Читать книгу "Сорока"

Ольга Пустошинская
Сорока

Пролог

В лесу, в нескольких вёрстах от села, стояла возле озера одинокая охотничья избушка. Говорили, что построил её когда-то богатый помещик, страстный охотник. Пожалуй, не врали, потому что местные мужики таких изб не рубили. Домик был как с картинки, с жилым чердаком и круглым окошком под крышей. На коньке сидела деревянная резная утка с распластанными крыльями, будто живая. Рядом с избой ветшал не то сарай, не то хлев с оторванной дверью. Кое-кто из сельских мужиков заверял, что это псарня, глядите, мол, нары в два яруса – для собак. Бабы ахали: «Батюшки! Кобелям хоромы строят! Нешто им конуры не хватает?»

Прежде у озера видели старого барина с ружьём, в сопровождении дворового мужика и собаки. Гремели выстрелы, подбитые утки тяжело шлёпались в воду. Собака, такая умница, подплывала и приносила подранков хозяину.

Окрест всегда родилось много земляники и грибов, особенно рыжиков. Сельская ребятня с туесками и глиняными кринками рассыпалась по лесу, обрывала ягоду, аукалась. Иные парнишки, наевшись до отвала земляники, бросали пустые туески и во все лопатки бежали к озеру, накупаться вволю и набрызгаться. Визг и шум тогда слышались даже в селе.

Диковинная избушка притягивала ребят. Внутрь они попасть не могли: на двери висел большой чёрный замок. Его пробовали открыть или сбить – не получалось. Детвора умирала от любопытства. По счастью, в окнах было вставлено настоящее стекло, должно быть дорогое, выписанное помещиком из Питера, прозрачное, как первый ледок. Через него удавалось разглядеть печку, крепкую лестницу с перильцами, ведущую на чердак, длинную скамью со столом и свечной огарок на подоконнике.

Уже не видела детвора хозяина, не слышала лая собак и стрельбы из ружья по уткам. Состарился барин, позабыл про охоту. А может быть, даже умер в городе, куда отправлялся с холодами.

Летом избушку заливало дождями, зимой заносило снегом по самую крышу, и никто до неё не мог добраться. Какой-то злодей позарился на деревянную утку, снял и унёс её. Так и развалился бы дом без заботливой хозяйской руки, но неожиданно поселилась в нём пришлая баба по имени Агафья.

Никто не знал, купила она у наследников избу или заняла её самовольно. Так и стали звать – заимка. Любопытствовать не осмеливались: уж больно неприветливой казалась Агафья. Зыркнет глазищами, и всякая охота спрашивать пропадала, жутко делалось от её недоброго взгляда.

В село она выбиралась изредка. Придёт в лавку, купит крупу, соль – и тут же уходит к себе на заимку. Языком с бабами не молола, и те сразу затихали, когда замечали Агафью. Чудная бабёнка! Ни платок, ни волосник не носит, появляется на людях с непокрытой головой. Знать, ведьма! А волосы богатые у неё, не волосы – конская грива. Подбородок вверх задерёт, по сторонам не смотрит, ни с кем первой не здоровается.

Бабёнки, завидев друг друга у реки с корзинами белья, останавливались и перемывали Агафье косточки.

– Плотник крылечко ей ладил, бает, масло скоромное она в пост ела. Образов в избе нет, крестным знамением себя не осеняет.

– Да и в церкву не ходит.

– Ой, бабоньки, что же будет? А ну как она мор на скотину нашлёт? То-то я вижу, моя Пеструха молока давать меньше стала.

– Не посмеет пакостить. А то ить красного петуха пустим.

Новая хозяйка обживала заимку. Наняла мужиков, и те переделали псарню в хлев, сгоношили курятник, прохудившуюся крышу покрыли соломой. Печник по-новому переложил дымящую печь.

