Читать книгу "Ёлочка, беги!"

Глава 3

22 декабря 6:00 Сосновка.

Просыпаюсь от холода. Не от легкого – типа «ой, одеяло сползло», а от настоящего, звериного холода, который пробирает до костей.

Печь. Чертова печь погасла.

Вскакиваю, но тут же жалею об этом. Пол ледяной, а на ногах только тонкие носки, выкрикиваю что-то нецензурное, плевать на приличия. Натягиваю все, что попадается под руку: свитер, второй свитер, шарф. Выгляжу как капуста. И чувствую себя как капуста – замороженная.

Подхожу к печке, заглядываю внутрь, угли серые, мертвые. Заслонка… открыта. Я же вчера ее закрыла! Или не закрыла? Или закрыла не так?

В памяти всплывают слова соседа: «Закроешь раньше – угоришь. Закроешь позже – тепло уйдет в трубу». Видимо, я закрыла позже. Сильно позже. Или раньше. Или вообще не в той вселенной, где законы физики работают в мою пользу.

Ладно. Я справлюсь. Я взрослая самостоятельная женщина с высшим образованием. Через двадцать минут борьбы с дровами, спичками и собственным достоинством я понимаю: нет, не справлюсь. Дрова не загораются. Спички ломаются. У меня пальцы не гнутся.

Сижу на корточках перед печкой и веду с ней переговоры:

– Ну пожалуйста. Пожалуйста, загорись. Я тебе ничего плохого не сделала. Мы только познакомились. Давай начнем сначала?

Печка презрительно молчит.

Где-то на задворках сознания мелькает мысль: можно пойти к соседу. Он вчера помог. Он явно знает, что делать. Он…

Нет. Ни за что. Я не буду унижаться перед этим… этим… дровосеком из дремучего леса. С его снисходительным молчанием и взглядом, который говорит: «Боже, какая же ты беспомощная городская клуша».

Я не беспомощная. Я просто… временно некомпетентна в вопросах печного отопления.

К восьми утра происходит чудо, огонь все-таки разгорается. Не знаю, что сработало: правильное расположение дров, сила моего отчаяния или то, что я пообещала печке больше никогда не говорить о ней плохо.

Победа. Маленькая, жалкая, но победа.

Теперь следующая проблема: вода. Вчера я обнаружила, что здесь нет водопровода. Совсем. То есть вода имеется, но в колодце. На улице. А там минус семнадцать было вчера, на минуточку.

Нахожу ведро – оцинкованное, с деревянной ручкой, как в фильмах про деревню, не хватает коромысла. Накидываю куртку поверх двух свитеров, натягиваю шапку до самых бровей и выхожу во двор.

Колодец стоит посреди участка. Деревянный сруб, ворот с ручкой, цепь. Очень живописно. Очень аутентично, так и вижу этот кадр в статье. Заглядываю внутрь. Темно. Где-то далеко внизу поблескивает вода.

Ладно. Это просто физика. Крутишь ворот – ведро опускается. Крутишь в обратную сторону – ведро поднимается. Элементарно, Таня.

Цепляю ведро на крюк. Отпускаю ворот. Ведро летит вниз. Очень быстро летит. Очень. Вороток бешено крутится, ручка бьет меня по пальцам, кричу и отскакиваю. Ведро плюхается в воду где-то в глубине колодца.

Тишина.

Смотрю вниз, ведро плавает. Плавает, а не тонет. Значит, оно не зачерпнуло воды. Значит, нужно как-то заставить его зачерпнуть. Как? Понятия не имею. Начинаю крутить ворот в обратную сторону. Цепь натягивается, скрипит. Ведро поднимается, разумеется, пустое. Пробую снова. Снова плюхается в воду и всплывает.

На пятой попытке я готова расплакаться. На седьмой уже ненавижу всю эту деревенскую романтику всеми фибрами своей городской души.

– Его нужно резко дернуть, когда оно коснется воды.

Вздрагиваю, оборачиваюсь.

Сосед. Жека. Стоит у забора в своей дурацкой телогрейке и смотрит на меня с выражением, которого я не могу понять. То ли насмешка, то ли жалость, то ли «что ты, черт возьми, делаешь с моим колодцем?»

Хотя нет. Это не его колодец, это колодец некой Михалны, которая умерла. Господи, я живу в доме мертвой бабушки.

