Читать книгу "Ёлочка, беги!"

Ольга Дашкова
Ёлочка, беги!

Глава 1

21 декабря. Москва.

Пробка на Ленинградском шоссе. И я, застрявшая где-то между третьим и четвертым рядом, как муха в янтаре, только без шансов стать музейным экспонатом.

Через десять дней мне исполнится тридцать пять. О, что за дата! Кстати, мама, спасибо за прекрасный подарок – день рождения тридцать первого декабря, когда всем плевать на твой праздник, потому что впереди куранты, оливье и пьяный дядя Сережа с гитарой.

Но сейчас я думаю не о возрасте. Я думаю о том, что моя милая машинка по имени Марьванна уже два часа ползет со скоростью три метра в минуту, и если так пойдет и дальше, то до Тверской области я доберусь только к весне.

Навигатор бодро врет: «Время в пути четыре часа двадцать минут». А выехала я два часа назад и проехала двенадцать километров. Математика не сходится, но навигатору все равно, в отличие от меня – он оптимист.

Единственный оптимист в этой машине, не считая елочки-освежителя на зеркале, которая болтается с видом полного дзена.

– Марьванна, если мы не выберемся отсюда до вечера, я тебя продам. На запчасти. Раскидаю по винтикам по всем авторазборам столицы и области.

Да, я разговариваю с машиной. Нет, меня это не смущает. В конце концов, она названа в честь моей школьной учительницы математики – такая же маленькая, упрямая и периодически замолкающая на полуслове.

И она единственная, кто слушает меня, не закатывая глаза. Марьванна молчит. Но мне нравится думать, что с достоинством.

Утро началось так, что слово «паршиво» – это комплимент.

В шесть часов я уронила телефон себе на лицо. Экран врезался в переносицу, и там мог быть синяк размером с перепелиное яйцо. Прекрасный образ для фотографий в статье о «волшебной русской зиме», но его, к счастью, нет.

В шесть ноль пять обнаружила, что горячей воды нет. Соседи сверху уже третий месяц что-то ремонтируют, судя по звукам, строят портал в другое измерение с помощью отбойного молотка и стада слонов.

Пришлось умываться ледяной водой, подпрыгивая и шепотом ругаясь. Стены картонные, а соседи справа любят стучать по батарее.

В шесть пятнадцать кофе тоже не оказалось. Банка стояла на полке – красивая и пустая, как моя душа после звонка от Ирки. Я сама опустошила ее вчера ночью, когда до трех утра писала текст для сети фитнес-клубов.

Посмотрела в пустую банку. Банка смотрела на меня. Между нами установилось полное взаимопонимание.

В шесть тридцать был финальный удар. За окном бушевала метель. Настоящая, московская, злая. Моя «Марьванна» на парковке превратилась в сугроб, торчала только антенна, как рука утопающего. Или как средний палец судьбы, адресованный лично мне.

Я посмотрела на себя в зеркало. Волосы дыбом, под глазами тени от недосыпа, на переносице не синяк, но красное пятно.

– Сегодня я особенно неотразима, – сказала своему отражению. – Прямо картинка для обложки. Раздел: «Чего не стоит делать со своей жизнью».

Я могла бы остаться дома, написать редактору, что заболела, сломала ногу, улетела в Таиланд, была похищена инопланетянами. Могла бы сделать тысячу разумных вещей.

Не сделала.

Вместо этого я сорок минут откапывала машину лопатой, которую одолжила у дворника. Он посмотрел на меня, как на клиническую идиотку, и сказал: «Молодая, а глупая. Куда ехать в такую погоду?»

Я не нашлась что ответить. Потому что дворник был прав.

Все началось три дня назад. Как любая приличная катастрофа, эта тоже началась со звонка.

Я работаю копирайтером уже семь лет. Не тем, который за копейки строчит «Купите наш товар» на биржах. А нормальным, с портфолио, постоянными клиентами и ценником, от которого у заказчиков дергается глаз.

Пишу для глянцевых журналов, турфирм, ресторанов. Веду блог о путешествиях с двадцатью тысячами подписчиков, которые думают, что я романтичная искательница приключений, а не социофоб, выходящий из квартиры только по острой необходимости.