Стали поговаривать, что Агафья хорошо на картах гадает, всё-всё рассказывает и о прожитом, и о том, чего ещё не случилось, однако обязательно произойдёт. Бабы ругали ведьму на все корки, уверяли, что она с нечистой силой на короткой ноге, а сами тайком бегали на заимку, когда прижимало, крестясь дорогой и раскаянно шепча: «Господи, прости меня, грешницу!»

Глава 1

Сорока кружила над избой, присаживалась то на печную трубу, то на гребень крыши. Спорхнула во двор и зацепилась лапками за перевёрнутый вверх дном глиняный горшок на частоколе.

– Вот проклятушшая, сызнова прилетела! – намахнулась мать перепачканными в навозе вилами и добавила с горечью: – Ну всё, Кланька, убыток нам будет.

Кланька поставила наземь ведро с пойлом для коровы и заинтересовалась:

– Отчего убыток, мамань?

– А оттого, примета есть. Сулит убытки, ежели сорока на дворе сядет. Пшла, пшла, говорю!

Маманя не успокоилась, пока не прогнала птицу, и после всё вздыхала: «Экая тварь! Принесла нелёгкая…» Кланька же сороку считала красивой. Ишь ты, форсунья, будто в белом запоне11
  Запон – передник.


[Закрыть] с нагрудником щеголяет.

– Она красивая, мамань.

– Не-ет, дьявольская птица, – покачала головой мать, – старухи бают – ведьмы в сорок оборачиваются. Верхняя половина тулова у них птицей летает, а нижняя, с ногами, в подполе под корытом лежит.

Кланька недоверчиво улыбнулась. Обернуться ведьме сорокой – это куда ни шло, всякие чудеса на белом свете случаются, но, чтобы ноги с мягким местом под корытом прятались – неправда, бабкины сказки. Не может ведьма пополам разделиться и живой остаться.

Мать заметила кого-то на улице, охнула и пробормотала:

– Ну вот, накаркала, ведьма ташшится. Токо помяни…

По изъезженной телегами дороге шла простоволосая баба. Жёлтый шёлковый платок сбился на затылок и открывал голову с толстой чёрной косой. Это была Агафья.

Она приостановилась, увидев во дворе мать и Кланьку, поздоровалась и сказала:

– Продай мне кринку сметаны, хозяйка. Коза у меня котная, молока не даёт.

Говорила тётка Агафья так, будто оказывала услугу своей просьбой. Глядите, мол, снизошла я, так и быть, куплю у вас сметану. Кланька смотрела на неё со страхом и восхищением. Экая баба, ни перед кем головы не гнёт. Гордая, видать, и богатая.

Лицо у матери сделалось каменным, только губы подрагивали.

– Слазь-ка, дочка, в погреб, возьми кринку на полочке, там увидишь, – деревянно произнесла она.

Кланька стремглав убежала. Спустилась в погреб, где стояла могильная тишина и свисали с углов тенёта, схватила тяжёленькую кринку и быстро вернулась во двор.

– Вот, мамань, держи.

Агафья расплатилась, взялась за калитку и всё же не ушла, отчего-то медлила, выжидала. Скользнула взглядом по Кланьке.

– Подсобница мне в хозяйстве требуется, коза скоро окотится. За скотиной надо ходить, в доме прибирать и стряпать. Я платить буду, не поскуплюсь.

Маманя тем же деревянным голосом ответила, что никак не может подсоблять, работы и по дому, и во дворе, в поле выше головы.

Агафья усмехнулась и посмотрела на Кланьку:

– А я не тебя, я дочку твою в работницы зову.

– Что ты, что ты! – замахала руками мамка. – Нельзя ей, она замуж скоро выходит!

Кланька аж поперхнулась. «Замуж выходит»! Да кто же её сосватал? Неужто Гришка Балакирев?

Когда Агафья ушла, обычно нешумливая мать забранилась.

– Вот ведьма, бесстыдница! Выдумала тоже – работницу ей! Никак ворожить наладилась, раскосмаченная ходит. Ой, не зря сорока прилетала, жди беды! – заблажила она и напустилась на Кланьку: – А ты чего уставилась на страмоту, пошто глаза не отвела?

