Читать книгу "Сорока"

Глава 5

– Смекай, баба, про капусту, Воздвиженье пришло, – говорила мамка и выпаривала в бане бочки и кадушки с можжевеловыми ветками.

Отец рубил скрипучие белые кочаны, самые тугие и крепкие откладывал на засолку. На лавках и у печки была свалена капуста, как недавно яблоки.

Пришла родня – отцова сестра, её взрослая замужняя дочь, бабушка – и закипела работа пополам с весельем. Марфуша сдирала верхние листья и бросала в лохань для коровы, бабы стучали в деревянных корытцах сечками, шутили, травили байки и пели песни.

Бабушка мяла с солью капустное крошево, пока оно не становилось податливо-мягким, и звала мать:

– Дальше ты сама, Дарьюшка. Ты мастерица капусту солить.

Маманя укладывала разрубленные пополам кочаны в бочку, сыпала сверху капустное крошево, прибавляла морковь и свёклу, порезанную соломкой, затем придавливала новыми половинками вилков. Набитую бочку прикрывала деревянным кружком и пригнетала камнями.

– Чтобы кисла, да не перекисла! – улыбалась мать.

– Будь, капустка, бела да хрустка, чтоб дом был полон, стол богат, – подхватывала золовка.

Кланька, хлебнувшая вместе со всеми браги, с удовольствием думала о капустной вечёрке и ждала её с нетерпением. Набегут подружки и парни, будут угощаться чаем с горячими капустными пирогами, танцевать и петь. Должно быть, и Гришка Балакирев придёт. В прошлом году приходил, тогда-то Кланька и положила на него глаз.

Песня про соловушку в зелёном саду летала по избе под перестук сечек, взвивалась под потолок, искала простора. Никто не услышал, как стукнула дверь и через порог шагнула… Агафья.

– Здравствуйте вам! – громко поздоровалась она.

Песня оборвалась. Бабушка охнула, маманя уронила в корыто сечку, занесла руку, всю в капустном крошеве, хотела, верно, осенить себя крестным знамением.

Страх подпрыгнул к Кланькиному сердцу. По её душу заявилась ведьма, другого быть и не могло.

– Мне нужен шорник, – сказала Агафья, – он дома?

Мамка опомнилась, прошмыгнула в горницу, где подальше от баб шил упряжь отец, и что-то зашептала.

«Не выйдет, – тревожно мелькнуло в голове у Кланьки, – он такой, тятька». Батя всё же вышел, мрачный, губы в нитку, и довольно невежливо спросил:

– Чего надобно? Я шорник.

Агафья не отвела взгляд. Оказывается, ей понадобилась конская упряжь. Зачем? Ведь лошади у ведьмы не имелось. На неё, на Кланьку, хотела поглядеть, а про упряжь для вида приплела.

Тятька вышел с Агафьей в сени. Не хватило у него духу отказать: хомут, уздечка, недоуздок, шлея, вожжи и всё остальное стоит недёшево, а деньги всегда нужны.

Тихо стало в передней. Бабушка вздыхала и творила молитву, мать переглядывалась с золовкой и всё месила и месила белую капустную стружку. Марфутка кривила рот, собираясь разреветься. Не поняла, глупая, почему взрослые примолкли, но тревогу почувствовала.

– Мам… – позвала она.

– Ш-ш-ш! Нишкни!

Работа возобновилась, когда вернулся отец, снова робко затюкали сечки.

Кланька заглянула к нему в горницу:

– Тять, а зачем тётка Агафья приходила?

– Тебе-то какое дело? Купила для лошади всё, что требуется, и ушла.

– А у неё и лошадь есть?

– Знамо есть, у ворот стояла.

Отлегло от сердца у Кланьки. Она подосадовала, что не вышла на крыльцо.

– Тётка Агафья ничего не спрашивала?

– Я с ведьмой лясы точить ещё буду? – вспылил тятька и отправил Кланьку рубить капусту.

Мало-помалу волнение улеглось, быстрее замелькали руки, бойчее застучали сечки.