Мой блог, кстати, никогда не видел настоящей деревни. Только бутик-отели, спа-курорты и «аутентичные» рынки, где туристам продают магниты втридорога.

Три дня назад позвонила Ирка – однокурсница по журфаку, ныне редактор «Русского путешественника».

– Танька! – заорала она так, что я отодвинула телефон. – Выручай! Автор слился! За неделю до сдачи номера!

В мире журналистики это примерно то же самое, что «хирург ушел посреди операции, прихватив почку пациента». Катастрофа библейского масштаба.

– Сочувствую. И что нужно?

– Серия статей! Три штуки! Экотуризм в русской глубинке! – Ирка тараторила так быстро, что слова сливались в неразборчивый поток. – Сейчас это тренд! Хипстеры хотят «настоящего»! Деревенские дома, печи, колодцы, бабушки с пирогами! Ну ты знаешь!

Я не знала.

Последний раз была за МКАД… не могу вспомнить, когда это было. На даче у подруги в Подмосковье – но там был теплый туалет с биде и вай-фай.

– Ир, я городская до мозга костей. Я и в Москве-то снег редко вижу.

– Вот и узнаешь! Деревня Сосновка, Тверская область. Сто пятьдесят километров по Ленинградке, потом сорок по проселочной дороге через лес. Десять дней – успеешь к дню рождения!

– Сорок километров по проселочной дороге?!

– Это и есть аутентичность! Глушь! Елки! Воздух! Романтика!

– А интернет там есть? Или только романтика?

Пауза. Очень красноречивая.

– Ну… местами. Наверное. Где-то точно ловит.

– Ирка.

– Зато гонорар двойной! И на обложку поставим!

Я посмотрела на банковский счет. Цифры не радовали. Новый год на носу, денег не хватает.

Потом посмотрела на кактус, Генрих стоял на подоконнике – единственный мужчина в моей жизни, который не разочаровывает меня, не критикует мой вес и не уходит к коллегам помоложе.

Генрих стоял в горшке с надписью «Лучший друг интроверта». Он молчал. Но, кажется, одобрял.

– Ладно, – вздохнула. – Но если я там умру, это будет на твоей совести. Напиши на моем надгробии: «Ее убила Ирка из журнала».

– Не умрешь! Там живут пятьдесят два человека! Практически мегаполис!

– Обнадеживает.

И вот я сижу в пробке, проклиная свою жадность и свою машину, которая начала издавать звуки, что-то среднее между кашлем курильщика и предсмертным хрипом.

– Марьванна, не смей. Вот только не сейчас!

Она смеет. На панели загорается оранжевая лампочка. Я не знаю, что она означает, с момента покупки я не открывала инструкцию. Но интуиция подсказывает: ничего хорошего.

– Ладно, – говорю вслух. – Мы справимся. Я взрослая самостоятельная женщина. У меня высшее образование. Я пережила развод родителей. Я пережила первую работу с начальником-психопатом. Я пережила Игоря. Переживу и это.

Игорь. Черт. Я же дала себе слово не думать о нем и даже не произносить его имя.

Мой бывший. Три года отношений, которые закончились год назад. Финансовый аналитик с идеальным пробором и привычкой говорить «ты красивая, но…». Это «но» было постоянным, как пробки на Ленинградке. «Красивая, но могла бы следить за питанием». «Умная, но могла бы быть помягче». «Хорошая, но…»

Три года я жила с этим «но». Худела, срывалась, снова худела. Старалась быть удобной, правильной, достаточной. Не получалось.

А потом нашла переписку. Случайно. Его телефон лежал на столе, экран загорелся. «Танюха хорошая, но ты – другое дело, ты легкая».

Легкая. Коллега Аня, двадцать шесть лет, сорок восемь килограммов. Легко соглашалась, легко смеялась, легко смотрела влюбленными глазами.

Я тогда неделю не могла смотреть на весы. А потом выбросила их в мусоропровод, они так красиво летели. А Игоря выбросила из квартиры, из жизни, из телефона. Сожгла его футболку в раковине – пожарная сигнализация подняла на ноги весь подъезд, но это было полезно.

Ладно. Хватит. Думать о работе.