– Я не глядела… Мамань, а правда замуж? Кто посватал? Если Гришка Балакирев, то я согласная.

– Тебя никто спрашивать не станет, согласная ты али нет. Как родители решат, так и будет, – уже тише, успокаиваясь, проговорила мать. – Для отвода глаз я сказала, погуляй в девках годок.

Кланька разочарованно вздохнула.

– Мамань, а на кой ты Агафье сметану продала?

– А как не продашь? Обидишь ведьму, а она корову-удойницу сглазит. Хорошо, что на заимке тётка Агафья живёт, а не здесь. Они, ведьмы, на отшибе селятся.

– Отчего, мамань?

– Людей не любят, и мы их тоже. Свадьбу, скажем, играют, гостей полсела назовут. А ведьму приглашать нельзя: жениха с невестой испортит. И не позвать нельзя: обидится, дорогу коням закроет, с места не тронутся… Выдернет у коня из хвоста три волоска, окаянную молитву зашепчет, кинет на три стороны – и жеребцы шагу не сделают. Ну, ступай в избу, приданое шей. Дылда вымахала выше меня ростом. Четырнадцать годов, замуж скоро выдавать, а у ней ни столешника, ни утирки.

Кланька неохотно зашла в дом. Всё у неё есть: и простыни, и столешники, затейливым узором вышитые, и утиральники. Обманывает мамка, отваживает от тётки Агафьи, потому как боится.

Она в раздражении пнула кошку: «Изъязвило б тебя!» – и присела у оконца вышивать полотенце. Подбежала меньшая сестрёнка Марфуша, разложила на лавке тряпичных куколок, залопотала:

– Давай поиграем, Кланя. Ты возьми вот эту куколку в красном сарафане, а я возьму в жёлтом.

– Недосуг мне, – отмахнулась та, – утиральник вышиваю, неужто не видишь?

У Марфуши на одной половине лица расползлось багровое родимое пятно. Быть бы ей красавицей, если бы не эта отметина. С левой щеки смотреть – пригожая девчонка, гораздо милее своих старших сестёр: волосы льняные, мягкие – в мать, личико белое, точно у куклы с фарфоровой головой, Кланька такую видела на ярмарке. Ей-то и средней сестре Варе достались волосы отцовские, смоляные.

К четырём годам сестрёнка начала кое-чего соображать, пробовала мазать лицо разведённым мелом, которым мамка белила печку, спрашивала, почему у неё есть пятно, а у других нет.

Отец хмурился:

– Божья отметина, дочка. Боженька пометил тебя.

– А на что пометил?

– Богатой будешь и счастливой, – поспешно отвечала мамка, а сама украдкой вздыхала: – Такая пелесина, да ещё и у девки! Ладно бы у парня, парнишкам-то легше…

Она жалела и баловала младшую, до трёх лет кормила грудью. Старшим иной раз доставались подзатыльники под горячую руку, а Марфуше лишь грозили пальцем. Родители в ней души не чаяли, а Кланька смотрела на сестрёнку с брезгливостью, редко с ней играла; если мать просила присмотреть за малой, то сваливала это бремя на Варю:

– Я тебя нянькала, боле не хочу, теперь твой черёд.

***

Нашила бы Кланька приданого полнёхонький сундук, вышла бы замуж и нарожала детишек, жила бы как все бабы, если бы не мамкина глупая курица. Она не бродила спокойно по двору под приглядом петуха, как другие несушки, а всё время норовила удрать. Должно быть, мир по ту сторону забора казался ей интереснее. Однажды дурная птица выбралась на улицу и угодила под телегу. Распласталась на дороге, дёргала зобом и головой – издыхала.

