Читать книгу "Странные дела в Верхних Долах"

Ольга Липницкая
Странные дела в Верхних Долах

© Липницкая О., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Пролог

«Майор Никитич любил рыбалку!»

Нет. Не так.

«Майор Никитич ОЧЕНЬ любил рыбалку!»

Вот теперь похоже на правду. С заглавными буквами, с восклицательным знаком, с тем самым нажимом. Если бы он… ну то есть Никитич, писал о себе мемуары, то начал бы их именно так. А потом уже где-нибудь в третьей главе мелким шрифтом упомянул бы все остальное.

Ни доблестная служба в горячих точках, где пахнет гарью, пылью и соляркой, ни почти десять лет работы следователем в столичном УВД с прокуренным коридором и вечно хлопающими дверями, ни тем более работа начальником службы безопасности в крупной коммерческой фирме с ее стеклянными перегородками и бесконечным звоном телефонов не были для Соколовского Андрея Никитича столь важны, как рыбалка.

Вот когда все достало, все замучило, когда не знаешь, куда деться от людей, пыли, шума, раскаленного асфальта, пробок, дорог и бесконечных: «Нужно срочно, Андрей Никитич!»

Тогда берешь удочку и…

– К-кхе… – тихо и почти нежно раздалось откуда-то снизу.

Майор Никитич сразу напрягся, будто услышал выстрел, и опустил взгляд.

Дремавший на его руках младенец заплямкал пухлыми губами, задумчиво потужил крошечный животик, весь чуть-чуть подался вперед, сморщился, как старый дед, явно что-то выдал в подгузник и…

Продолжил спать!

Здоровенный, бородатый мужик улыбнулся так нежно, как может улыбнуться только отец, уже и не надеявшийся стать родителем. Умиление осторожное, трепетное, почти робкое – словно он боялся, что от слишком резкого движения это маленькое чудо исчезнет, как сон под утро.

Аккуратно, указательным пальцем правой руки, – сын, точнее, один из сыновей Никитича, пока еще легко помещался вдоль предплечья его левой, – майор Соколовский утер прозрачную слюнку на мягкой розовой щечке младенца. На секунду замер, полюбовался: ресницы веером, нос пуговкой, кулачок судорожно цепляется за его футболку. В груди что-то странно, непривычно заныло – сладко и больно разом.

Потом Никитич снова посмотрел в окно: темный ночью луг серел и постепенно приобретал краски. Пока нежные: зеленоватые, чуть желтые. Неспешно просыпалась тихая деревенская речушка: сочилась между темными берегами, чуть шуршала у камышей, лениво подрагивала в предрассветной дымке. На воде уже проступали первые бледные блики, небо робко светлело, и все это казалось таким мирным, что в это трудно было поверить человеку, повидавшему совсем другие рассветы.

Да-а. Сына он любил совершенно точно больше рыбалки…

Но рыбалку – все равно сильно.

А сейчас щука хорошо идет! На живца! Плотвичку на мотыля поймаешь – серебристую, скользкую, шуструю, – на крючок насадишь ее, аккуратненько, чтоб играла, и в камыши! Сиди, жди, когда хищница желтоглазая из засады вылетит, рванет леску в сторону – ух!

Умиленный кряхтением сына, увлеченный мечтами о тяжелой толстой щуке, Никитич качнулся с носка на пятку и так душевно вздохнул, что…

– Да замучил ты уже со своей рыбалкой! – услышал он ворчливое позади.

Резко обернулся.

Ну как «резко».

По-майорски осторожно, по-отцовски медленно. Сын не дернулся, только чуть шмыгнул носом во сне, уткнувшись щекой в его грудь, а у Никитича от этого шмыганья сердце аж раз перевернулось и почему-то стало еще мягче.

Марийка. Жена его, свет в оконце, любовь и радость, деревенская ведьмочка, сердечная напасть и отрада в одном теле… Шикарном, надо отметить, теле.