– Я знаю, – вру. – Просто разминаюсь.

Он хмыкает, молча подходит к колодцу, молча отодвигает меня в сторону (не грубо, но решительно), молча опускает ведро. Когда цепь начинает разматываться, он делает короткое резкое движение запястьем, и я слышу, как ведро зачерпывает воду.

Поднимает его одной рукой. Ставит передо мной.

– Спасибо, – выдавливаю из себя. – Но я бы справилась сама.

– Конечно.

Это «конечно» звучит как «ни за что на свете, тупица».

– Я серьезно.

– Я тоже.

Разворачивается и уходит. Вот так. Ни «пожалуйста», ни «обращайтесь», ни даже нормального прощания. Просто уходит.

Смотрю ему вслед. Широкая спина, уверенная походка. Сколько ему лет? Тридцать? Меньше? Сложно сказать, щетина и суровый взгляд прибавляют ему возраста, но когда он отворачивается, в его профиле проступает что-то почти мальчишеское.

Стоп. Почему меня это волнует?

Тащу ведро в дом. Вода проливается на мои кроссовки. Отлично. Еще одна пара носков отправляется сушиться.

К десяти утра приходит баба Зина.

Точнее, не приходит, а врывается. Слышу стук в дверь, говорю «входите», и в следующую секунду моя кухня наполняется маленькой полной женщиной лет семидесяти, противнем с пирогами и запахом чего-то невероятно вкусного.

– Здрасьте-здрасьте! – тараторит она, пока я пытаюсь понять, что происходит. – Я Зинаида Петровна, можно баба Зина, все так зовут. Ты Татьяна, да? Из Москвы? Статью писать? Ирка звонила Любке, сказала, что приедешь. Ты ела? Небось, не ела. Вот, принесла пироги с капустой и яйцом. Чай будешь?

Открываю рот, чтобы ответить, но она уже гремит чайником.

– Садись-садись, чего стоишь. Худенькая какая, все городские такие, ничего не едите. Это от нервов. Здесь нервничать не из-за чего, здесь тихо. Скучно, правда, но тихо.

Сажусь. Пирог оказывается у меня в руках раньше, чем я успеваю возразить. Откусываю и понимаю, что это лучшее, что я ела за последние полгода. Тесто мягкое, начинка сочная, и что-то еще… какой-то вкус из детства, который я не могу распознать.

– Вкусно? – баба Зина смотрит на меня с материнским одобрением. – Рецепт от свекрови, царство ей небесное. Пеку уже сорок лет, ни разу не испортилось. Ты замужем?

Переход от гастрономического блаженства к допросу настолько резкий, что я давлюсь.

– Н-нет.

– А что? Красивая девка, глаза умные. Сколько лет?

– Тридцать четыре. Через девять дней будет тридцать пять.

– Ой! – она всплескивает руками. – Засиделась! В твои годы у меня уже трое было. Ну ничего, ничего. Вон Жека тоже один, может, познакомлю?

– Жека – это сосед?

– Он самый. Евгений Дмитриевич. Хороший мужик, работящий. Руки золотые. Только бирюк – не подступишься. После Катьки совсем закрылся.

– Катьки?

Баба Зина понижает голос, хотя в доме мы одни:

– Была у него городская. Три года назад. Какая-то фотографша. Пожила здесь полгода и сбежала. Сказала, что ей скучно, что жизни нет. А Женька-то, дурак, влюбился по уши. Переживал страшно. С тех пор на городских волком смотрит.

Вот оно что. Значит, это не я его раздражаю. Это моя московская прописка.

– А сколько ему лет? – спрашиваю как бы невзначай.

– Тридцать вроде. Или двадцать девять? Не помню. Совсем молодой, а уже такой… серьезный.

Давлюсь пирогом. Тридцать. Ему тридцать. Он младше меня на пять лет! Пять!

Почему-то эта информация застревает в горле, как пирог. Он выглядит старше – этот взгляд, эта щетина, эти руки, которые явно знают, что такое работа. Но ему всего тридцать. Мальчишка. Почти.

Хотя какое мне дело? Я здесь всего на десять дней. Он меня терпеть не может. Я его тоже. Все просто.

