Читать книгу "Разговор о трауре"

Хармс, Мандельштам, Шаламов, Цветаева – они и другие жертвы бесчеловечного режима теперь, посмертно, вторично объявляются врагами.

Чтó занимало меня все эти годы после развала Советского Союза: почему мы, после такого множества общих страданий и несмотря на нашу общую вину за коммунистическую диктатуру, не проявляем никакой взаимной солидарности, а только отгораживаемся друг от друга и друг друга обвиняем?

«За вашу и нашу свободу!» – когда-то это было девизом русских оппозиционных художников и их коллег в советских республиках и в Восточной Европе.

А теперь?

* * *

Советская цивилизация только что рухнула и, казалось, развалилась на куски, когда Олег и я в 1990 году покинули Россию. (Западный) мир родился заново, повсюду царило ощущение некоего прорыва. К нему, к «западному миру», я причисляю и Россию, и это отнюдь не является комплиментом, как все еще полагают на будто бы освобождающемся от европоцентризма Западе. Послевоенная эпоха, казалось, миновала, и пока еще не просматривалась угроза того, что все это вскоре превратится в очередную предвоенную эпоху. Долго такое состояние не продлилось. Из подававшего блистательные надежды новорожденного выросло невротическое подобие его предков.

29 января

Однажды Рихард Обермайр (он и Олег и я сидели в каком-то венском кафе, кажется, в «Дигласе») сказал, что пожелал бы себе, чтобы по завершении жизни ему еще показали короткие финальные титры, где объяснялось бы, какой смысл это все имело.

* * *

Люди пытаются угадать, чтó отличает их от животных. Чувство юмора? Представление о будущем? Способность вступать в симбиоз с техникой?

Еще не сумев ответить на этот вопрос, мы уже стоим перед новым: чем мы отличаемся от машин?

Может, способностью переживать траур?

Будет ли трансгуманистический человек будущего гадать, чтó отличает его от нас? Может, он скажет: «Homo Sapiens был жестоким и мог, видя страдания других, спокойно продолжать свою повседневную жизнь». Или он скажет: «Homo Sapiens смехотворно и изнурительно заботился о себе подобных, вместо того чтобы сконцентрироваться на собственном развитии».

Что станет решающим фактором, определяющим, в какую сторону он, трансгуманистический человек, будет развиваться, то есть – мы будем развиваться?

Траур – это вопрос, поставленный перед непостижимостью смерти и за ее пределы. «Как больное животное ест определенную травку», так же и я читаю определенные книги, которые не дают никаких ответов, а лишь вновь и вновь формулируют этот вопрос: Эмманюэль Левинас, Николай Федоров, Элиас Канетти и другие, отдельные голоса отдельных людей. Тогда как «снаружи» люди опять усиленно разделяются по принципу принадлежности к той или иной группе. Мне хочется заткнуть уши, когда я слышу обозначения национальностей: русские, китайцы, немцы, европейцы, американцы… История на тридцать лет взяла паузу, и можно было играть с национальностями и предрассудками. Это был постмодернизм. Но и постмодернизм миновал. Поборники постгуманистических киборг-концепций, присваивающие идеи Тейяра де Шардена без упоминания его имени, часто проявляют склонность к агрессии и к разграничениям внутри человечества, пока что остающегося (просто, не пост-) гуманистическим.

С точки зрения Тейяра де Шардена, любая война представляется аутоимунной атакой.

Война в Украине опять вдвинула атомную бомбу в фокус коллективного сознания и снова актуализировала кое-какие идеи из запасов XX столетия.

То, что мы, если воспользоваться выражением Гюнтера Андерса, «устарелые люди» – далеко отставшие в способности осознания произведенной нами же техники, – говорит в пользу тезиса Тейяра де Шардена, что нам следовало бы не отделять, как прежде, «естественное» от «искусственного», а рассматривать технику во взаимосвязи «с трансформациями животного мира, приведшими к появлению крыльев или плавников». Птица, в конце концов, тоже не знает, как ее крылья функционируют; и, возможно, первая ящерица, у которой отросли крылья, чувствовала себя в той же мере зависимой от неведомой дьявольской силы, что и какой-нибудь сегодняшний немолодой человек (например, я), который, путаясь между разными мобильными приложениями и интерфейсами, отчаянно пытается оплатить через онлайн-банк театральный билет.