– Ты чего? – удивленно спросил любимую Никитич, чуть дернув плечом. – Я просто тут сына качаю.

– Сынка качаешь, а сам с реки глаз не сводишь! – фыркнула знахарка, встряхнув смоляной копной волос.

От нее слегка пахнуло травами, печеным хлебом и чем-то еще – своим, теплым, домашним.

У ее роскошного необъятного бюста, туго стянутого домашним сарафаном, спал еще один младенец – распластав ладошку у нее на груди, сопел тихо, размеренно.

И еще один не спал. Тот как раз возмущенно шевелил ножками, путаясь в завязках, кривил рот и требовал, чтобы его все время качали.

Сыновей у Соколовских родилось трое! Разом! И все на одно лицо. Слава богу, хоть характером разные.

– Да ты придумываешь! – нахмурился майор, подозрительно щурясь. – Ну подумал, что щука сейчас идет, ну делов-то… Я ж никуда не ломлюсь!

– Щука идет, и ты иди! – дернула подбородком его жена, глядя испытующе из-под темных ресниц.

– В смысле? – действительно не понял свою строптивую супругу Никитич.

Он умел читать между строк, по губам, по жестам, но логику этой женщины иногда постигал с трудом.

– На рыбалку на свою иди, Христа ради! – поджала губы она, но в глазах уже плясали смешинки. – Пока пацаны маленькие, я вполне с ними сама управлюсь! Уж одно утро точно! Так что давай, сматывай удочки… Точнее, разматывай!

Жена попыталась выразительно взмахнуть рукой, как привыкла – широко, царственно, но вовремя вспомнила, что на руке лежит сын! Спящий младенец тревожно крякнул, Марийка тут же боязливо замерла, даже дышать стала тише.

– Да вот правда, – с искренним упреком посмотрел на жену Никитич, плотнее прижимая к себе свое дите. – Так я тебя и бросил.

– В смысле «бросил»? – красиво изогнула бровь невероятно роскошная женщина: глаза сверкнули так, что любому оперативнику хватило бы этого взгляда для чистосердечного признания. – Я тебе брошу! – фыркнула она, но без настоящей злости, больше для порядка. – Но ты на мне женился не для того, чтобы по утрам с тоской на реку смотреть! – обиженно поджала сочные губы, потом выдохнула. – К тому же… – тут взгляд ее потеплел, смягчился, голос стал тише. – Где бы я сейчас была, если б не твоя рыбалка!

И Марийка Соколовская, в девичестве Синицына, кокетливо улыбнулась мужу, чуть склонив голову набок. От этой улыбки у майора в груди что-то приятно щелкнуло, как надежный затвор в знакомых руках.

– Какая же ты у меня… – пробасил майор, порывисто шагнул к жене, осторожно обнимая ее свободной рукой, чтоб не пережать ни одного сына. – Ведьма моя черноглазая…

Эх! А она же даже женой бы его не была, если бы не рыбалка!

Даже и не встретились бы! Второй раз…

А дело было так…

Глава 1

Утро в деревне невероятно мягкое.

Сладкий весенний воздух, пронизанный тонкими нитями солнечных лучей, тягуче обволакивает, радуя, успокаивая, услаждая и…

«Ку-ка-ре-ку!»

Раздалось где-то совсем рядом, и Марийка моментально открыла глаза!

Сон будто рукой сняло.

«Ку-ка-ре-ку!»

– Ага! Сейчас будем крики петуха считать, как у Гоголя, – подумала вслух роскошная брюнетка и повернулась на другой бок.

Но ничего не вышло! Пернатый орал нагло, надрывно, даже будто бы ехидно:

«Ку-ка-ре-ку!»

Марийка Синицына тяжело вздохнула. Сначала откинула одеяло, собираясь встать, потом, словно передумав, наоборот, натянула его на голову.

– Вот же ж зараза! – раздосадованно фыркнула она. – Сенькин или Ленькин?