– Принесла же нелёгкая, – покачала головой мать. – Давайте ещё песню сыграем, бабоньки да девоньки, успеем потосковать. Варятка, начинай!

Звонкий голос Вари вспорхнул под самую матицу, песню подхватили остальные.

Что пониже было города Саратова,

А повыше было города Царицына,

Протекала-пролегала мать Камышенка-река;

Как с собой она вела круты красны берега,

Круты красны берега и зелёные луга.

***

В печи томилась корчага щей, стол ломился от угощений: рассыпчатой варёной картошки, солёных грибов, ватрушек, блинов и, конечно же, капустных пирогов. Они получились у мамки пышные, румяные, с поджаристой масленой корочкой.

Вместе с сумерками пришли гости, во дворе послышались оживлённые голоса и смех.

– Кланя, идут, идут! – метнулась от окна Варя.

– Ой, я же ишшо не одета!

Кланька кинулась переодеваться. Из сундука достала праздничный сарафан, поверх него надела короткий шугай, вплела в косу красную ленту. Жаль, сапожки не вызволила у Агафьи, сейчас бы обулась и павой прошлась по земляному неровному полу.

В избе точно стало светлее от блеска бисера на девичьих венцах, серёг и бус; пёстро и нарядно сделалось от ярких сарафанов.

Кланька отыскала глазами Гришку, и сердчишко трепыхнулось. И прежде он был хорош, а в белой косоворотке, расшитой красными и золотыми нитками, стал ещё милее. Рядом с ним на скамье лепилась Лиза Свешникова, смущённая, улыбчиво-счастливая. И она, и Гришка сияли, как новенькие монетки-серебрушки. У Кланьки заныло в груди от дурного предчувствия.

– Жених и невеста! – закричали подруги. – Кланя, ты ещё не слыхала? Ведь просватали Лизу за Гришу. Глянь, сидят парочкой, ровно голубки.

– Просватали? А как же…

Пол зашатался под ногами, свет померк. В голове звенело: «Без меня тебе его не заполучить. На другой год повенчается он с Лизой Свешниковой, она его суженая, а не ты».

Кланьку придавило горем. Веселье вокруг, смех и шутки её не трогали, капустный пирог вяз в зубах, сладкий грушевый взвар отдавал горечью. Не видела она подруг и парней, никого не замечала, кроме глуповатых от счастья жениха и невесты, державшихся за руки.

– Песню сыграем, подруженьки? – вскочила она и звенящим голосом затянула печальное:

Говорила я другу милому,

Говорила я, слёзно плакала…

Смотрела Кланька только на Гришку и его одного увещевала:

Не женись ты, мил сердешный друг,

Ах ты милый мой сердешный друг…

За столом стали шушукаться и переглядываться. Отец свёл брови, маманя опустила руку на его плечо, успокаивая, и через силу рассмеялась:

– Сём-ка, Кланя, тоски-печали нам на беседе не надобно. Неужто повеселее песен нет? Поди-ка лучше в сенцы, принеси жбан браги. Гляди, у гостей кружки пустые.

Стоило Кланьке выйти за дверь, как за спиной послышались торопливые шаги. Она обернулась и в тающем вечернем свете из окна в сенях увидела мать.

– От позору тебя спровадила, негоже так перед людьми-то открываться. Ты всё по Гришке, чай, вздыхаешь?

– Да-а-а… – всхлипнула Кланька.

– Он тебе обещался?

– Не-е… Тётка Наталья баяла, что на мне Гришку женит, а сама…

– Ну, ну, полно, голубонька, нашла об ком страдать. Шаматон77
  Шаматон – пустой человек, гуляка.


[Закрыть] этот Балакирев, Лизка ещё с ним набедуется. Что мне соха, была бы балалайка! Парни-то эвон какие красивые и работящие есть и у нас, и в Петровке, и в Покровке. Никитка глаз с тебя не сводит. А этот что? Токо на балалайке бренчать. Лучше б его на войскую взяли, лягушатников бить.

Маманя гладила Кланьку по голове, как маленькую, вытирала ушком платка слёзы.

– Посватался к другой, и пущай. Поди умойся, не показывай этому шаматону слёз.