«Создание настоящей нервной системы человечества; выработка общего сознания» – такое соединение человека и техники Тейяр де Шарден предсказывал еще в 1920-е годы. Сейчас это происходит. Парадокс в дигитализированном ландшафте: стирание границы между индивидом и миром (как и между субъектом и объектом) приводит не только к расширению, но и к сужению перспективы. Возникают определенные шаблоны, уклониться от которых чудовищно трудно, поскольку они представляют собой особого рода мягкую, незаметную инвазию.

Амбивалентность прогресса: возможно, атомная энергия несовместима с человечеством, состоящим из «устарелых людей». Риски непредсказуемы, то есть нельзя просчитать, когда и в каком уголке мира какой-нибудь сумасшедший получит доступ к «красной кнопке». Если человек как биологический вид не дорос до своей же технологии – то, может, спасением был бы всеобщий интерфейс, в котором все связаны со всеми? Исключает ли это наличие индивидуальностей – уже другой интересный вопрос (дигитальную сеть можно себе представить как некое мистическое пространство или как буддийскую Пустоту, где «я» будет одновременно «снято» и сохранено в своей освобожденной сущности).

Будет ли симбиотическое существо человек-машина знать, что такое траур по умершим (сломавшимся? утилизованным?)? Или он будет знать только самого себя и в опьянении самооптимизации создавать новые образцы несвободы и несправедливости, которые будут такими же, как и прежде, только еще более интенсивными благодаря новым техническим возможностям?

«Растения, животные, да и все живые существа в их совокупности цепляются за свою экзистенцию. <…> И потом внезапно в сфере человеческой натуры – возможное появление онтологической абсурдности: забота о Другом одерживает победу над заботой о себе самом» – сможет ли постгуманистическое существо остановиться и задуматься перед этими словами Левинаса?

Ощущает ли себя искусственный интеллект, «который мы пробуждаем к мышлению», таким же, как мы, запуганным, объятым ужасом и потерянным? Он ведь представляет собой продолжение нашего сознания, так же как мы – продолжение сознания ящерицы.

«Равенство есть первый шаг к справедливости. Кто может жаловаться на то, что он обречен, если все другие тоже обречены?» – писал о смерти Монтень. А что, если не все? Сегодня необходимость принимать смерть как данность все чаще ставится под вопрос, поскольку прогресс все увереннее обещает преодоление смерти. Станет ли бессмертие новым фактором неравенства и атрибутом роскоши? И даже если отвлечься от этого: что будет с уже умершими? Вместе с Федоровым и Канетти зададимся вопросом: разве это не чудовищная несправедливость – что обретение людьми бессмертия их уже не затронет?

30 января

Монтень объясняет, что книги – лучшие спутники, чем друзья и возлюбленные, потому что они ничего не требуют, а просто присутствуют рядом, их можно читать или не читать, и они не возмущаются, когда мы ими пренебрегаем.