После ухода бабы Зины (два часа расспросов, три пирога и полная биография всех жителей Сосновки) я пытаюсь работать.

Открываю ноутбук. Интернет не загружается. На телефоне ноль палочек. Ноль.

– Ты издеваешься? – говорю я телефону.

Он не отвечает. Вспоминаю, что Степаныч вчера что-то говорил про связь. Где-то тут есть сигнал. Где-то…

Выхожу на улицу, начинаю ходить по участку, подняв телефон над головой. Ноль. Ноль. Одна палочка – нет, опять ноль. Подхожу к забору. К сараю. К колодцу, будь он неладен.

– На кладбище, – говорит голос за спиной.

Снова вздрагиваю. Снова сосед. Он что, следит за мной?!

– Что? – переспрашиваю.

– Связь ловит на кладбище. На холме. Две палочки, иногда три.

Он стоит у своего забора, держит в руках какой-то инструмент и смотрит на меня с привычным выражением «городская дурочка».

– На кладбище, – повторяю. – Вы серьезно?

– Да.

– То есть, чтобы позвонить, мне нужно пойти к мертвым людям.

– Живые здесь не ловят.

Это шутка? Он пошутил? Его лицо абсолютно невозмутимо, но мне кажется – кажется! – что в уголке его рта что-то дернулось.

– Спасибо за информацию, – сухо говорю.

– Не за что.

Он уходит. Опять. Без прощания, без лишних слов, вообще без ничего. Раздражает. Невероятно раздражает. Эта его манера появляться из ниоткуда, бросать одну фразу и исчезать. Эти его взгляды свысока. Это его вечное молчание.

Иду в дом, надеваю все самое теплое, что есть, беру ноутбук и отправляюсь на кладбище. Оно оказывается в десяти минутах ходьбы. Небольшое, огороженное покосившимся штакетником, на холме. Кресты, оградки, искусственные цветы, припорошенные снегом. Тихо. Спокойно.

И правда – две палочки связи.

Стою посреди чужих могил с ноутбуком и пытаюсь отправить письмо Ирке. Наверное, я выгляжу как сумасшедшая. Или как героиня фильма ужасов за минуту до того, как ее съедят зомби.

«Привет из Сосновки, – пишу. – Связь только на кладбище, печка меня ненавидит, сосед смотрит как на врага народа. Экотуризм прекрасен».

Отправить. Подождать. Отправлено. Ирка отвечает почти сразу: «Отлично! Это же материал! Читатели обожают страдания городского человека в деревне! Пиши все!»

Я ненавижу Ирку. Начинаю делать заметки для статьи. Пальцы мерзнут, нос тоже, где-то вдалеке каркает ворона.

– Экотуризм, – бормочу я себе под нос. – Единение с природой. Духовное очищение. Ага. Конечно.

Поднимаю глаза и вижу: по тропинке к кладбищу идет Жека. Рядом с ним трусит та самая коза, которая вчера жевала мой шарф. Он замечает меня, останавливается, смотрит. Я сижу на скамейке у чьей-то могилы с ноутбуком на коленях. Он стоит с козой в пяти метрах от меня. Между нами – кладбищенская тишина и абсурдность ситуации.

– Работаете? – спрашивает он наконец.

– Пытаюсь.

– На кладбище.

– Вы же сами сказали – здесь ловит.

Он качает головой. Не то чтобы осуждающе, скорее… недоуменно? Проходит мимо, ведя Маруську на веревке. Она поворачивает голову и с интересом смотрит на меня.

– Ваша коза меня преследует, – говорю я ему в спину.

– Она просто любопытная.

– Она чуть не съела мой шарф.

– Она может.

И уходит дальше, лавируя между могилами, куда-то вглубь кладбища. Наверное, к кому-то из своих. Отец, вспоминаю я слова разговорчивой бабы Зины. Умер несколько лет назад. Смотрю ему вслед, потом на ноутбук. Потом снова смотрю на его удаляющуюся спину.

Через десять минут он возвращается. Проходит мимо, не глядя, коза останавливается у моей скамейки и тянется к сумке.

– Маруська, – зовет он, но коза не обращает на него внимания. – Маруська!

Она неохотно трусит за ним. У самой тропинки он оборачивается:

– Пироги бабы Зины в сумке не держите. Съест.