Она чуть вытянула шею, прислушалась.

«Ку-ка-ре-ку!»

Словно по заказу, снова завел свою дрель… тьфу, трель петух.

«Ле-е-енькин! Горлопан! Весь в хозяина! Может, ему тоже что-нибудь подсыпать?» – Марийка всерьез задумалась.

Ленька Барышников за разными снадобьями приходил часто. С женой у него были нелады, так он и заказывал у деревенской знахарки чего-нибудь, чтоб жене ночи больше нравились.

Но недуга своего стеснялся чуть не до смерти, а потому выдумывал для всех деревенских то зуб больной, то несварение, то «нервы».

В общем, по деревне уж слухи поползли, что не просто так Ленька вечно у Марийки, а баба его дома злая.

«Ку-ка-ре-ку-у-у-у!»

Снова заорал на полсела пернатый, укрепляя Марийку в своем решении.

– Точно! – она плотоядно улыбнулась. – Подсыплю! Снотворного, в смысле! А что? Хозяину – бодрящего, петуху – успокоительного. Неплохая мысль!

Ухмыляясь своей выдумке, деревенская дама все же откинула одеяло, спустила ноги с кровати, посидела чуть-чуть в еще темной комнате, привыкая к утру.

На дворе стояла еще не поздняя, но уже и не ранняя весна. Снег сошел, даже местами трава позеленела, днем солнышко вовсю старалось, прогревало землю. Во двор уже можно было выскочить и просто в кофте, но вот по утрам еще было зябко. На часах было почти пять, но небо едва серело, а рассвет еще и не думал заниматься. Только над лесом слегка зарозовела полоса.

Хозяйства у Марийки не было. Кормить, доить, на выгон отправлять никого не надо было. Но и валяться в кровати до полудня было ей несвойственно. Медленно ступая по прохладному полу, она нащупала тапки, потянулась за красивым ярким халатом.

Дел она себе запланировала много: сегодня деревенская знахарка собиралась пройти по полю посмотреть первоцветы. Хорошая ведунья знает, что трава еще не в своей силе. Сбор в июле-августе идет. Но для ее, Марийкиной, деятельности и первоцветы подходили.

Потом она хотела съездить в город: был у нее обширный список покупок – и в аптеке, и на рынке, да и работы запланировала она немало.

Знахарка вышла в кухню, вздохнула полной грудью и замерла, глядя в окно.

Домик у нее был старенький, уже покосившийся, еще бабушкин. Помнил он много лиц, много разговоров. Давно уставший, неприглядный домик. Но вот в маленькой кухне было окно. Непрактичное, по деревенским меркам, – чуть не на полстены.

Марийка помнила, как дед ворчал, что надо его заложить: а то шкаф не повесить, да и холодно зимой.

Но бабушка это окно упрямо отвоевывала. И сейчас Марийка прекрасно понимала почему.

Вид из него открывался невообразимый! Крайний дом на деревне именно этой стороной выходил на реку. Если свет не включать, можно долго стоять у темного окна и смотреть, как сначала медленно сереет, а потом робко розовеет небо, как украшается тонкими яркими всполохами на рассвете дальний горизонт, как лениво рассеивается белесая дымка над водой, открывая гладь реки. Сначала она кажется свинцовой, тяжелой, а потом по ней пробегают робкие золотые дорожки, и в них дрожащими пятнами отражаются черные, еще сонные силуэты верб. Где-то в стороне хмыкает просыпающаяся корова, лениво тявкнет собака – и все это будто бы только подчеркивает вязкую, спокойную тишину рассвета. Стоишь не дыша и чувствуешь, как дом просыпается вместе с рекой, как темные стены понемногу наполняются мягким розовым светом, и кажется, что, если шевельнуться, кашлянуть или щелкнуть выключателем, это хрупкое утреннее волшебство рассыплется, как тонкий лед у самого берега.