1982/83(?). Мы путешествовали по Эстонии автостопом (что для меня было совершенно обычным делом, а для Олега – авантюрой, в которую он пустился только ради меня, как, впрочем, и я ради него отказалась от большей части своих хипповских привычек) и на обратном пути посетили маленькую колонию ленинградских переводчиков, с которыми мы были дружны и которые летом обычно все вместе жили в одной и той же деревне. Мы переночевали в палатке на берегу Балтийского моря; среди ночи эстонские пограничники стали светить нам в лицо фонариками (тогда, конечно, не из-за границы с Россией, а потому, что Балтика в том месте ведет к Финляндии и Швеции). Они нас разбудили, но мы не пробудили их интерес. За завтраком на деревянной террасе продолжились разговоры, начатые накануне за ужином. Жена одного поэта сказала, что сейчас нехорошее время для поэзии – стихи едва ли кто-то читает, они едва ли пользуются спросом. Когда позже другой поэт провожал нас до автобана, он ядовито заметил: «Ну да, его стихи едва ли пользуются спросом, поэтому ей кажется, что поэзия вообще утратила свое значение». Какой-то грузовик довез нас до моста в пограничном городе Нарва. На одном берегу реки (которая тоже называется Нарвой) стоит средневековая эстонская крепость. На другом, в теперь уже российском Ивангороде, – русская. Провинциальные книжные магазины тогда были овеяны легендами. Мы тоже попытали счастья в одном из ивангородских книжных и нашли Федорова в зеленой обложке, которого в городе бóльших размеров никогда не сумели бы купить (и это при тираже в 50 000 экземпляров!). Уже сам факт, что эта книга опубликована, был сенсацией, что можно сказать о большинстве книг той же серии, называвшейся «Философское наследие». На нашей книжной полке во Франкфурте помимо Федорова стоит еще несколько таких книг: Диоген Лаэртский (светло-коричневый, тираж 100 000), Платон (горчичного цвета, тираж 100 000), Николай Кузанский (терракотовый, тираж 150 000), Фрэнсис Бэкон (бордовый, тираж 80 000), Ламетри (темно-коричневый, тираж 70 000).

Поразительно, что атеистическое Советское государство удостоило материалиста и вольнодумца Ламетри тиража более чем вдвое меньшего, нежели тот, что был предусмотрен для теолога и мистика Николая Кузанского.

30 января 2022

Левинас: «Вырвать бытие у забвения»

Музеи собирают вещи, которые не имеют никакого практического значения. Великолепная бессмысленность. Для Федорова такие вещи – это совесть человечества, солидарность с умершими, преодоление эгоизма направленного вперед взгляда.

Музеи и библиотеки родственны кладбищам. Одно из обозначений кладбища на иврите – «дом жизни» (бет-ха-хаим). Можно ли это понять как «вырвать бытие у забвения»?

Обсуждая мой роман «Ловушка для ангелов», один рецензент усмотрел в заботе Каспара Вайдеггера о том, чтó после его смерти станет с его библиотекой, проявление свойственного ему тщеславия. Книги – пасынки нынешнего времени; или, скорее, его старые бедные родственники.

Станут ли наши книги тем последним неандертальцем из романа Уильяма Голдинга, чей язык в одночасье стал мертвым языком? Тетрадка, которую вдова поэта и прозаика Константина Вагинова (1899–1934) напечатала на пишущей машинке и сделала для нее переплет из бархатной бумаги. Это его последняя, не опубликованная при жизни книга, которая смогла увидеть свет только после развала Советского Союза. Вдова Вагинова работала в библиотеке ленинградского Союза писателей, в бывшем дворце графа Шереметева, чей девиз можно прочитать над входом: Deus conservat omnia («Бог сохраняет всё»), и подарила эти ею перепечатанные и переплетенные экземпляры последней книги близким людям (сохранила это произведение своего мужа – как заместительница Бога). Нашу тетрадку мы получили от переводчицы Эльги Линецкой (1909–1997). Олег однажды написал о ней: «В темноте и слякоти бесконечной советской зимы… <…>…она была сухой и светлой голубкой из солнечного леса „мировой культуры“». Ее последней работой был новый перевод Блеза Паскаля. Архиепископ Парижа Жан-Мари кардинал Люстиже посетил ее в Ленинграде и привез ей плеядовское издание Паскаля; черные автомобили службы госбезопасности, которые сопровождали его, ждали снаружи, пока Эльга Линецкая и он пили чай и беседовали о Паскале. После смерти ее мужа, который чувствовал свое сродство с Олегом как библиофил с библиофилом, она подарила нам книги Вагинова из его библиотеки, среди них и эту. Эгоистичен ли вопрос, что станет с этой тетрадкой, переплетенной в светло-серую бархатную бумагу?