И уходит. Проверяю сумку. Там действительно пирог, завернутый в салфетку. Откуда он знает?!

Вечером я сижу у печи, которую удалось растопить только с третьей попытки. За окном темнота, в животе пироги от бабы Зины, в голове каша.

Итоги дня: я научилась топить печь (почти). Научилась доставать воду из колодца (с посторонней помощью). Написала двести слов для статьи, сидя на кладбище. Узнала, что соседу тридцать лет, его бросила городская девушка, и теперь он ненавидит всех городских.

Ну и замечательно. Взаимно. Я его тоже терпеть не могу. С его молчанием, снисходительностью и дурацкой козой. Открываю блокнот, пишу:

«Второй день в Сосновке. Местный колорит включает в себя: один колодец (враждебный), одну печь (капризную), одного соседа (невыносимого) и одну козу (вороватую). Экотуризм бьет рекорды популярности».

Откладываю блокнот. Смотрю в окно, в соседнем доме горит свет, мимо окна проходит силуэт – высокий, широкоплечий.

Думаю, я уложусь раньше намеченного срока, невыносимо работать в такой обстановке.

Глава 4

22 декабря. 8:00. Сосновка.

Стою у окна на кухне с кружкой остывшего чая и смотрю на соседний участок. Смотрю уже минут двадцать, хотя давно пора идти в сарай. Там дел невпроворот, и корм не задан, и теплица требует внимания после вчерашнего снегопада.

Но я стою и смотрю.

Московская Татьяна, надо уже привыкать называть ее по имени, вышла во двор с фотоаппаратом. Большим, профессиональным, явно дорогим. Она кружит по участку, как странная птица в ярком пуховике, и фотографирует все подряд: колодец, крыльцо, угол сарая, покосившийся забор, окна с резными наличниками, которые Михална берегла как зеницу ока.

Сначала она снимает колодец анфас, потом обходит его, приседает, встает на цыпочки, отходит на три шага, возвращается на два. Каждый ракурс требует особого положения тела, и со стороны это похоже на странный танец, неуклюжий, но почему-то завораживающий.

Поправляет шапку, которая постоянно сползает на глаза, замечаю, как она хмурится, глядя на экран фотоаппарата. Видимо, результат ее не устраивает. Она снова поднимает камеру, меняет ракурс, щелкает затвором и снова хмурится.

Затем она идет к сараю. Старый, покосившийся, с облупившейся краской и ржавыми петлями, он явно кажется ей воплощением деревенской аутентичности. Фотографирует дверь, потом щель между досками, потом замок, который не закрывался уже лет десять. Присаживается на корточки и снимает что-то у самой земли, наверное, сугроб у стены или мышиные следы на снегу.

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Чуть-чуть, уголком рта, но все же. И тут же одергиваю себя: хватит пялиться, как подросток на соседскую девчонку. Тебе тридцать лет, ты взрослый мужик, а это городская журналистка, которая уедет раньше, чем планировала, и забудет Сосновку, как страшный сон.

Но я продолжаю смотреть.

Теперь она фотографирует дом. Отошла к самому забору, чтобы в кадр попали и крыша, и труба, из которой – о чудо! – идет дым. Значит, все-таки научилась управляться с печкой. Молодец. Не то чтобы я сомневался… ладно, сомневался.

Но она справилась, и это почему-то вызывает во мне чувство, похожее на гордость. Хотя какое мне до этого дело? Один раз показал заслонку, и все.

– Красивая баба, – раздается голос за спиной.

Вздрагиваю так, что чуть не роняю кружку. Дядя Митя стоит в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, и ухмыляется в свою седую бороду.

– Я не смотрю, – машинально говорю.

– Ага. Не смотришь. Поэтому торчишь у окна уже полчаса, и чай остыл.

Смотрю на кружку. Действительно остыл. Черт.

– Просто рано проснулся и… задумался.

– Задумался он, – дядя Митя подходит к окну и тоже выглядывает во двор соседнего дома. Татьяна как раз пытается сфотографировать Марусю, которая каким-то образом снова оказалась у ее забора. Коза позирует с достоинством королевы: морда вверх, рога гордо торчат, взгляд презрительный. – Смотри, и Маруся туда же. Рогатая предательница.

– Она сама сбежала.

– Конечно, сама. А ты тут ни при чем.