Улыбнувшись своим мыслям, Марийка шагнула вперед. И, по-прежнему не включая свет и глядя в окно, потянулась к крану, чтобы набрать себе стакан воды.

Кухню свою Марийка знала на ощупь всю: хоть среди ночи с закрытыми глазами могла найти любую ложку, любую поварешку, но тут ее рука наткнулась на что-то неожиданное, чавкающее, мягкое, скользкое!

Ведьмочка оторопела, скривилась, дернулась…

– А-а-а-а-а-а!!! – крик огласил весь пустой дом и, скорее всего, двор.

Тоже, к сожалению, пустой.

Марийка от раковины не отшатнулась – отпрыгнула, как от раскаленной печки! Боком больно врезалась в угол стола, мизинцем зацепила ножку стула, тот жалобно скрипнул и повалился, а она, цепляясь пальцами за воздух, попятилась к стене, туда, где должны были быть так несправедливо проигнорированные ею выключатели.

Рука судорожно зашарила по шершавой, холодной стене, нашла заветную кнопку, пальцы вжались до побелевших костяшек.

Щелк! Щелк!

Ничего. Совершенно ничего. Ни вспышки, ни жалкой искорки.

Зато появился другой звук: низкий, равномерный гул.

Будто где-то совсем рядом, за тонкой стеной, нехотя завелся старый мотор или лениво раскручивался чей-то невидимый пропеллер. Звук нарастал, вибрировал в воздухе, отдавался в грудной клетке.

Ведьмочка замерла, распахнула глаза, ошарашенно оглянулась.

Свет так и не включился, но в уже светлеющей серой кухне она отчетливо увидела, как вздрогнули, дернулись, звякнули и… сорвались с места лопатки и поварешки, висевшие над плитой!

Они разом словно ожили: закачались, задребезжали, одна лопатка с грохотом рухнула на плиту, другая шлепнулась на пол. Сами собой из ящиков стали выпрыгивать кастрюли, тяжело бухаясь дном о пол, поехали по столу оставленные на сушилке ножи и вилки, звонко подпрыгивая и перескакивая через стыки столешницы. Чайник на плите дрогнул, покатился и свалился на бок, загрохотал, завибрировал, как бешеный.

Марийка инстинктивно кинулась к нему – хватать, ставить, спасать, – и вдруг…

Стала ногой в то самое, что секунду назад трогала руками.

Белая.

Живая.

Кишащая.

Масса.

Она была везде: лезла на ноги, отвратительно шевелилась под пяткой, расползалась по полу жирными, скользкими комочками. Этим было покрыто все – раковина забита, столешница залита, пол вокруг поблескивал, как живой ковер. Что-то мягко чавкнуло под ее ступней.

– А-а-а-а-а! – в ужасе завизжала знахарка, оттолкнулась, почти взлетела, отпрыгивая к противоположной стене, в панике взмахнула руками…

И тут сверху на нее что-то с глухим шлепком упало. Прямо на голову.

А совсем недалеко от ее домика, на берегу той самой речушки, которую только что рассматривала Марийка из своего огромного окна, стоял крепкий, высокий мужик в одежде защитной расцветки.

Камуфляж на нем был слегка выгоревший, потертый на локтях и коленях, но сидел так, будто по его личным меркам шили.

В руках у него была удочка – верная, проверенная, с вытертой крепкими ладонями рукоятью, а на лице – блаженная, почти детская улыбка.

Мужик поглядывал на поплавок, чуть ли не задерживая дыхание. Он вытягивал шею, щурился, покусывал кончик усов, нервно дергал губой и старался ни шорохом, ни словом не нарушить эту первозданную, тонкую тишину, которую могла подарить ему только деревня. Даже плечами шевелил осторожно, будто боялся спугнуть не только рыбу, но и сам рассвет.