Скрипнула дверь, маманя ушла. Кланька вняла совету и умылась у бочки с холодной дождевой водой. Послушала, как поют в доме плясовую песню и уловила среди голосов рокоток отца. Сердито вытерла рукавом шугая лицо.

– Будет вам веселье! Такое веселье – наплачетесь!

Зайти в избу и снова увидеть сияющих Гришку с Лизой было нестерпимо. Тётка Агафья тоже хороша: сперва приманила Балакиревым, а потом как ушат холодной воды на голову вылила. Скажи она правду, Кланька поплакала бы да и вышибла клин клином. Никита на неё заглядывается, это так. Но она за столько месяцев сроднилась, живьём срослась с мыслью о Гришке, и отступиться от него уже не могла.

– На всё пойду, не сверну. Моим будет, – сузила глаза Кланька и, притопнув, затянула:

По сеничкам ходила я, гуляла,

Гришеньку будила, кликала:

«Поди, Гриша, ночевать ко мне;

У меня, вишь, дома нет никого,

Мой батюшка в Ярославль-город,

Моя матушка у тётушки в гостях,

А сестрицы в посиделочках сидят.

Мои братцы, вишь, малёшеньки,

Малёшеньки и глупёшеньки оне,

Только лягут спать – не проснутся,

Хоть проснутся – не дознаются,

Дознаются – не умеют, как сказать».

На дворе уже смеркается,

Солнце за лес закатается.

В песне милого друга завали Ваней, и Кланьке было мстительно-приятно менять имя, как будто она столбила рядом с Гришкой место.

***

Дни у Кланьки потекли один тоскливее другого. От Свешниковых с девичников прибегала Варя – она водила дружбу с младшей Лизиной сестрой – и рассказывала, теперь уже в подробностях, как пропивали на сватовстве невесту, какую кладку88
  Кладка – выкуп за невесту.


[Закрыть] за неё запросил старик Свешников, кто будет дружкой жениха, сколько подвод нарядят для свадебного поезда.

Кланька морщилась, изнывая от ревности:

– Не хочу знать, молчи.

– Ты же сама спрашиваешь, – удивлялась сестра.

– Пропади оне пропадом! Богатую кладку затребовал, как за царевну какую. И тёлку, и шубу, и сапоги, и деньги. А за что? Тоща как моща, ростом с аршин.

В рябое от капель окно молотил дождь. Низкие серые тучи, казалось, задевали боками печные трубы изб по ту сторону дороги. Тоска… Кланька вздыхала и бралась за веретено.

Несколько дней назад, ещё до ненастья, она бегала на заимку. Дорогой мысленно умоляла тётку Агафью посидеть дома, не уходить никуда по делам. Та и верно оказалась во дворе. Одетая в дорогой сарафан с пуговичками от шеи до подола, она запрягала гнедую кобылу в новую лёгкую телегу.

– А-а, стрекоза-егоза прилетела! – обрадовалась ведьма. – Одумалась? Толковая девка от такого подарка, что я предлагаю, не откажется.

Кланьке стало неловко.

– Я, тётя Агаша, сапожки свои у тебя позабыла.

– Так ты за-ради обувки пришла?

– Не токмо за-ради обувки, – опустила голову Кланька. – Лизку просватали за Гришу Балакирева. Свадьба скоро.

Тётка Агафья торжествующе улыбнулась, её тёмные глаза блеснули.

– А я тебе разве не так сказывала?

– Ты можешь сделать, чтобы он не женился на Лизке? – мучительно покраснела Кланька.

Хозяйка подтянула чересседельник, поправила хомут, седёлку, похлопала лошадь по раздвоенному заду.

– Свадьбу расстроить я могу, Клавдийка. Плати денежки, и Гришеньке твоему опротивеет невеста, сам от неё откажется. Аль ещё что случится.

– Платить? – растерялась Кланька, захлопала ресницами. – А много ли надоть?