Три статьи. «Экотуризм в русской глубинке». «Зимняя сказка вдали от цивилизации». «Настоящая Россия».

Звучит красиво. На практике: десять дней в глуши с печкой (я понятия не имею, как ее топить), колодцем (в двадцать первом веке!) и пятьюдесятью двумя местными, которые будут обсуждать «эту городскую дуру в кроссовках».

– Справлюсь, – говорю я сама себе. – Я всегда справляюсь.

Это правда. После развода родителей справилась, хотя плакала полгода. После увольнения с первой работы справилась, хотя месяц боялась выходить из дома. После Игоря справилась – с помощью мороженого и красного вина.

Иногда мечтаю быть из тех, кто сдается. Им, кажется, проще. Они не тащат на себе весь мир. Говорят «не могу» – и им верят.

Но это не про меня. Татьяна Широкова – сильная и независимая. Так написано в моем профиле в ВК.

Через три часа выбираюсь на трассу. Ленинградка свободнее. Почти расслабляюсь, лампочка не гаснет, но я решаю ее игнорировать. Моя жизненная стратегия: игнорируй проблему достаточно долго, она либо исчезнет, либо станет такой огромной, что уже все равно.

За окном теперь заснеженные поля, перелески, поселки, населенные пункты чуть больше. Небо серое, низкое. Типичный декабрь средней полосы.

Включаю радио.

«…духовное очищение через связь с природой…» – вещает кто-то голосом гуру.

Переключаю.

«…буду любить тебя вечно…» – надрывается певица.

Выключаю совсем. Еду в тишине.

– Через восемьсот метров поверните направо, – командует навигатор.

Поворачиваю. И сразу жалею.

Дорога представляет собой узкую полосу укатанного снега между стенами леса. Колея глубокая, как философские размышления о смысле жизни в три ночи. Ни указателей, ни машин. Только елки, елки, елки. Бесконечные, одинаковые, как армия клонов.

– Вы продолжаете движение по маршруту, – сообщает навигатор.

– Серьезно? Это маршрут? Не просека для лосей и не тропа для зайцев?

Марьванна ползет. Двадцать километров в час. Пятнадцать. Десять. Мотор воет, как обиженный кот.

– Давай, Марьванна. Еще чуть-чуть. Мы можем.

Марьванна не может.

На пятнадцатом километре, посреди леса, в минус пятнадцать, она кашляет, дергается и… глохнет.

Тишина. Абсолютная, оглушительная. В Москве всегда есть фон: машины, люди, стройки. Здесь только снег, мое дыхание и стук сердца в ушах. Пытаюсь завести. Стартер крутит, мотор молчит.

– Марьванна, – говорю спокойно, – я тебя ненавижу. Официально.

Достаю телефон. Связи нет. Ноль палочек.

Выхожу, проваливаюсь в снег по колено. Кроссовки промокают мгновенно. Поднимаю телефон над головой – ничего. Машу им – ничего.

– Отлично. Я умру здесь, и меня съедят волки. Ирка напишет некролог: «Погибла в поисках аутентичности».

Из леса – хруст веток. Замираю. Сердце ухает в желудок. Из-за елок выходит лось. Огромный. Рогатый. Смотрит с выражением: «Ты кто такая и что забыла в моем лесу?».

– Привет, – говорю зачем-то.

Лось фыркает, разворачивается и уходит.

– Отлично. Теперь меня даже лоси игнорируют.

Вытаскиваю чемодан из багажника, закидываю сумку на плечо, иду вперед. Колесики в снегу не работают. Тащу волоком.

– Экотуризм. Аутентичность. Ирка, я тебя убью.

Через двадцать минут слышу звук мотора. Из-за поворота появляется трактор. Старый, с облезлой надписью «Беларусь». За рулем мужчина в ушанке и телогрейке. О, вот и аутентичность подъехала. Трактор останавливается.

– Московская?

– Да.

– Машина сдохла?

– Да.

– В Сосновку?

– Да.

– Залезай. Чемодан бросай в ковш.

– А можно в кабину? – смотрю на грязный ржавый ковш.

– Чемодан – в ковш.

Чемодан едет в ковше.

– Степаныч, – представляется он.

– Татьяна.

– Машину где бросила?