Любил он это все с детства: и утро, и влажный, прохладный воздух с запахом сырой земли и талой воды, и рыбалку – с ее терпеливым ожиданием, редкими всплесками и радостной тяжестью на крючке. Да и саму деревню любил – до скрипа в сердце. Детство его прошло именно тут: эти же вербы, этот же изгиб берега, кажется, даже та же корова, которая по утрам мычит, как будто жалуется на жизнь.

Когда телефон в городе раскалялся от рабочих звонков, в голове смешивался шум машин, людских голосов и начальственных: «Срочно, вчера надо было!», а самого майора Никитича можно было назвать не иначе как «взмыленный», Соколовский бросал все к чертям собачьим, брал отгул, садился в машину и приезжал с удочками на реку.

Вот этой весной тоже решил поехать сюда. В места своего детства. В свой личный санаторий для нервной системы.

Стоял сейчас с удочкой у самой кромки водной глади, где сапоги чуть вязли в мягком, мокром грунте. Смотрел то на поплавок, который лениво покачивался на мелкой ряби, то на розовые всполохи рассвета, прорезающие серое, еще сонное небо. Прислушивался к тихим всплескам на воде, к лаю собак на соседском дворе, к словно без конца тянущимся крикам петуха, который, похоже, решил разбудить сразу весь район.

Тишина, спокойствие и умиротворение теплой волной разливались по груди, распрямляли плечи, выдыхали из него городскую суету и вызывали на лице довольный, почти кошачий прищур. Хотелось прям мурлыкнуть от удовольствия.

И вот эту благодатную тишь над рекой вдруг прорезало дикое, отчаянное:

– А-а-а-а-а-а!!!

Крик был такой, что у Никитича рука дрогнула. В этом вопле были самый настоящий первобытный ужас и паника. Так мог орать только человек, бегущий с пожара или от наводнения. Или от землетрясения. Или от цунами.

Только вот ни первого, ни второго, ни третьего, ни тем более четвертого в деревне не наблюдалось. Никаких всполохов, никакого дыма, речка на месте, берег не трескается.

А вот крик наблюдался. Причем очень даже. И был он все ближе.

– А-а-а-а-а-а-а!

Майор смущенно, почти виновато подтянул к себе крючок, оторвал взгляд от поплавка, переступил тяжелыми сапогами, нахмурился, обернулся, и тут…

Бум!

Что-то мягкое, но очень весомое, с разгона, без тормозов, попросту сбило его с ног! Он только успел почувствовать запах трав и теплое, тяжелое тело, врезавшееся ему в грудь.

«Ну вот и порыбачил!» – успел обреченно подумать майор Никитич за пару мгновений до того, как его лицо встретилось с ледяной водной гладью.

Глава 2

Майор выскочил из воды, как кот, которого неожиданно швырнули в корыто с ледяной водой. Вскинулся всем телом вертикально вверх, фыркнул, взмахнул руками, поднимая фонтан брызг.

– Да ты охренела! – выдал он искренне, от души. – Ты кто такая?! Ты! Ты!..

Никитич так же, по-кошачьи, тряс головой, как мокрый дворовый котяра после дождя: вода летела во все стороны. Майор фыркал, шмыгал носом, жмурился и пытался понять, что происходит и кто, собственно, осмелился затолкать его, законно отдыхающего, в родную речку.

Вот только та, что столкнула его в воду, тоже совершенно не понимала, что происходит! Перед ним стояла дамочка в не по сезону тонком халатике с цветочками, босая, растрепанная и… с плетеной корзиной на голове.

Чутье следователя, обостренное годами службы, подсказывало майору, что вряд ли эта корзина выполняет роль авторского головного убора сознательно. Уж слишком обладательница этого дизайнерского аксессуара растерянно мечется глазами, мотает головой и дышит как после стометровки.

Он одним рывком поймал ее за руку – теплую, дрожащую, – притянул к себе, чтобы не шарахалась по берегу, как перепуганная коза, другой рукой сорвал с ее головы дурацкую домашнюю утварь и…

Растерянно замер.