Агафья посмотрела с прищуром и назвала цену, довольно высокую. Да хоть бы и меньше сказала, и полтины у Кланьки не водилось. Она насупилась. То ласкова с ней хозяйка, ленты и бусы задарма суёт, а то вот такая – надменная, гордая, на кривой козе не подъедешь, как говаривала мать. Небось потому, что одна дерзкая девчонка не пожелала колдовскому ремеслу учиться.

– Я задарма ворожить не стану, не положено у нас, – объяснила Агафья. – Бесов уважить надобно, петушка им чёрного поднести, заколоть и кровь в землю вылить. Любят они кровь петушиную. На всё деньги требуются.

Кланька вспомнила, как наступила в овраге на падаль, и содрогнулась от омерзения. Не лиса, значит, кочета утащила, ворожея бесам подношение делала.

– У меня нет денежек, – пробормотала она и, робея, посмотрела ведьме в глаза: – Ты баяла, девчонку махонькую тебе желательно. Я приведу, есть у меня на примете.

– Есть? Ну дак приводи, за плату сойдёт, – кивнула Агафья. – Сделаю всё, что просишь. А девчонку, так и быть, потом. Я верю тебе, ты не обманешь.

Она принесла из избы сапожки, великодушно предложила подвезти Кланьку до села. Та испуганно отказалась: заметят бабы – греха не оберёшься, и добиралась на своих двоих.

– Где ты сапоги отыскала? – всплеснула руками мать.

Кланька, огорчённая ведьминым равнодушием, не успела придумать никакого мало-мальски правдоподобного объяснения и брякнула то, что в голову заскочило:

– Там… на жердине висели, на околице.

– Да как же? Не было их там. Неужто у кого-то совесть взыграла, вернули обувку? – Маманя бережно протёрла сапожки краем запона, завернула в рушник и убрала в сундук.

Кланька принялась ждать. День прошёл, второй и третий.

– Ну, что там у Свешниковых? – с надеждой спрашивала она Варю.

– Песни играли… Лизе платье подвенечное шьют, красивое, с кружевами!

Кланька нетерпеливо перебивала:

– Да ты не это мне рассказывай. Не ругаются жених с невестой?

– С чего им ругаться? – изумлялась сестра. – Чай по любви женятся. Воркуют, как голубь с голубкой.

«Голубь с голубкой». От таких слов хотелось плакать. Обманула ведьма, эдак до самой свадьбы можно сидеть и ждать, когда Гришка с Лизой поцапаются, – и не дождаться.

И вдруг – случилось, и совсем не так, как думалось Кланьке. Не опостылела невеста жениху, она загуляла.

Началось с того, что приехал к Балакиревым сродник из города. Парень как с картинки, одет по моде: в жилетку с золотыми пуговицами, шляпу и блестящие сапоги. Гришка привёл его к Свешниковым.

Лизка взглянула на гостя, и от такого великолепия у неё зашёл ум за разум, как мать её говорила: «Дочку нечистый попутал». Она глаз не сводила с Гришкиного сродника, аж дырки прожгла на бархатной жилетке, улыбалась ему, а про жениха и не вспоминала. Тот сидел как на иголках, красный, опозоренный.

Что после случилось, Кланьке доподлинно известно не было, только Балакиревы вскоре от греха подальше отправили сродника обратно в город, чтобы не смущал неокрепшие девичьи умы.

И дня не прошло, как Свешниковым вымазали ворота дёгтем, что испокон веков считалось несмываемым позором. Лизкины родители не знали, куда деваться от срама.

– Ежели девка на себя парней цепляет, как сучка блох, что с ей будет, когда бабой станет? Шлёнда!99
  Шлёнда – гулящая.


[Закрыть] – кричала тётка Наталья у подворья Свешниковых.

Лизкина мать, которая в это время пыталась отчистить ворота от дёгтя, не осталась в долгу:

– А твой-то, твой шаматон по сю пору за девками ухлёстывает! Жени-их! И гостя нарочно притащил! Все вы, Балакиревы, дурного роду-племени!

– Ой-ой, понесла-а! Ежель мы дурного роду, пошто сватов назад не поворотили? Лизка твоя гулящая, а мой Гришка виноват? От вас, Свешниковых, один срам! – Тётка Наталья, не сдержавшись, плюнула на ворота.