Дядя смотрит на меня этим своим взглядом – насмешливым, но беззлобным. Дядя Митя вообще редко бывает злым, даже когда выпьет лишнего. Просто любит подначивать, философствовать и давать советы, о которых никто не просил.

– Знаешь, что я тебе скажу, Женька? – начинает он тоном мудреца, готового изречь истину веков. – Вот смотрю я на тебя и вижу: молодой мужик, здоровый, руки на месте, голова тоже вроде работает. А ведешь себя как пугливый заяц.

– Я не пугливый.

– Пугливый. Второй день пялишься на нее, как кот на сметану, и ни разу нормально не поговорил. Все «здрасте-до свидания», и молчок.

– Я вчера ей печку растопил.

– Растопил и сбежал. Героический поступок, нечего сказать.

Молчу, потому что мне нечего сказать. Действительно сбежал. Растопил печь, показал заслонку и ушел, даже не дав ей нормально поблагодарить. Потому что, если бы я остался, пришлось бы разговаривать. А разговоры ведут к… к чему-то, чего я старательно избегаю последние три года.

– Сходил бы и познакомился по-человечески, – продолжает дядя Митя, наливая себе чай из чайника на плите. – Пригласил бы на ужин. Или просто поговорил бы, как нормальные люди. Она же не кусается, поди.

– У меня дела.

– Какие дела? Теплица подождет. Куры тоже никуда не денутся.

– Дядь Митя, хватит, – обрываю его. – Она уедет через неделю. Смысл знакомиться?

Он отпивает чай и смотрит на меня поверх кружки.

– А какой смысл не знакомиться? Если она все равно уедет, что ты теряешь?

Вот это уже удар ниже пояса. Он знает, чего я боюсь, хотя мы никогда не говорили об этом напрямую. Знает про Катьку. Знает, как я потом две недели ходил сам не свой, как пил с ним на этой самой кухне, как однажды ночью сказал: «Больше никогда, дядь Митя. Никаких городских. Вообще никаких».

Тогда он ничего не ответил. Просто налил еще и похлопал меня по плечу.

А теперь вот это – «что ты теряешь».

– Ладно, мне пора, – говорю, ставя кружку в раковину. – Там ее машина в сарае, надо посмотреть.

– Угу. Машина. Которую ты вчера уже починил, но почему-то молчишь.

– С чего ты взял? – замираю у двери.

– С того, что я не глухой и не слепой. Слышал, как ты вечером заводил мотор. Работает как часы.

Молчу.

– Женька, – голос дяди Мити становится серьезнее, – ты же понимаешь, что это глупо? Врать, что машина не готова, только чтобы она подольше здесь оставалась? Это не поможет. Если она захочет уехать – уедет. А если останется из-за сломанной машины – это не считается.

– Я знаю.

– Тогда зачем?

– Не знаю.

Выхожу из кухни, пока он не задал еще какой-нибудь неудобный вопрос. Накидываю телогрейку, сую ноги в валенки и иду к сараю, бормоча под нос что-то о надоедливых родственниках, которые лезут не в свое дело, и о городских журналистках, которые торчат во дворе с фотоаппаратами и мешают нормальным людям жить спокойно.

Сарай встречает меня запахом бензина, машинного масла и старого дерева. Белая иномарка стоит в углу, аккуратно накрытая брезентом, снимаю его, смотрю на машину. Она и правда готова. Генератор новый, я проверил все дважды, движок работает ровно. Можно хоть сейчас выгонять и отдавать хозяйке.

Не отдаю.

Вместо этого открываю капот и начинаю ковыряться в проводке, которую сам же вчера привел в порядок. Делаю вид, что работаю. Перед кем делаю вид – непонятно. Перед собой?

Проходит минут двадцать. Я меняю положение какого-то шланга, потом возвращаю обратно. Проверяю уровень масла, хотя проверял вчера. Протираю фары тряпкой.

– Здравствуйте.

Голос раздается так неожиданно, что я дергаюсь и бьюсь головой о поднятый капот. Чертыхаясь, потираю макушку и оборачиваюсь.

Татьяна стоит в дверях сарая. Пуховик расстегнут, шапка в руках, волосы растрепаны. На щеках румянец от мороза. Фотоаппарат висит на шее.

Красивая.