– Километров пять назад.

– Белый Солярис? Видел. Жека посмотрит, он в технике шарит.

– Кто такой Жека?

– Сосед твой будет. Мне о тебе Ивановна сказала, что должна приехать московская.

Да, точно, я же разговаривала с милой женщиной, Любовью Ивановной, она мне сказала, что выделит домик. Едем молча. Потом спрашиваю:

– А машину не украдут?

Степаныч смотрит странно.

– Кто?

– Люди.

– Какие люди? Здесь пятьдесят два человека. Все знают, чья машина. Украсть некому. Разве что лоси.

– Я видела лося!

– И он тебя не украл? Значит, машину тем более не тронет.

Сосновка представляет собой три десятка домов вдоль единственной улицы. Половина с заколоченными окнами. Степаныч останавливается у покосившегося дома с резными наличниками.

– Дом Михалны. Померла в прошлом году, родственники сдают.

– Уютно, – смотрю. Крыльцо в снегу, труба без дыма.

– Печь хорошая. Если растопишь.

– В смысле – если?

Но он уже уехал. Мужики у магазина смотрят на меня с интересом. Где-то блеет коза.

– Елочка, беги, – шепчу себе. – Пока не поздно.

Но бежать некуда и не на чем. Замок не поддается. Кручу ключ, дергаю, толкаю.

– Ну пожалуйста, – бормочу, чувствуя, как коченеют пальцы. – Я хорошая. Почти никому не сделала зла.

Из-за соседского забора появляется голова козы. Смотрит с презрением.

– Чего уставилась?

Коза издает звук, который можно перевести как «городская дура».

– Взаимно.

И тут из того же двора выходит мужчина. Высокий, широкоплечий, в растянутой жилетке поверх свитера. Волосы торчат, щетина трехдневная, взгляд сонный.

– Маруська! – кричит он козе. – Брось ее шарф!

Опускаю глаза. Коза уже жует конец моего шарфа.

– Это ваша коза?!

– Моя, – мужчина подходит ближе. – Вы та самая? Из Москвы?

– Как лестно звучит «та самая». Да, я та самая.

– Замок влево, дернуть, пнуть коленом.

– Что?

– Инструкция. Единственный способ открыть эту дверь, – почти улыбается. – Добро пожаловать в Сосновку.

Налево, дернуть, пнуть. Срабатывает.

– Евгений, – говорит он мне в спину. – Можно Жека. Сосед.

– Татьяна, – отвечаю, не оборачиваясь. – Можете не беспокоиться, я ненадолго.

– Угу. Все так говорят.

Захожу в дом. Темно, холодно, пахнет деревом и чужой жизнью. Прислоняюсь к двери, закрываю глаза.

Десять дней. Всего десять дней.

Глава 2

21 декабря, Сосновка.

Минус 17, если верить термометру на сарае, и минус «да какая, к черту, разница» по ощущениям. Красота.

Стою у окна и смотрю, как в доме Михалны мигает свет. Мигает, потому что московская дергает за выключатель туда-сюда, видимо, проверяя, работает ли электричество. Работает. Иногда. Когда захочет.

Добро пожаловать в мой мир, дорогуша.

Маруська тычется мордой мне в бедро, требуя внимания. Или еды. Или и того, и другого, с козами никогда не угадаешь. А я рассеянно чешу ее за ухом, продолжая наблюдать.

Свет перестает мигать. Потом гаснет совсем. Потом снова загорается.

– Выключатель в коридоре заедает, – говорю в пустоту. – Нужно дернуть вверх, а потом вниз. Но ты же не спросишь, правда?

Маруська блеет. То ли соглашается, то ли предлагает сходить и показать. С нее станется, она уже дважды за вечер пыталась сбежать к соседнему дому. Что-то в этой московской козе ее зацепило. Наверное, шарф. Или запах городского отчаяния. Козы такое чуют.

Последние пять лет я живу в деревне, где население составляет пятьдесят два человека, есть одна коза с дурным характером и один магазин, который работает, «когда Люся проснется».

Не то чтобы я планировал такую жизнь.

Пять лет назад я был совсем другим человеком. Жил в Питере, открыл крафтовую пивоварню с дурацким хипстерским названием «Хмельной кот», носил бороду и думал, что понял эту жизнь.