Кланька опустилась на корточки и смотрела на агонию курицы, наблюдала, как кровь заливает белые перья, как мутнеют глаза. Сбегать бы за топориком и прекратить страдания несушки, но Кланька всё никак не могла оторваться. Ей нравилось смотреть на кровь и драки. Собаки сцеплялись, или наскакивали друг на друга петухи – она глаз не сводила с драчунов и была разочарована, если схватка быстро заканчивалась.

Кланька замерла возле истекающей кровью курицы, а когда опомнилась, то увидела рядом Агафью.

– Нравится глядеть? Тебе не жалко её? – спросила та низким, грудным голосом.

Кланька смутилась. Поднялась, отряхнула сарафан. Немотно рассматривала тёткину длинную юбку-понёву, нарядную рубаху и дутые стеклянные бусы в несколько витков. Толстая коса венчала голову. В руках Агафья держала порядочный узел с покупками, из лавки, верно, шла.

– Это же курица – не человек. Всё равно мамка на лапшу зарубит.

– Зарубить – одно, телегой переехать – другое.

– Сама виноватая, со двора ушла, – передёрнула плечами Кланька.

Агафья обласкала её взглядом.

– Знаешь, где я живу?

– Знаю, на заимке.

– Заходи когда-нито в гости, бубликами тебя угощу.

Сердце у Кланьки скакнуло. Чем же заслужила такая девка, как она, это приглашение? Нет ли здесь какого лукавства? И покачала головой:

– Мамка не позволяет.

– Дак ты ей не открывайся. Скажешь мамаше, что по грибы пойдёшь, а сама ко мне на заимку.

Кланька сомневалась, теребила косу с белой косоплёткой.

– Приходи, на картах тебе погадаю. Судьбу-то хочешь узнать?

Кто же из девок не хотел узнать судьбу?

– Хочу.

– Ино22
  Ино – тогда.


[Закрыть]прибегай.

Агафья зажала под мышкой узел, подобрала свободной рукой подол юбки и, обогнув грязь, пошла по улице.

Кланьку тянуло на заимку. Не носом стёкла протирать, а зайти в дом желанной гостьей, сесть с хозяйкой за стол, попить чаю с баранками. И судьбу девичью тоже страсть как узнать хотелось. Должно быть, у Агафьи по стенам связки змей висят, за хвостики верёвочкой прихваченные, лягушки сушёные, грибы-поганки и мухоморы всякие. Она, поди, зелье варит. На что ей Кланька понадобилась? Ничего в ней приметного нет. Вымахала только с версту коломенскую, как в пору девичью вошла, грудь соками налилась.

Не давали покоя Агафьины слова: «Заходи когда-нито в гости», и Кланька вздёрнула подбородок:

– А что, и зайду. Никто, небось, не прознает.

Вечером ей здорово влетело от матери. И за то, что проглядела курицу, и за то, что разговаривала при всём честном народе с ведьмой. Знать, кто-то из соседок увидел и не смолчал, доложил.

– О чём она тебя пытала?! – кричала мать. – Опять в подсобницы звала?

Кланька оробела.

– Она сказала, что курице надоть голову отрубить.

– И всё?

– И всё.

– Смотри же! – погрозила пальцем мать. – С ведьмой ни словечка боле. Как увидишь, что идёт по улице, – сворачивай в сторону. Ежели кликать будет, так скажи: маманя, дескать, не велит с тобой разговаривать.

Видно, чувствовала она, сердце ей нашёптывало, что от Агафьи надо дочек беречь. Кланька охотно пообещала бежать от ведьмы без оглядки, если встретит её хоть на улице, хоть в лесу, и попросила, осмелев:

– А по грибы позволишь в воскресенье пойти, мамань? Дедко Евсей кузовок подберёзовиков надысь принёс.

Мать по обыкновению поворчала, но в лес отпустила, потому что грибы – это не баловство, а хорошее подспорье. Она и солит их на зиму в бочонках, и сушит, и к обеду на стол полную сковородку жарева ставит.

– С подружками пойдёшь?