– Извините, – говорит, – я не хотела напугать. Дверь была открыта, я постучала, но вы не услышали.

– Ничего, – выпрямляюсь, машинально вытираю руки о штаны. – Чем могу помочь?

Глава 5

22 декабря. Полдень. Сосновка.

Сосед-бука потирает макушку, которой только что приложился о капот моей «Марьванны». Стою в дверях чужого сарая и наблюдаю эту картину. Надо бы почувствовать себя виноватой, но почему-то не получается.

Может, потому что он смотрит на меня так, будто я не человек, а стихийное бедствие, случайно забравшееся на его территорию?

– Я насчет машины, – киваю на Марьванну. – Как там дела? Степаныч сказал, вы смотрели.

– Смотрел.

Пауза. Он молчит. Я молчу. Марьванна тоже молчит, хотя от нее я другого и не ожидала.

– И? – не выдерживаю первой.

– Все сложнее, чем я думал. Там не только генератор. Еще проводка барахлит, и с топливной системой что-то не так.

Внимательно смотрю на этого молчуна. Он отводит взгляд, начинает протирать какую-то железку тряпкой. Движения нервные, суетливые, совсем не похоже на его обычную уверенность.

– Серьезно? – переспрашиваю. – А вчера вечером я слышала, как кто-то заводил двигатель. Работал отлично, между прочим, у меня хороший слух.

Его рука с тряпкой замирает на секунду. Всего на секунду, но я замечаю.

– Это я проверял. И выяснил, что проблем больше, чем казалось на первый взгляд.

– То есть сначала она работала, а потом вдруг перестала?

– Бывает.

– Бывает, – с сомнением повторяю.

Наконец он поднимает на меня глаза. Смотрит прямо, твердо, с вызовом, словно я обвинила его в чем-то непристойном. Хотя, по сути, так и есть, я обвиняю его во лжи. Просто пока не понимаю, зачем ему врать.

– Послушайте, – начинает он.

– Татьяна, – перебиваю я. – Меня зовут Татьяна. Не «послушайте».

– Татьяна, – имя звучит в его устах как-то странно, непривычно. – Я знаю, что делаю. Машина будет готова, когда будет готова.

– И когда это будет?

– Дней через пять. Может, через неделю.

– Через неделю?! – не сдерживаюсь в эмоциях. – Вчера вы говорили «послезавтра»!

– Вчера я еще не знал про проводку.

Мы смотрим друг на друга. Он – с упрямством человека, который решил стоять на своем до последнего. Я – с раздражением человека, которого явно держат за идиотку.

– Знаете что, – говорю наконец, стараясь придать голосу ровный тон. – Мне кажется, вы меня обманываете.

– С чего бы мне вас обманывать?

– Понятия не имею. Может, вам нравится смотреть, как я мучаюсь без машины. Может, это какое-то местное развлечение – издеваться над городскими. Может, вы просто получаете удовольствие от моих страданий.

Бука-сосед молчит. Челюсть напряжена, на скулах играют желваки. Я попала в точку? Или, наоборот, совсем мимо?

– Я не издеваюсь, – глухо говорит.

– Тогда объясните мне, почему машина, которая вчера заводилась, сегодня вдруг требует недельного ремонта?

– Потому что я так сказал.

– Это не объяснение.

– Другого у меня нет.

Стоим друг напротив друга, как два барана на узком мосту. Он – огромный, в дурацкой телогрейке, с тряпкой в руках и масляным пятном на щеке. Я – в городском пуховике, с фотоаппаратом на шее и растущим желанием придушить его этой самой тряпкой.

– Ладно, – говорю, отступая к двери. – Неделя так неделя. Но если через неделю машина не будет готова, я найду другой способ уехать. Автобус, попутка, оленья упряжка – мне все равно.

– В Сосновку автобусы не ходят.

– Значит, пойду пешком.

– Сорок километров по лесу при минус двадцати?

– Если понадобится – да.

Он качает головой. То ли восхищенно, то ли с жалостью, не могу разобрать.

– Вы сумасшедшая.

– А вы невыносимый!

Разворачиваюсь, выхожу из сарая, хлопнув дверью так, что с крыши осыпается снег. Пусть подавится своим ремонтом. Пусть ковыряется в моей машине хоть до весны. Мне плевать. Абсолютно плевать.