни людей, нам близких по времени.

После того мы поехали в Петербург. Но медлили говорить с другими».

Д.С. Мережковский. 1900-е гг.

Смелость замысла восхищала и пугала. Нужно было начинать общественную дискуссию о церкви и религии – о необходимости произвести изменения в них. Но для этого необходимо было привлечь к дискуссии духовенство. Союз интеллигенции с церковью, прошедшей путь перерождения, – в этом Мережковскому виделось духовное спасение России. Мережковский, Философов, Розанов отправились к самому всесильному обер-прокурору Святейшего синода Константину Петровичу Победоносцеву. И – о чудо! – было дано разрешение проводить собрания и дискуссии в зале Географического общества.

В углу этой залы, по иронии судьбы, стояла огромная статуя Будды. Как с иронией вспоминала Гиппиус, ее во время собраний чем-то закутывали, чтобы не смущать пришедших.

Бенуа, присутствовавший на заседаниях, правда, запомнил не Будду. Он заметил, что из-за классной доски в углу залы торчит что-то, напоминающее рога. Заглянув за доску, он испугался: там было настоящее чудовище с клыками. Разумеется, это был языческий идол, привезенный одной из экспедиций Географического общества. Но чуткий Бенуа сразу почувствовал присутствие «силы мрака».

Собрания сразу же вызвали необычайный интерес. Помещение с трудом вмещало всех участников. Здесь были и архиереи, и студенты, и художники, и дамы.

Годы спустя Андрей Белый вспоминал о революционных намерениях Дмитрия Сергеевича с иронией.

«– Иль – мы, иль – никто!» – восклицал Мережковский, грозяся пожаром вселенной; ходил по Литейному, будто в кармане он держит флакон с эликсиром; глотни – и заплавятся души, тела. Мережковский тогда был в зените: для некоторых он предстал русским Лютером».

А. Белый.

Начало века

Несмотря на желание «изменить» церковь, интеллигенция не видела в ней врага, противника. Мережковские и Розанов в это время стали частыми гостями в Александро-Невской лавре. И среди высшей церковной иерархии Религиозно-философские собрания поначалу вызвали огромный интерес. Поднялся, по выражению Гиппиус, «железный занавес», разделявший духовенство и интеллигенцию.

Религиозно-философские собрания продолжались два года, с 1901-го по 1903-й. В них принимали участие выдающиеся философы и богословы этой богатой на умы и таланты эпохи. Среди них были Н. А. Бердяев, Б. П. Струве, В. В. Розанов, С. Л. Франк. От имени церкви выступал ректор Духовной академии Сергий Старгородский, на первом собрании присутствовал и митрополит Антоний (Вадковский).

На собраниях со стороны интеллигенции звучала критика в адрес не только церкви, но и исторически сложившегося представления о христианстве как о религии, игнорирующей и даже отвергающей жизнь плоти. Таким образом, интерпретированное христианство представлялось «религией смерти». Довольно быстро стало понятно, что интеллигенция и духовенство в этих вопросах найти общий язык не смогут.

Годы спустя многим показалось, что все эти духовные искания были лишь «болтовней», не имевшей ни малейшего влияния на реальную жизнь. Возможно, представлению о «несерьезности» собраний способствовало еще и поведение Зинаиды Николаевны. Она обожала демонстративный стиль поведения и любила эпатировать. Каждое ее появление на Религиозно-философских собраниях превращалось, говоря современным языком, в перфоманс. Даже ее секретарь Владимир Злобин отзывался о подобном поведении в тоне, весьма напоминающем упрек.

Интересен и многозначительно символичен эпизод, пересказанный Бенуа в его воспоминаниях. На одном из собраний Дмитрий Сергеевич произносил патетическую речь о возможностях чудес в современном мире, о том, что если произнести с полной верой «да будет свет», то он и воссияет. Как раз на этих словах во всем здании погас электрический свет. Присутствующие были довольно-таки сильно испуганы, и только Зинаида Николаевна отнеслась к происшествию с присущей ей насмешливостью.

«Для первого заседания этих собраний, 29 ноября 1901 г., происходивших в зале Географического общества на Фонтанке, Гиппиус заказывает себе черное, на вид скромное платье. Но оно сшито так, что при малейшем движении складки расходятся и просвечивает бледно-розовая подкладка. Впечатление, что она голая. Об этом платье она потом часто и с видимым удовольствием вспоминает, даже в годы, когда, казалось бы, пора о таких вещах забыть».

В. Злобин. Тяжелая душа

В 1903 году собрания были закрыты по решению Синода. Желаемого «единения интеллигенции с церковью» не случилось. Говорят, соответствующее распоряжение было дано самим государем, которому ортодоксальные, консервативные круги представили духовные искания интеллигенции в самом неприглядном свете.