– Ты?.. Марийка? Ты?

Никитич чуть отступил на шаг, чтобы рассмотреть получше, нахмурился, окинул взглядом всю фигуру сверху вниз и обратно и недопустимо долго задержался – чуть сильнее, чем надо, – на распахнутом декольте, которое тактично, но безуспешно пытался прикрыть халат.

Конечно, думал исключительно о том, что женщине холодно, а не о чем-то другом… Ну и анализировал ее внешний вид: «Одежда домашняя, накинута в спешке, обувь отсутствует, волосы растрепаны, взгляд безумный…»

Так, стоп… Надо постараться все же смотреть на лицо, а не… кхм. На лицо-то – точно Марийка!

Женщина вцепилась в его запястья до побелевших фаланг. Лицо казалось растерянным, чересчур бледным, губы предательски дрожали, огромные темные глаза лихорадочно блестели, как у человека, который только что увидел не то домового, не то зимний счет за коммуналку.

– Й-й-й-й-а! Я! – почти не заикаясь, но заметно спотыкаясь на каждом звуке, ответила деревенская красотка. – Только не Марийка… – Она мгновенно приосанилась, подбородок вверх: – Мария я.

– Это ты другим Мария, – майор, несмотря на намокшую одежду, хлюпающую воду в сапогах и стекающие по шее ледяные брызги, широко, по-рыбачьи счастливо улыбнулся. – Мне ты всегда будешь Марийкой, – он легко, словно пушинку, подхватил совсем не субтильную даму за талию, прижал к себе и шагнул подальше от воды, чтобы не усугублять уже разведенную сырость. – Или не узнала? – спросил, хитро прищурившись, усы при этом коварно дернулись.

Ошарашенная деревенская знахарка попросту потеряла дар речи. Мало того что в доме творится черт-те что, кастрюли летают строем, белая гадость по кухне ползает, так еще и такие шикарные мужчины на руках носят! Да еще и без спросу!

Пока она хлопала глазами, как сова днем, крепкий бородатый мужик с неуловимо знакомыми чертами лица наклонился, поднял с травы и рюкзака свою куртку – тяжелую, теплую, по-военному аккуратно сложенную, – накинул ей на плечи и крепко запахнул на груди, прикрыл, как надо. Ну чтоб не замерзла, видимо. И чтоб зрелище, так сказать, не отвлекало от беседы.

– Ну? – посмотрел он на нее насмешливо, с хищным прищуром. – Представь меня без бороды и без седины! И на красном велике «Тисса»!

– Андрей! – еще сильнее округлила свои и без того огромные глаза Марийка. – Андрюха? Соколовский! Ты?!

Голос у нее сорвался на визг радости и ужаса одновременно, а внутри, судя по лицу, прямо сейчас падали в обморок все приличные мысли разом.

– Я, – довольно выпятил грудь мускулистый красавец и улыбнулся той самой, чуть застенчивой, чуть мальчишеской улыбкой, после которой у Марийки не осталось ни малейших сомнений – перед ней ее первая, самая честная детская любовь! Андрейка Соколовский!

Рыбачит тут, значит. Как когда-то в детстве – только вместо зашитых трико одет Соколовский теперь в камуфляж, а открытую мальчишескую улыбку скрывает густая борода.

Рыбачит?

Ах! Так это был он!

Мысли нестройным, но стремительным вихрем пронеслись в очаровательной женской головке. Рыбалка, мерзкая живность на ее кухне и пропавший невесть куда много лет назад жених моментально сложились в общую, очень подозрительную картину и…

– Ах ты… – Марийка замахнулась и с силой ударила мужчину по плечу слишком длинным рукавом его же куртки, так что ткань хлопнула, как половик на веревке. – Значит, это ты?!

Ее глаза сузились в опасные щелочки, губы сжались тонкой полоской, сама она зашипела, как бешеный дикобраз.