Она прибегала к Кланькиной матери и певуче жаловалась:

– Толковала энтому дураку, что к Лыткиным сватов посылать надобно. Хоть твою Клавку взять, хоть Варьку – обе гладкие, ровные, как кобылицы.

– Что ты, Варе одиннадцать вот толечко сравнялось! – всплёскивала руками мамка.

– И пущай себе растёт! – разрешала тётка Наталья. – Старшая у тебя в девках долго не засидится.

Кланька, мела ли она пол или делала какую другую работу, краснела и удваивала старания.

Мамка задумывалась:

– Вот корова принесёт тёлочку, продадим её, а деньги на приданое и свадьбу пойдут. Постель приготовить, перину, подушки, одеяла… Ить три дочери у меня.

Вскоре в дом Лыткиных нагрянули сваты, словно их приманили разговоры о свадьбе. Мать с отцом встретили гостей настороженно, сидели за столом с каменными лицами и не скрывали недовольства. И дело было не в том, что приданое Кланьке ещё не огоревали: жених-то крепостной! Семья оказалась зажиточной, на оброке: отец жениха Тимофея держал в Лощине лавку, только делу это не помогло.

– Нет уж, не обессудьте. За крепостного дочку не отдадим.

Сваты говорили, что барин не против Тимофея освободить и к свадьбе он будет вольным.

– Вот как будет вольным, тогда и приходите, – отрезал отец.

Едва за сватами закрылась дверь, маманя не выдержала, дала волю возмущению:

– Где такое видано, чтобы крепостной вольную сватал? Али наша Клавка вековуха, непетое волосьё?

– То-то и оно. Помещик разрешил, они и пришли. Барам выгода – лишняя крепостная душа, – сказал отец и зыркнул на Кланьку: – Когда с женихом снюхалась?

Кланька, дрожащая от волнения и страха, ответила, что парня видела всего раз, да и то издали, а разговаривать с ним и не разговаривала.

– Смотри у меня! – на всякий случай пригрозил батька.

Он ещё долго хмурился и бубнил: «Нет, каково! Выкупят они… Врут, черти. Сына выкупят, а Клавка крепостной до гроба сиди».

…Кланька слукавила: жениха она знала и в лицо, и по имени – видела в Лощине, когда ходила продавать грибы барыне, даже разговаривала с ним.

Отец наказывал помещице в глаза не смотреть, если вдруг Кланьку пригласят в покои, называть сударыней и на «вы», ни в коем случае не тыкать. Все наставления оказались излишними: в покои её не позвали. Опрятно одетая баба, по виду ключница, прищурилась: «Ты чья?» – выслушала Кланьку, забрала корзину и скрылась в господском доме.

Ждала она довольно долго. Успела вдоволь насмотреться на рабатки с кудреватыми яркими цветами, подивиться на резные беседки и фруктовый сад за решёткой.

Вернулась ключница с пустой корзиной и деньгами. Барыня оказалась щедрой и заплатила даже больше, чем надеялась Кланька. На радостях она свернула к лавчонке с гостеприимно распахнутой дверью. Там, за прилавком, она и увидела Тимофея в умопомрачительно красивой рубахе. Чем-то он походил на милого Гришку Балакирева, разве что в плечах шире, потому и задержала на нём Кланька любопытный взгляд.

– Чего желаете-с? – расплылся в улыбке Тимофей. – Пряники свежие, бублики, изюм, чернослив-с, цареградские рожки.

Говорил он красиво, пышно и прибавлял то и дело к словам коротенькое «с», что считалось высшим шиком. Это сразило Кланьку окончательно. Она попросила пряник петушком, с облитым сусальным золотом гребнем. Тимофей прибавил щепоть изюма, бублик, и денег за это не взял. Как было не улыбнуться ему и не сказать «спасибочко»?

Хорошо, что маманя с тятей отказали сватам. Ей, вольной, закрепоститься ради мужа, под барами ходить! Чуть что не так – в рыло. Чуть что не так – пощёчина. Нет уж, увольте!