Нет бы Кланьке сказать, что да, мол, с подружками, а она, глупая, брякнула:

– Не люблю с подружками. Оне все мои грибы оберут.

– Удумала – одна! Так и заплутать недолго. Варю с собой возьми, вдвоём-то сподручнее.

Кланька согласилась: от тихой и глуповатой Вари отделаться будет просто, но, на беду, про сборы услышала Марфуша и подняла страшный рёв:

– И я хочу-у по грибы-ы! Мамань, и я хочу!

Мамка сперва отказала, даже прикрикнула, да слёзы младшенькой, по обыкновению, её сломили.

Кланька покраснела от досады. С двумя сёстрами никакой свободы, никакого простора, будут хвостом за ней ходить и помешают задумке. Она вскочила, бросила на пол приготовленное было лукошко. Характером-то Кланька тоже в батю уродилась, такая же запальчивая.

– Тогда я вовсе не пойду! Марфуша устанет, зачнёт хныкать, а я её на руках тащи?

– А вы далеко не ходите. Подберёзовики, небось, и в роще растут, а на увале земляники богато, – увещевала мать.

Кланька упёрлась. Подвыпивший отец, которому надоели рёв и споры, стукнул кулаком по столу.

– Сказано тебе: бери сестёр, иначе в работу упрягу, не погляжу, что воскресенье. Разбаловалась!

Кланька прикусила язык. Разъярится батя, хряснет вдругорядь кулаком, и не то что в лес – на улицу не отпустит. Ох, крут нравом!

Глава 2

По грибы вышли раным-рано, когда село не проснулось. Кланьке мнилось, что избы тоже спят, смежив веки-ставни. Пастух ещё не выгонял медлительных крутобоких коров на луг. От реки поднимался туман, похожий на дым, мокрая трава холодила босые ступни. На Марфуше были надеты новенькие лапоточки с чулками до колен, Варя с Кланькой шли босиком, их задубелые ступни привыкли к острым камешкам. Подолы сарафанов замокрели.

Молочная пелена скрадывала шаги, приглушала звуки. Девочки шли молча, не решаясь потревожить это необыкновенное безмолвие. Кланька скосила глаза на сестёр: Марфуша прижималась к Варе, стискивала её руку. Над головой встрепенулась и затенькала ранняя птичка.

Земляники на увале и правда оказалось много. Красными рябинами проглядывала она сквозь росистую траву и резные листья.

Варя ахнула, сорвала со стебелька ягодку, шершавую от зёрнышек, и отправила в рот.

– Третьего дня чуточку бочок покраснел, а нынче совсем спелая. Какая сла-адкая!

Первые ягоды глухо стучали о берестяное дно туеска. В другое время не прогнать бы Кланьку с увала. Сейчас все мысли были о заимке, будто кто-то несильно, но настырно тянул её за пояс, она нетерпеливо переступала с ноги на ногу.

– А ты чего не собираешь? Не хочешь? – удивилась Варя.

Кланька поморщилась:

– Бросьте вы эту землянику! Одно баловство, в аккурат для малых. Мы же по грибы хотели.

– Маманя велела и земляники набрать, – напомнила сестра.

Она уговаривала побыть на поляне хотя бы часик, а после вместе отправиться в рощицу, где, по слухам, уже появились подберёзовики. Кланька не соглашалась.

– Навязались на мою шею! – зашипела она. – С вами токмо время терять. Одна пойду. К обеду сюда ворочусь, дождитесь меня, ладно? – И припустила бегом, не дожидаясь Вариного согласия.

В спину долетело жалобное: «Мамка не велела одной ходить! Кланя, постой!» Та лишь прибавила прыти и замедлила шаг, когда совсем выдохлась.

***

Кланька поёжилась. Здесь, в лесу, было прохладно и сумрачно, в носу щекотало от терпкого запаха прелых листьев, хвои и волглой земли. Всё больше встречалось сосен. Под одной она приметила целый выводок маслят с глянцевитыми коричневыми шляпками, но не сняла с плеча привязанное за верёвочку лукошко: сейчас ей не до грибов.