Так же и с другими книгами:

Когда Институт славистики во Франкфурте-на-Майне был закрыт и его библиотека ликвидирована, мы смогли «усыновить» (как неаполитанцы «усыновляют» осиротевшие черепа) некоторые из приготовленных на выброс книг. Покинутая и обреченная на смерть библиотека напоминала неаполитанское кладбище Фонтанелле: очень высокая, с выставленными ряд за рядом смертными останками земных трудов. Мы знали, что наша квартира решительно мала даже для книг, которые мы уже имеем. Но там были, к примеру, тетради альманаха «Русские пропилеи», издававшегося литературоведом и философом Михаилом Гершензоном (1869–1925), первый выпуск (1915) – с его рукописной дарственной надписью поэтессе русского модерна Аделаиде Герцык (1872–1925).

Поэтическая серия: маленькие тетрадки (каждая – с фотографией поэта на белом фоне), которые некогда проделали путь из Петербурга во Франкфурт и теперь стопкой лежат передо мной:

Тадеуш Ружевич (1921–2014, родился в том же году, что и мой отец, но прожил на 26 лет дольше);

Ярослав Ивашкевич (1894–1980);

Юлиан Тувим (1894–1953, родился в том же году, что и Ярослав Ивашкевич. Прожил на 27 лет меньше);

Эзра Паунд (1885–1972);

Мигель де Унамуно (1864–1936);

Витезслав Незвал (1900–1958);

Тудор Аргези (1880–1967);

Леопольд Седар Сенгор (1906–2001);

Рабиндранат Тагор (1861–1941);

Назым Хикмет (1902–1963);

Нурдаль Григ (1902–1943);

Хулио Кортасар (1914–1984), с рукописной дарственной надписью переводчика Виктора Андреева;

Пьер Паоло Пазолини (1922–1975);

Эл Парди (1918–2000);

Райнер Мария Рильке (1875–1926);

Дилан Томас (1914–1953, родился в том же году, что и Хулио Кортасар. Прожил на 31 год меньше);

Эрих Фрид (1921–1988, даты жизни как у моего отца);

Ангелос Сикелианос (1884–1951);

Лоуренс Ферлингетти (1919; жив, по данным на декабрь 2020-го; (умер в феврале 2021-го));

Роберт Фрост (1874–1963);

Уильям Карлос Уильямс (1883–1963, умер в том же году, что и Роберт Фрост, прожил на девять лет меньше);

не из этой серии, но в том же формате: Константы Ильдефонс Галчинский (1905–1953, умер в том же году, что и Дилан Томас, прожил на девять лет дольше);

Поль Клодель (1868–1955);

Леопольд Стафф (1878–1957).

Как если бы я была кладбищенским фланером, который сравнивает даты жизни (одни из этих дат с другими, из того же списка; с датами жизни тех, кто умер лично у него) с собственной датой рождения. Некоторые авторы еще были живы, когда выходили эти книги. Присутствие здесь очень многих польских поэтов свидетельствует о моде на все польское в позднем Советском Союзе.

31 января

В поезде. На пути в Нюрнберг/Линц. Идет снег.

Раньше тоже казалось странным ехать куда-то без Олега. Я звонила ему. Он звонил мне. Эти само собой разумеющиеся звонки с дороги, которые еще пару десятилетий назад были непредставимыми… Сможем ли мы когда-нибудь «говорить по телефону» с умершими (в федоровском смысле, благодаря достижениям прогресса)?

Все, чего человечество хочет, – оно получает. Осуществление мечты о полете (ковер-самолет), возможность увидеть то, что прямо сейчас происходит на другом конце мира (волшебный кристалл), задержку старения (молодильный источник); может, удастся достичь и бессмертия – однако уже-умершие останутся там, где они пребывают. Канетти прав: «Оплакивание умерших нацелено на то, чтобы оживить их, в этом его страсть. Оплакивание должно длиться до тех пор, пока это не удастся. Но оно слишком рано сходит на нет: из-за нехватки страстности». Чувствует ли пребывающий в трауре, когда из вежливости отвечает: «Все хорошо», – что не справился со своей подлинной задачей, вернуть Эвридику? (Я – да.)