Не понял.

Пивоварня прогорела за восемнадцать месяцев. Сначала проблемы с арендой, потом проверки. Потом партнер, который оказался не партнером, а редкой сволочью, умеющей подделывать подписи. Потом кредиты, которые нечем платить.

А потом позвонила мама и сказала, что отец умер.

Инфаркт. Прямо в поле, на тракторе. Не дождался «скорой», да она бы и не успела, сорок километров по проселочной дороге. Степаныч нашел его только через три часа.

Я приехал на похороны и остался. Сначала на неделю. Потом на месяц. Потом перестал считать.

Через год мама уехала к сестре в Тверь. Сказала, что больше не может здесь находиться, каждый уголок напоминает о прошлом. Я остался с дядей Митей, братом отца, который слишком много пьет, еще больше философствует и почему-то считает меня ответственным за всех коз, кур и теплицы в радиусе километра.

Может, так и есть.

– Жека! – доносится голос дяди Мити из кухни. – Ты там что, примерз к окну или как?

– Или как, – отвечаю, не оборачиваясь.

– Я блины приготовил. Иди ешь, пока горячие.

Иду. Дядя Митя сидит за столом, перед ним тарелка с блинами, банка сметаны и початая бутылка чего-то мутного. Самогон, надо полагать. Или, как он это называет, «лекарство от зимней хандры».

– Видел новенькую? – спрашивает он, пододвигая ко мне тарелку.

– Видел.

– И как?

– Никак. Городская. Приехала статью писать. Через десять дней уедет.

Дядя Митя хмыкает, разливая «лекарство» по рюмкам.

– Симпатичная?

– Не смотрел.

– Врешь.

Вру. Конечно, вру.

Я заметил и темные волосы, собранные в растрепанный хвост, и глаза, серые, сердитые, с огоньком. И то, как она разговаривала с козой на «вы», словно та была налоговым инспектором, а не животным весом в сорок килограммов с интеллектом табуретки.

Но дяде Мите об этом знать необязательно.

– Симпатичная, – констатирует он, не обращая внимания на мои возражения. – Правда, городская. Но глаза умные. И фигура что надо.

– Дядь Митя.

– Что? Я ж не слепой. Еще не настолько стар, чтобы не видеть.

– Она типа журналистка, приехала на десять дней, Любовь Ивановна так сказала, они созванивались. Напишет свой экотуризм и уедет обратно в Москву, к своему латте и теплому сортиру.

Дядя Митя смотрит на меня, прожигая взглядом насквозь, как рентгеном.

– Катька тоже уехала, – спокойно говорит он. – И что?

Катька. Вот кого не стоило вспоминать.

Катерина приехала в Сосновку три года назад. Фотограф искала «натуру» для какого-то проекта. Осталась на месяц, потом на два, а потом мы как-то незаметно начали просыпаться в одной постели.

Она продержалась до первых серьезных морозов. В ноябре собрала вещи и сказала: «Жень, ты хороший, но я так больше не могу. Здесь нет жизни. Здесь выживание».

Уехала. Не оглянулась.

Я тогда неделю пил с дядей Митей, потом перестал. Жизнь продолжалась: козы требовали еды, теплицы требовали внимания, снег требовал, чтобы его убирали. Некогда было страдать.

– Не хочу об этом говорить, – обрываю его.

– Как скажешь, – дядя Митя пожимает плечами и опрокидывает рюмку. – Только знаешь что? Баба как печка. Если правильно растопить – всю зиму греет. А если неправильно – угоришь.

– Это вообще о чем?

– О том, что ты сидишь тут бирюком пятый год, и если так пойдет дальше, женишься на Маруське. А она, между прочим, уже старовата для невесты.

Маруська, словно услышав свое имя, протискивается в кухню (дверь опять не закрыли) и требовательно смотрит на блины.

– Пошла вон, – говорю ей беззлобно.

Разумеется, она не уходит.

В десять вечера я понимаю, что дым из трубы дома Михалны так и не появился. Это плохо. Это значит, что московская не справилась с печкой. Это значит, что она сидит там в темноте и холоде, потому что без огня в печке к утру температура в доме упадет до нуля.