– Значит, дома у меня ты…

Майор, почти загнанный назад в воду, моментально вспомнил все свои боевые навыки и приемы рукопашного боя.

Уклонился от удара, мягко ушел вправо, поставил подсечку и…

Закинул строптивую и явно сумасшедшую, но до невозможности притягательную дамочку себе на плечо!

И ему бы, по идее, расстроиться, разозлиться, ну или хотя бы задать виновнице происшествия какие-нибудь строгие, выверенные вопросы!

Но, судя по глупой, счастливой, совершенно не служебной улыбке на лице сурового мужчины, ни одна из этих правильных мыслей в голову ему так и не пришла.

А уловом майор был более чем доволен! Добыча, такая манкая и желанная, считай, сама на руки запрыгнула.

Вот только рыбка его яростно сопротивлялась! Выворачивалась, как уж, визжала как резаная и дергала своими красивыми ногами, норовя зарядить ему коленкой куда-нибудь в чувствительные места.

– Поставь меня! Поставь на место, я сказала! – Марийка извернулась, ухитрилась шлепнуть его по спине кулачком через куртку. – Поставь, где взял! – Удары, конечно, были совершенно безобидные, больше рассерженные, чем боевые, но сыпались на широкие плечи майора один за другим, как град по шиферу.

– Да ты обалдела, что ли? – Никитич, втянув в голову плечи, будто от реальных пуль, присел, аккуратно поставил свою ношу на землю и моментально отпрыгнул в сторону, демонстрируя навыки опытного бойца и инстинкт самосохранения. – Ты чего творишь?! Двадцать лет не виделись – и на тебе!

– Двадцать лет не виделись? – взвизгнула Марийка так, что ближайшие воробьи дружно пересели на соседнее дерево. – А вот то, что у меня там на кухне, это не ты? Любитель-рыболов!

– И не любитель, между прочим! – обиженно шмыгнул носом шикарный мужик. – Профессионал! – надул губы, почти как десятилетний мальчишка, у которого отобрали удочку.

– Значит, точно ты! – прошипела деревенская ведьмочка, сверкая глазами. – Больше некому!

– Точно я что? – Было видно, что майор злится, раздражается, но совершенно не понимает, в чем его обвиняют. Искренне, по-честному не понимает – и от этого злится еще больше.

– На кухне! – всхлипнула Марийка, все еще яростно, но уже с предательскими слезами в голосе. – Я не знаю, что ты сделал с посудой, но вот эта белая мерзость!.. Ну точно же ты! Это же… – рука женщины взметнулась, указывая на удочки, на рюкзак, на приманки. – Это… – она обернулась к реке, к поблескивающей водной глади. – Да елки-палки!..

Марийка дернулась, схватилась за голову обеими руками, покачнулась, будто у нее под ногами вдруг шевельнулся берег.

– Так! – строго рявкнул майор, сгребая собственную куртку, а также даму, которая в нее в данный момент была аккуратно закутана, за ворот, как котенка. – Немедленно успокойся и объясни, что у тебя произошло!

Деревенская барышня замерла, жалобно захлопала длинными ресницами, шмыгнула носом так…

– Ты… – пропищала она тоненько. – Неужели это не ты?

* * *

– По-твоему, я спустя восемнадцать лет приехал в деревню, чтобы сделать вот это?

Они стояли посреди ее кухоньки – в доме, который теперь был ее домом, бабушкиным наследством, – и смотрели на кишащее на полу белое месиво.

Это было похоже на переваренные макароны. На суповую трехминутку, только разбухшую, толстенькую, да еще и… шевелящуюся.

Белая масса жила своей отвратительной жизнью: перекатывалась, лениво, но настойчиво расползалась по кухне, перелезала через порожек и, кажется, уже собиралась в коридор.