Что заговаривает с нами из такого отсутствия нашей жизни?

1 февраля

8 февраля

Многие авторы книг о трауре избегают называния своих умерших по имени, пишут «она» или «он», иногда «ты» либо только начальную букву имени (бывает, что и выдуманную). Возможно, никто из них на самом деле не верит, что умершие мертвы, и потому они не называют умерших именами, которые те носили при жизни.

9 февраля

Возможно, траур – самое интимное, что только есть в мире.

Я спрашиваю себя, сумел бы Олег, доведись мне умереть первой, написать хоть слово об этом.

Он был гораздо более открытым, чем я. Когда продавщицы спрашивали меня, как я готовлю кофе, чтобы добиться правильной степени помола, я находила такой вопрос нетактичным и пыталась отвечать уклончиво.

И вот теперь я говорю о том, о чем следует молчать. Границы моего траура означают границы моего мира.

Предполагаю, что Олег не сумел бы написать ни слова о своем трауре.

Но чтó мы можем сказать о других – так, чтобы это не было фальсификацией? Граница между людьми точно так же намертво нерушима, как граница между жизнью и смертью. Мы все играем в теннис с самими собой.

Я читаю читательские отзывы на «Journal de deuil» Ролана Барта и «Уровни жизни» Джулиана Барнса. Есть люди, которые не понимают, чтó уж такого интересного может быть в том, что Барт печалится о своей матери, прожившей восемьдесят с чем-то лет; или полагают, что траур Барнса по умершей жене должен был бы остаться его частным делом.

Наша совместная жизнь длилась тридцать семь лет. Олег умер в пятьдесят восемь. Мне тогда было пятьдесят шесть. Если смотреть извне, это отнюдь не какая-то исключительная ситуация. Если смотреть изнутри – исключительная, даже если какой-то паре выпало пятьдесят или сколь угодно больше лет совместной жизни, даже если у Ролана Барта умерла его 84-летняя мать.

10 февраля

Я выбираю фотографии из нашего архива, чтобы послать их в русское издательство Олега: во-первых, для двухтомного «Собрания стихотворений» и, во-вторых, – чтобы они хранились в архиве издательства. Чувство ответственности за наш архив, опасение, что я плохой хранитель для доверенных мне фрагментов (былого?) бытия («Вырвать бытие у забвения»). Фотография: черноморское побережье в Абхазии, Гантиади; Олег и я – молодые и, если не считать купальных костюмов, обнаженные, с черно-бело-сверкающими ногами, руками, спинами, животами, боками, волосами, зубами. Я мгновение колеблюсь, задумываюсь, потом присовокупляю ее ко всему прочему. Эти фотографии – не моя собственность; они принадлежат времени, которое я, к сожалению, должна представлять перед другими (замещая моего умершего и некоторых других умерших).

Странное удвоение. Жизнь в русском языке и в немецком языке была и есть одновременное присутствие в двух разных измерениях, которые хотя знают друг о друге и друг с другом коммуницируют, но в некоторых областях отделены друг от друга непроницаемой стеной. А теперь: жизнь, которую я продолжаю проживать без Олега, и другая жизнь, которая уже стала предметом архивирования и комментирования. Получилось ли из двух измерений четыре?

12 февраля

К. С. Льюис: после смерти одного друга у него, по его словам, было чувство уверенности, что тот продолжает жить. Когда же умерла его жена, он напрасно умолял Бога, чтобы Он даровал ему хотя бы «одну сотую той же убежденности». Льюис тем не менее позже ощутил близость своей жены, но на сей раз не мог положиться на это чувство.

Предположительно, именно предельная откровенность его самонаблюдений была причиной того, что он опубликовал книгу «A Grief Observed» под вымышленным именем. Его друзья, ничего не подозревая, подарили ему эту книгу; она могла бы его утешить, думали они.