Путь преградил заросший жалицей овраг, он разрубал лес длинной, глубокой впадиной. Ребята обычно обходили его по утоптанной тропе: нет охотников рвать штаны и сарафаны о коряги и чесаться от ожогов крапивы! И Кланька так же бы сделала, кабы не спешила. Она, придерживаясь обеими руками за поваленное дерево, осторожно начала спускаться в яму.

Внизу пахло сыростью и гнилью. Кланька пискнула – крапива больно ужалила её – и тотчас угодила босой ногой во что-то осклизлое, противное. Целый рой мух взвился над головой, должно быть, на мертвечину наткнулась Кланька.

– Фу, падаль! – взвизгнула она. Пригляделась и увидела в мураве не трупик зайца или лесной птицы, как сперва подумала, а чёрные перья и зубчатый кочетиный гребень. Верно, лиса петуха из села утащила и растерзала в яме.

Кланька выбралась из оврага. Брезгливо морщась, долго шаркала ступнями о траву. Солнце поднималось всё выше, тени на прогалинах становились резче. С каждым шагом решимость Кланьки таяла. Идёт к ведьме, сама, по своей воле, а маманя говорила, чтобы бегом бежала от Агафьи и ни словечком с ней не перебрасывалась. Ой, узнает мать, наябедничает отцу, и тот, запальчивый, с тяжёлой рукой, оторвёт Клавке голову и на гумне закопает.

Она остановилась и едва не повернула обратно. Тропа впереди влилась в широкую просеку, запахло самоварным дымком, между соснами замаячила жёлтая крыша избушки. Поздно бежать, коль уже пришла.

Недалеко от дома на привязи паслись козы – котная серая коза с козлом. Заметив чужачку, они подняли головы и перестали жевать. Кланька обогнула рогатых, поднялась на крыльцо и потянула за скобу дверь. Та открылась, заблеяв по-козлиному.

В передней избе хозяйки не оказалось. Кланька окликнула Агафью – молчок, не отозвалась. Видать, ушла куда-то.

– Вот и ладно, что никого. Я токмо на минуточку… Погляжу одним глазком – и на увал к Варьке и Марфушке побегу.

Ничего не скажешь, обжила хозяйка дом, украсила. Угловик поставила, да не с иконами – с посудой, на стол расстелила столешник с широкой каймой. А полы-то, батюшки, деревянные, а не земляные, как у всех в селе. Кланька из любопытства заглянула в куть, отделённую дощатой переборкой, и увидела низкий топчан с лоскутным покрывалом и кухонную утварь, развешанную по стенам. Дотронулась до самовара, ойкнула – горячий!

Она прошла в горницу, полюбовалась кроватью с башенкой подушек и большущим окованным жестью сундуком, запертым на замок.

Самым интересным местом в доме был, конечно же, чердак, подловка, как его называли. Обыкновенно хозяйки выносили под крышу кадушки, корыта и всякую рухлядь, никто в селе на подловке не жил. Чердак Кланька приберегла напоследок, как лакомство. Она пробралась наверх, ступая по лестнице на цыпочках, и очутилась в просторной комнате со скошенным потолком. Свет вольготно лился из круглого окна, рисовал на полу решётку теней от рамы. Кланька не увидела ни пузырьков, ни пучков трав по стенам, ни тем более змей. Там стояла деревянная кровать, стол, разлапистый светец с воткнутой лучиной – вот и всё убранство.

Грохнула внизу дверь, видно ветром её хлестнуло, затарахтела сорока. В избе или за окном застрекотала – Кланька не разобрала. Она вытянула шею и прислушалась. Нехорошо, если её застанет на чердаке тётка Агафья. Нельзя заходить в избу, когда хозяев нет. Кликни, и если никто не отзывается, то поворачивай назад, не тревожь покой чужого дома, а она это неписаное правило нарушила, наплевала на приличия. Только подумала, как услышала:

– Это кто в моей избе хозяйничает?!