Религиозные вопросы продолжали затрагиваться в журнале «Новый путь», который выходил в 1902–1905 годах. Супруги Мережковские были инициаторами издания этого журнала и редактировали его. Он, по словам Гиппиус, «естественно вышел» из Религиозно-философских собраний. Самым трудным этапом стало преодоление церковной цензуры. Здесь были напечатаны стенограммы собраний, но существовал и литературный раздел. Все печатались в этом журнале без гонорара, исключительно из любви к искусству. Постоянным сотрудником стал Василий Розанов. Молодой Александр Блок приносил сюда свои стихи и заметки, именно здесь он дебютировал со своими «Стихами о Прекрасной Даме». Гиппиус дружила с ним, только октябрь 1917 года прервал эту дружбу.

Впрочем, через некоторое время интерес к «Новому пути» со стороны читателей угас, и он перестал выходить. Разобщение шло стремительно. Интеллигенция считала священников, а заодно и Мережковских мракобесами. Церковным иерархам, со своей стороны, надоели интеллигентские бредни. Попытка объединения провалилась.

А. Блок. 1900-е гг.

Керженец

Все грани духовной жизни России в это время интересуют Мережковского и Гиппиус. Летом 1902 года они отправляются в заволжский Керженец – это было место, где издавна селились старообрядцы. Именно там, по преданию, находился легендарный град Китеж – символ Святой Руси. У большого озера ежегодно в ночь на 21 июня – самую светлую ночь года – происходило собрание народа, священников, разного рода раскольников и сектантов со спорами о вере. Эта удивительная ночь произвела огромное впечатление на Зинаиду Николаевну.

Поехать в русскую глубинку было предприятием непростым. Нужно было, чтобы там, в Керженце, их приняли как своих, не дичились. Да и вообще, вид интеллигентного человека в глуши был делом достаточно непривычным. Зинаида Николаевна вспоминала, что незадачливых горожан, отправлявшихся пешком или на велосипеде исследовать загадочную лесную Русь, нередко препровождали в полицию. Подозрительное ведь дело – что студент или профессор могут делать в глухомани? Не иначе как крамолу замышляют. А потому Мережковских снабдили множеством сопроводительных писем к волжскому духовенству.

«Вот эту ночь – всю – мы там, на Озере, и провели, на холмах местных, в которые когда-то превратились золотоглавые храмы „града Китежа“. Обычно предание искажается, говорят, что при приближении татар город с его храмами погрузился в озеро. Но предание не таково. Китеж и храмы его превратились в холмы на берегу Светлояра и скрылись от глаз татар. С тех пор лишь раз в год, в ночь на 21 июня, на заре, могут достойные – говорит предание – видеть в светлых водах озера не отражение холмов, но отражение подлинного города Китежа, и слышать скользящий по воде звон его колоколов».

З. Гиппиус.

Дмитрий Мережковский

Перед ними прошла целая галерея невиданных прежде лиц – провинциальные, сельские батюшки, раскольничьи и единоверческие монахи и монахини. Наконец их взорам открылось озеро, окруженное со всех сторон толпами народа. Все приходили сюда говорить о Боге. Молодые и старики, мужчины и женщины, грамотные и неграмотные.

К петербургским гостям мужики отнеслись с большим интересом. Они вовлекли Дмитрия Сергеевича и Зинаиду Николаевну в духовные споры, и те с удивлением поняли, что могут говорить с этими крестьянами на одном языке. Особенно поразила Мережковских высокая культура, которой обладали эти вроде бы простые люди.

«Странный лес, странные холмы, странные люди, странный вечер! Как будто иной мир какой-то, иная земля. Пришли тысячи народа, из дальних мест, пешком, только для того, чтобы говорить „о вере“. Это для них серьезное, важное, – может быть, самое важное. Как надо верить? Где правда? Как молиться?»

З. Гиппиус. Старый Керженец

«Вышел веселый старичок с розовым лицом и гладкими, желтоватыми волосами. Ряса бархатная, алая, чудесная; на груди, мешаясь с крестами, звезды орденов.

У всего народа в эту минуту, на эту минуту, стала не одна душа, я думаю, но одно устремление душ в общую точку; тянунье, вытягивание душ к этой точке.

Чрезвычайно непонятное, но бесспорное явленье».

З. Гиппиус. Старый Керженец

Но не так просто было покинуть это чудесное место. Остановились в соседней деревне, потом пару дней жили еще в городе Семенове, и все время к ним приходили новые и новые люди, желающие поговорить о вере.

Особенным, волшебным было и возвращение. Побывали на могиле чтимого староверами святого Софронтия, куда шли по глухой и сырой лесной тропе. Дальше путь шел через старинные русские города – Ярославль, Ростов Великий.

В Ярославле произошла еще одна памятная встреча – Мережковским довелось увидеть знаменитого отца Иоанна Кронштадтского. Они не стремились к этой встрече – возможно, отец Иоанн воплощал для них православный бездумный «официоз».

Невинная, детская вера отца Иоанна и пришедшего к нему народа – таково было последнее впечатление от этой поездки. Отца Иоанна пытались навести на разговор о Толстом, на современные духовные искания – он не стал касаться этих тем. Его вера была иной.

Иоанн Кронштадтский. 1900-е гг.

А Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна потом еще долго переписывались с керженскими староверами.