К. С. Льюис предполагает, что такая разлука мучительна для обеих сторон.

13 февраля

Когда речь идет о самых важных вещах, люди не знают наверняка, говорят ли (и думают ли) они метафорически.

14 февраля

«Отпустить».

Мне кажется странным распространенное мнение, что умершие, дескать, хотели бы, чтобы мы освободились от своего траура.

Порадовало бы нас известие, что наши умершие совсем не тоскуют по нам? Вот то-то и оно.

Снова и снова – высказывания в том духе, что умершим надо предоставить свободу («отпустить»).

Патти Смит в фильме «Dream of Life» рассказывает, как Аллен Гинзберг по телефону выразил ей соболезнование в связи со смертью ее мужа Фреда «Соника» Смита: «Let go of the spirit of the departed and continue your lifeʼs celebration» («Отпусти дух покойного и продолжай праздник жизни»).

Джоан Дидион: «Я знаю, зачем мы пытаемся удержать умерших живыми: мы пытаемся удержать их живыми, чтобы удержать их подле себя. Я также знаю: чтобы продолжить собственную жизнь [буквально: если мы сами хотим жить], нам придется однажды отпустить умерших, позволить им уйти, оставить их смерти. Отпустить, чтобы умерший превратился в фотографию на столе».

Но почему? Куда нужно их отпустить? И – главное – чтó значит «если мы сами хотим жить» и «продолжать праздник жизни»?

Моя жизнь не испытывает потребности отделиться от моего траура. Что за жизнь была бы теперь – без Олега и без траура? Что за унылая мнимая жизнь.

Возможно, умершие (кем бы они ни были и даже если их не существует) – такие же разные, как и живые. Некоторые хотят, чтобы мы их «отпустили», некоторые – нет. Олег (неважно, чем или кем он сейчас является или не является) не может хотеть, чтобы я его «отпустила».

Барнс, который исключает любое «по ту сторону сущности», признает продолжение жизни умерших в нашем сознании: он размышляет о «способности продолжать жить так, чтобы она [умершая] была тобою довольна (хотя это скользкий момент: здесь скорбящий может решить, что у него развязаны руки)». Развязаны руки – для чего? И кто подтолкнет его к такому решению?

Может ли человек повлиять на то, «отпустит» он своих умерших или не «отпустит»? Смерть вправе разлучать, но не обязана это делать. Взаимоотношения между живыми и умершими могут быть такими же разными, какими они бывают между живыми (и между умершими?). Когда человек, прежде живший взаимной любовью, остается один, есть ли это все еще любовь между ними двумя? Или она становится границей между посю– и потусторонностью? Моя любовь или наша любовь? Как ее правильно называть?

16 февраля

Одна из многих несостыковок так называемой действительности, одна из неточностей речи: «невыносимая боль». Человек жив и, значит, выносит такое. Возможно, точно так же обстоит дело и с другим человеком, мертвым.

Барт: «Меня вновь и вновь удивляет (болезненно), что я – в конце концов – могу жить со своим горем».

17 февраля

Бессмысленность как смысл: поскольку никакого смысла обнаружить не удается, можно расслабиться и спокойно искать смысл, прекрасно зная, что поиски безнадежны.

18 февраля

Есть одна запись Юрия Олеши (1899–1960), раннесоветского писателя, который после блистательного дебюта из-за своей несовместимости с советской эстетикой писал только разрозненные заметки, позже опубликованные под заголовком «Ни дня без строчки»: потребность снова стать молодым указывает на сохраняющуюся возможность снова стать молодым. Он чувствует в своем теле эту возможность: чтобы мускулы опять стали гибкими, а волосы вновь обрели прежние густоту и цвет.

Пребывающие в трауре чувствуют в самой потребности снова увидеть своих умерших – возможность этого.

Пребывающий в трауре чувствует присутствие своего умершего.

Человек с ампутированной ногой или ампутированной рукой чувствует свою ногу или руку и вновь и вновь убеждается в том, что это самообман.