Это не мое дело. Совершенно не мое дело. Но я надеваю валенки и телогрейку.

– Куда? – интересуется дядя Митя, не отрываясь от телевизора, который показывает какую-то муть про ментов.

– Дрова проверю.

– Ага. Дрова. Которые у соседки.

– Дядь Мить.

– Молчу-молчу, – он ухмыляется. – Ты шапку надень, печник.

Выхожу. Мороз мгновенно обжигает щеки. Небо чистое, звезды такие, каких в городе не увидишь – там слишком много света, слишком много дыма, слишком много всего. Здесь только ты, снег и бесконечность над головой.

У дома Михалны темно. Нет, не совсем, в окне тускло мерцает свет. Наверное, фонарик. Или телефон.

Поднимаюсь на крыльцо и стучу. Тишина. Потом шорох. Потом настороженный голос:

– Кто там?

– Почтальон Печкин.

– Что?

– Сосед. Жека, – совсем шуток не понимает.

Пауза. Дверь приоткрывается совсем чуть-чуть, на ширину цепочки. В щели появляется лицо московской. Нос красный, губы синие, на плечах куртка, под курткой еще что-то, похоже, все свитера.

– Чего? – спрашивает дрожащим голосом. То ли от холода, то ли от гордости.

– Печь не растопили.

– Растопила. Она погасла.

– Заслонку закрыли раньше времени.

– Какую заслонку?

Вздыхаю. Молча снимаю цепочку с ее стороны – она даже возразить не успевает, вхожу в дом. Внутри градусов пять, не больше. Московская стоит посреди комнаты, обнимая себя за плечи, и смотрит на меня с выражением, которое я не могу расшифровать. То ли злость, то ли облегчение, то ли «какого черта вы вломились в мой дом».

– Вы всегда так врываетесь? – спрашивает она.

– Только когда соседи собираются замерзнуть насмерть.

– Я бы не замерзла.

– К утру здесь было бы минус пять. Вы бы не проснулись.

Она молчит, сжимает губы. Прохожу к печке, Михална держала ее в хорошем состоянии, топить легко, если знать как. Заглядываю внутрь, угли еще теплые.

– Дрова принесите, – говорю через плечо. – Из сеней. Березовые, не осиновые.

– А как их отличить?

Господи.

– Березовые – белые с черными полосками. Осиновые – серые. Березовые горят жарче.

Она уходит и возвращается с охапкой дров. Правильных, березовых. Хоть что-то. Развожу огонь молча, она стоит рядом и смотрит. Наконец не выдерживает:

– Вы что, всегда такой разговорчивый?

– Нет. Иногда молчу.

Девушка фыркает. Почти смеется, но сдерживается. Огонь разгорается, показываю ей заслонку – металлическую пластину в трубе, которую надо держать открытой, пока дрова не прогорят до углей.

– Закроете раньше – угорите. Закроете позже – тепло уйдет в трубу. Смотрите на цвет. Когда угли станут серыми с красным, можно закрывать.

Она кивает. Записывает что-то в телефон.

– Спасибо, – говорит наконец. – Правда. Спасибо.

Пожимаю плечами и иду к двери. Уже на пороге оборачиваюсь:

– Завтра Степаныч привезет вашу машину. Я посмотрел, там проблема с генератором, починю послезавтра.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но я уже выхожу. Не хочу слышать благодарности. Не хочу видеть эти серые глаза, в которых есть что-то такое, от чего становится не по себе. Не хочу привыкать.

Она уедет через десять дней. Все уезжают.

Дома дядя Митя уже спит и храпит на диване, телевизор бормочет что-то про погоду. Я выключаю его, накрываю дядю одеялом, иду к себе. Маруська лежит на моей кровати. Опять.

– Подвинься, – говорю я ей.

Она не двигается. Ложусь рядом, отодвинув козу к стенке. Она возмущенно блеет, но остается на месте. В окно виден дом Михалны. Теперь из трубы идет дым: ровный, белый, правильный. Значит, с заслонкой разобралась.

Может, не такая уж она и безнадежная. Закрываю глаза и пытаюсь уснуть. Всего десять дней, надеюсь, до Нового года она свалит.