«Возвернулась Агафья, услыхала, что я на подловке», – поняла Кланька и торопливо сбежала по ступенькам.

– Это я, тётенька Агаша. Ты меня давеча в гости звала, помнишь?

Агафья обрадовалась:

– А-а, Клавдийка! Помню, помню, звала. Не беспамятная. А в светёлку ты на кой полезла?

– Думала, ты там сидишь, – покривила душой Кланька и с робостью подняла глаза на Агафью: не сердится ли?

Та не сердилась. сновала по избе, доставала из поставца маковые бублики, мятные жамки33
  Жамки – пряники, испечённые без форм и пряничных досок.


[Закрыть] и плошку с мёдом.

– Сколько тебе лет-вёсен? Поди, осьмнадцатый? – Агафья прошлась взглядом по Кланьке сверху вниз, точно хотела узнать, как много в ней живого веса.

– Четырнадцать. На Ильин день пятнадцать будет.

– Видная девка, справная, – одобрила она. – Грамоте знаешь?

Кланька, в отличие от совсем неграмотных тятьки с мамкой, умела кое-как читать и царапать буквы.

– Знаю. Дьячок при церкви по Псалтырю учил.

Хлопотливая и приветливая, с повязанной шёлковым платком головой, Агафья казалась обыкновенной деревенской бабой. Кланька подумала с толикой разочарования, что слухи про ведьму раздуты. Какая она ведьма? Гордячка, богатая, вот и завидуют. Языки-то без костей. И глаза у неё не острые, колючие, как раньше, а потеплели. И лицо уже не жёсткое, угловатое и сердитое, со складкой между чёрных бровей – размякло.

Кланька перекрестилась перед едой, чтобы не подавиться, – маманя сказывала, если этого не сделать, то беспременно подавишься, – и отхлебнула чай. Заваренный на травах, он был сладковатым даже без мёда.

Агафья не молчала, расспрашивала про мать с отцом и сестёр. Кланька спохватилась: Варя с Марфуткой давно дожидаются её на земляничной поляне, но уйти без гадания не могла. Она пила чай, деликатно откусывала маленькие кусочки от пряника и не знала, как завести разговор о главном, ради чего прибежала на заимку.

– Вижу, нетерпячка у тебя зудит, – засмеялась Агафья. – Сейчас, сейчас погадаю.

Она убрала посуду, сдёрнула со стола белый столешник и расстелила чёрную скатерть. Из деревянной шкатулки достала завёрнутую в чёрный же платок колоду карт.

– Судьбу свою узнать хочешь? – спросила хозяйка, бережно перемешивая карты.

– Хочу знать, посватается ли ко мне Гришка Балакирев.

– Люб он тебе?

– Люб. – Кланька зарумянилась, вспомнив нахальные и такие красивые Гришкины глаза. Встанет у ворот, а мимо девки утицами плывут, смотрят на Гришку из-под ресниц. К любой посватается – никто не откажет.

– И ладно. Узнаем сейчас, прилетит ли голубок в твою горницу… Тридцать шесть братьев и сестриц, бесов и бесовиц, мне всю правду расскажите, все тайны покажите. Да будет так! – шептала Агафья и выкладывала карты одну за другой на чёрную скатерть.

Кланька впилась глазами в белую, ненатруженную руку с серебряным перстнем-печаткой на безымянном пальце. На печати проглядывала ломаная линия в круге.

– Карты говорят, что любой парень, какой приглянется, твоим будет, – подняла глаза Агафья.

– И Гришка Балакирев?

– Любой, кого пожелаешь, хочь барин. Деньги будут, жизнь сытая, достаток. За барского сына тебя просватаем, хочешь?

– На кой мне барин? А вот Гришку бы…

– Пригожий парень, хочь и не шибко толст.