Влюбленный, который не может поверить, что объект его любви к нему равнодушен, а в экстремальном случае даже помешавшийся на своей любви, чувствует душевную связь с тем, кого он любит (объектом такого рода любви может быть и знаменитый певец/актер/политик).

Фрейд называет это «галлюцинаторным психозом, воплощающим желание», но это опять-таки ничего не объясняет, поскольку обман чувств тоже является фактом действительности и может быть истолкован по-разному.

18 февраля 2022

Мистик сказал бы: «Олеша снова получит свои локоны, мускулы и зубы, только в другой форме, о которой он, правда, не имеет никакого представления, но которую предчувствует. Мы все получим встречу с теми, кто у нас умер; инвалид получит свою руку или ногу; одержимый любовным безумием обретет взаимность – все это в форме, о которой мы не имеем никакого представления, но которую предчувствуем».

Поборник трансгуманизма сразу знал бы ответ касательно мускулов/локонов/зубов/частей тела. Федоров и Тейяр де Шарден (с его эсхатологически-научной «точкой Омега») знали бы, что могут пообещать нам воссоединение с нашими умершими.

Ролан Барт:

«Тотальное присутствие

абсолютное

невесомое

плотность, не тяжесть»

Исследователь мозга сказал бы: «Все это самообман», – что и подтвердил бы данными своих измерений (однако измерения волн и активностей мозга доказывают лишь то, что мозг о наличии таких волн и активностей свидетельствует).

Философ сказал бы: «Такая постановка вопроса хотя и возможна, однако ответ на него лежит вне сферы постижимого средствами разума».

Современный западный интеллектуал стоически принимает факты как они есть.

Симона де Бовуар о смерти Сартра: «Его смерть разлучает нас. Моя не соединит нас снова».

Джулиан Барнс: «Я не верю, что мы встретимся вновь. Мне ее больше не видеть, не касаться, не обнимать, не слушать, не смешить. <…> Не верю и в то, что мы соединимся в какой-либо нематериальной форме».

Ролан Барт наблюдает за ласточками в небе, сожалея о том, что не верит в души, «в бессмертие душ!»

Дениз Райли в книге «Time Lived, Without Its Flow» о своей жизни после смерти сына: «Я лишь надеюсь, когда буду умирать, в галлюцинациях увидеть, что он – рядом».

Сьюзан Хоу пишет в эссе, посвященном памяти мужа («Приближение исчезновения»): «Может, существует какой-то еще не понятый способ возвращения к людям, которых мы любили и потеряли. Я должна уметь принимать это во внимание как некую возможность, даже если не верю в нее».

А я? Не знаю.

Никто, если он не обделен разумом, не поверит, что мы снова встретим наших умерших. С другой стороны, никто, если он не обделен разумом, не может поверить, что разлука с ними – окончательная.

19 февраля

Это случилось настолько «посреди жизни», что наша жизнь по инерции продолжается.

24 февраля

После смерти Олега я некоторое время вела «Дневник благодарности», чтобы не стать «человеконенавистником и богоненавистником». Каждый вечер я заносила в рубрику «2» имена людей, по отношению к которым я на протяжении этого дня чувствовала благодарность, а в рубрику «1» – то, за что я благодарна Олегу; возможно, в надежде добраться до воспоминаний, которые были (и остаются) заблокированными.

25 февраля

Сон: я иду с кем-то по городу; я звоню Олегу (который остался дома) и говорю, что мы сейчас придем. Он рад. Я рада.

28 февраля

В Петербурге, перед захоронением: я стояла перед Дворцом бракосочетаний, потому что он относился к какому-то административному ведомству, где мы должны были получить свидетельство о смерти прадеда Олега – документ, который требовали на кладбище. Я видела нарядные пары новобрачных и думала, что я против брака. Потому что каждый нераспавшийся брак (за редкими исключениями, когда оба супруга умирают одновременно) заканчивается этим адом (некоторые распавшиеся браки – тоже). Слово «ад» прилипает к пребывающим в трауре из-за ассоциации с Орфеем, который спускался в ад. Да и подходит им.