И…

О-о-о-ой…

Марийка судорожно сглотнула, повернула к Андрею свое красивое, правда, сейчас слегка зеленое лицо, увидела его обалдевший, но при этом восторженный взгляд и, подавляя очередной приступ тошноты, была вынуждена признать: мысль о том, что во всем виноват он, мягко говоря, была идиотская.

Но признать – одно, а сказать – другое.

– Слушай, ну… – ведьмочка снова сглотнула, резко отвела взгляд от белого ковра, – ну это ж ваши, рыболовецкие, штучки…

– Опарыши, – Соколовский улыбнулся как человек, только что нашедший клад, – оптовая партия! – азартно потер ладони. – Я наберу себе в ведерко?

– Да хоть всех! – взвизгнула Марийка, смахивая слезы.

– Не, всех мне много, – протянул майор расстроенно, – их же даже не заморозить, – выглянул в сенцы, поискал совок или лопату, – но убрать тебе помогу, а то, судя по твоему лицу, тебя сейчас сверху на них вывернет, тогда вообще кухню не отмоешь!

– Как романтично! – язвительно фыркнула деревенская ведьма.

– Ага! – довольно хмыкнул из прихожей майор. – Цени! Эт че? Веник? – он появился в кухне, сжимая охапку можжевеловых веток.

– Поставь! Это для работы! – знахарка выхватила ветки, прижала их к груди и отчего-то покраснела.

– Забавная у тебя работа, – задумчиво протянул Никитич, но дополнительных вопросов задавать не стал.

А Марийка, чтобы не стоять столбом под острым, пытливым взглядом, неловко переступая на цыпочках, прокралась в кладовку.

– На, – протянула Соколовскому совок, веник и ведро. – Такое подойдет? – посмотрела она на друга детства одновременно высокомерно и жалобно.

– Давай! – кивнул тот, забирая ведро. – Дай еще пакетик, я себе наберу! Хорошеньких тебе подкинули! Жирненьких!

– Андрей!

– Че?

– Ты можешь… – Ведьмочка глубоко вздохнула, чтобы подавить приступ тошноты. – Не вдаваться в подробности?

– Че-то ты, – язвительно хохотнул он, – излишне нежная для деревенской жительницы! Или ты тут, как и я? – обернулся. – Наездами?

– Я? – Марийка захлопала глазами. – Нет. Живу. Постоянно! Уже года три…

Переехала Синицына в деревню почти сразу после смерти бабушки. Точнее, после другого, чуть менее трагичного события в ее жизни. Только говорить об этом ей сейчас не хотелось от слова «совсем».

– А ты? – решила сменить тему она.

– А что я? – пожал плечами этот великолепный образец самца рода человеческого. – Я живу в городе, – проговорил, словно нехотя. – Сюда на рыбалку иногда приезжаю, – перевел на женщину взгляд, тоскливо вздохнул, – от суеты отдохнуть.

И деревенская знахарка на этой фразе вдруг виновато покраснела. Человек работает, от суеты в деревенскую тишь сбегает, а тут она со своими криками… Еще и драться полезла… Обвинила его в чем ни попадя.

– Слушай, – Марийка смущенно поежилась, запахивая вязаную шаль на груди, – давай я тебя хоть завтраком накормлю.

– Накормишь, – ухмыльнулся Соколовский, глядя на кучу опарышей, – только после того, как войти туда сможешь!

Деревенская знахарка дернулась, шумно сглотнула, закатила глаза и отчего-то опять позеленела.

А майор Никитич, уже не скрывая своего веселья, присел на корточки, вооружившись совком и веником.

Андрей возился на кухне в доме, в котором не был восемнадцать лет.

Восемнадцать лет.

Восемнадцать долбаных лет он не видел Марийку.

А последние лет восемь, если честно, даже и не вспоминал. Ну если только так, краем сознания. Иногда. Ночами. Исключительно во сне, когда мозг сам себе режиссер и вытаскивает из закромов памяти то, что хозяин категорически запрещает себе помнить.