Голова пошла кругом у Кланьки, кровь ударила в лицо. Будто издалека слышала она голос Агафьи:

– До старой старости доживёшь, все тебя уважать будут и бояться. Свысока на других глядеть будешь.

– За что же меня бояться?

Агафья вместо ответа аккуратно смешала карты, собрала их в колоду и вложила в Кланькину руку.

– Ну, чуешь что-нибудь?

– Ничего не чую… Ой, кольнуло ладонь!

– Вот и ладно, вот и ладно, – заворковала Агафья и зашлась мелким смехом: – Это они тебя на скус пробуют, скусная ты ай нет. Приняли тебя карты-то!

Кланьке хотелось понять, что это означает, однако ведьма объяснять не стала.

– Ступай домой. После приходи, покажу тебе кое-что интересное.

Конечно, Кланька придёт. Обманет маманю, ускользнёт как-нибудь из дома.

– А грибы-то я не собрала! – спохватилась она. Столько времени в лесу пропадала – и явится с пустом, без единого гриба и ягодки.

Агафья успокоила: не беда. Покажет, мол, местечко, там грибов хоть косой коси. Она проводила Кланьку до просеки и махнула рукой:

– Во-он туда ступай, шагов пятьдесят, не боле, и всё увидишь.

– Спасибо, тётя Агафья.

Кланька шла и считала шаги, загибая пальцы, – пять раз по десять: с арифметикой у неё не ладилось. Через пятьдесят шагов открылась ей чудесная полянка. Солнце свободно гуляло между редкими соснами, ноги мягко утопали во мху. Сколько Кланька ходила в лес, а этого места припомнить не могла. Из зелёного ковра то тут то здесь торчали золотисто-коричневые шляпки белых грибов. Жадными руками Кланька ворошила мох, выковыривала боровики с пузатыми ножками, растущие целыми семействами. Шагу ступить нельзя было, чтобы не раздавить гриб. Через несколько минут лукошко с горкой заполнилось отборными, крупными грибами.

Кланька посмотрела на солнце, с сожалением вздохнула: «Быстро времечко пролетело, дома, небось, пообедали» – и ускорила шаг.

С увала Варя и Марфуша ушли. Видно, ждали-ждали, проголодались и убрели домой. Кланьке ничего не оставалось, как передохнуть чуток и идти в село.

В избе уже отобедали, со стола убрали. Отец притулился у окна и ковырял шилом хомут, зажав его коленями. Повернул голову на скрип двери и проворчал:

– А, заявилась старшая… Сестёр бросила!

– Оне сами не захотели со мной, ягоду собирали. Ты глянь лучше, тятя, какие грибы. Белые! – похвалилась Кланька и с гордостью поставила лукошко на скамью, заваленную обрезками кожи.

– Что врёшь, какие белые? Не время им, рано.

Отец отложил хомут, взял в руки боровик. Недоверчиво колупнул треснутым ногтем шляпку, понюхал.

– И правда белые… А Евсей баял – нету покуда. Где взяла?

– За увалом. Я, тять, шла, шла и набрела на полянку. Грибов на ней – пропасть!

– Добрые грибы. С яишенкой их – объеденье! Или барыне из Лощины продать. Говорят, она хорошо платит.

Лощиной называли деревеньку с помещичьей усадьбой в трёх вёрстах от села.

Кланька выдохнула: не будут её ругать за то, что бросила сестёр. Она взахлёб рассказывала про грибное местечко и осеклась, когда батя между прочим обронил:

– С утречка пойдём, покажешь поляну. Побалуемся часик.

Делать нечего, повела Кланька отца в лес – и не нашла того грибного места, как ни старалась. Батя досадливо качал головой, уговаривал хорошенько подумать и припомнить.

– Куда сворачивала после оврага, направо или налево?

– Никуда не сворачивала, тятенька, прямо шла.

Он плюнул, уселся на траву, раскурил самокрутку.

– Знать, лешачиха тебе подарочек сделала. Угодила ты ей.