Спрашивают ли себя души после смерти, не лучше ли было бы вообще не иметь прожитой жизни (которую они в свое время в любом случае получили не потому, что хотели этого. Или? Мы ведь не знаем, чтó было до рождения)?

Правда, это не играет никакой роли – что мы с Олегом когда-то заключили брак, не во Дворце бракосочетаний, а в каком-то районном загсе, оба в джинсах и с двухгодовалым Даней («как свидетелем бракосочетания», сказала несколько шокированная чиновница). Шел 1990 год, жизнь стала очень нестабильной, никто не знал, чтó теперь будет, и мы подумали, что в такие времена История (государство, обстоятельства) может отнять у людей права друг на друга. Так что Дворец бракосочетаний не виноват.

8 марта

Папка, которую мне пришлось завести после смерти Олега и которая поначалу предназначалась главным образом для бюрократических дел, а теперь предназначена для дел литературных, озаглавлена TO DO.

Наблюдение в духе Елены Шварц: TO DO: TOD – O. Да, Лена?

15 марта

Прах бытия остается на ногах ничто (Левинас). Но и ничто остается на ногах бытия.

24 марта

Работа с наследием Олега не отличается от того, как мы с ним жили: каждый – удерживая в сознании работу другого. Теперь это – как плавать без воды.

24 марта 2022

Память об Олеге и мой траур связаны между собой мало (возможно, вообще никак). Тот Олег, который, когда я умру, исчезнет из нашего мира, – другой, нежели поэт Олег Юрьев, который, независимо от меня, будет продолжать жить. Я увидела в фейсбуке[1]1
  Социальная сеть, запрещенная на территории РФ.


[Закрыть] фотографию: молодые поэты на еврейском кладбище в Петербурге стоят вокруг могилы Олега и читают его стихи. Это еще одна причина, почему было правильно привезти его пепел в Петербург.

Я только что прочитала интервью с одним из лучших русских поэтов нового поколения, Василием Бородиным, в котором он говорит: «Был поэт, которому я поверил – и поверил навсегда, потому что и по стихам, и по всему сразу показалось и подтвердилось, что это живой человек: это был Олег Юрьев. Было при этом понятно, что я ничего не смогу у него перенять и не будет этого позорища эпигонства и преодоления; сейчас я его, как и во все старые годы, перечитываю все время, и „мое понимание“ все растет и растет – именно в его-собственную сторону, в сторону ничью-больше. Когда, очень устав за день, иду домой, то в голове шевелятся его стихи, запомнившиеся наизусть сами собой».

(10.06.2021. Вчера в Москве умер, в тридцать восемь лет, Василий Бородин. Он был ange maudit: на обочине жизни, без средств, сильно пьющий, он пел на московских улицах, продавал свои рисунки, находил случайные заработки (картина, которая сложилась у нас по его редким письмам), был кротким и дружелюбным. Когда мы в 2017-м попытались пригласить его в Германию, на поэтический фестиваль, он написал, что не может приехать, потому что не имеет заграничного паспорта. Нельзя сказать, что при жизни его недооценивали. Все знали, что он большой поэт. Однако только сейчас литературное сообщество начинает по-настоящему заботиться о созданных им произведениях, потому что судьба, которая отмечает таких поэтов, уже не может этому помешать. Смерть освобождает человека от его судьбы. Иногда.)

26 марта

Канетти: «Следовало бы очень следить за тем, чтобы человек не запирался со своим умершим <…>. Человек должен, не становясь навязчивым, рассказывать о нем людям, а не искажать его образ посредством изоляции».

Кто-то знакомит меня со своими друзьями (в довольно большой компании, каких я со времени смерти Олега стараюсь избегать), говорит, что мой муж умер, но имени Олега не называет, как будто это не имеет значения.

Опасается ли он, что испортит царящую здесь атмосферу упоминанием имени умершего друга? Примешиваются ли к этому архаические страхи, боится ли он, что названный по имени умерший вдруг явится и кого-то укусит?