Если бы знал отец, что дальше стрясётся с Кланькой, отдал бы её и за крепостного.

Глава 6

К Кланькиному превеликому удовольствию, свадьба у Балакиревых и Свешниковых расстроилась. Всё сложилось так, что лучше не придумать. Лиза тихо исчезла из села: её с «кузовом», как обронила маманя, выдали замуж за вдовца из дальней деревни, чтобы скрыть позор. Старшие Балакиревы и Свешниковы не здоровались, морду отворотят – и мимо, а младшие дразнились и мутузили друг дружку.

Соперница теперь жила далеко, а Кланька – через три дома от Гришки. Умириться бы ей, а не удавалось: камнем давил уговор привести Агафье обещанное «молодильное яблочко». Обманула ведь, не было у неё на примете ни мальчишки, ни девчонки.

Раза два или три Кланька замечала Агафью, шагающую из лавчонки с плетёной корзиной, и пряталась. А ну как нагрянет она в избу и скажет: «Платить, мерзавка, когда будешь? Я задарма не ворожу. Або деньги, або молодильное яблочко». Ведьма, к счастью, проходила мимо, даже не глядела на дом Лыткиных.

Кланька перебирала в голове всех маленьких девчонок, каких знала. И эту увести не выйдет, и ту не получится, про третью и думать нечего. А вот попытать счастья и сманить, посулив пряник, Дуняшу, дочку пьяницы Осипа, – можно. Она, родившаяся в нищей семье, и куску хлеба будет рада. Беда в том, что не дойдёт Дуняша до заимки, придётся тащить её на закорках. Хорошо ещё, что стоит теплынь, как весной, снегом и не пахнет, хотя по календарю уже наступил Покров.

Вечером Кланька выпросила разрешение сходить в лес по грибы.

– Сходи уж, побалуйся, – сразу отпустила мать, – лешачиха вон какие тебе подношения делает. Грибы приносишь – одно загляденье. Погоды-то какие стоят, сроду такого не припомню. Снег ляжет – всё, не побалуешься.

Если бы Кланька в самом деле налаживалась по грибы, то вскочила бы раным-рано и унеслась, пока ей не навязали Варьку или, чего доброго, Марфутку. Приходилось выжидать: нельзя же чуть свет заявиться к соседям.

Сунув под нагрудник запона два пирожка с капустой, Кланька выскользнула из дома и прибежала к избе дяди Осипа без ворот и без сеней. Хозяина дома не оказалось. Страшный лентяй, он наверняка шатался сейчас по селу, останавливаясь покалякать с каждым встречным-поперечным. Его жена на заднем дворе чистила сарай и ругала курицу, которая повадилась нести яйца не в курятнике, а чёрт знает где.

– Нечистый б её побрал! Слазь-ка, дочка, под сарай, поищи яйца.

Одним скоком Кланька очутилась на крыльце, прошмыгнула в избу. Дуняшка, по-старушечьи замотанная платком, болтала ногами на лавке и качала зыбку с попискивающим младенцем. Ещё один мальчик, помладше Дуни, ползал по земляному полу, отклячив голый белый задок.

– Дуняша, подь сюда, чего дам! – показала пирожок Кланька. – Это тебе лисичка гостинец передала.

Малая спрыгнула со скамьи. Схватила пирожок, впилась в него белыми, как у волчонка зубами, быстро задвигала челюстями. Когда от гостинца остались лишь крошки, с голодным недоумением посмотрела на свои пустые руки.

– Ишшо хочешь? Айда со мной, получишь пряник от зайчика! – пообещала Кланька, дрожа от нетерпения и страха. А ну как мать зайдёт или кто-то из старших детей?

Дуняша взяла её за подол и молча потянула к порогу. Не разговаривала дочка дяди Осипа, напугалась чего-то во младенчестве – и замолчала. Оттого и выбрала Кланька эту девчонку: немтырка не расскажет ни про заимку, ни про ведьму. Только бы глазастые соседки не заметили. Увидят – всё, можно поворачивать обратно.

Она подхватила Дуню на руки, сбежала с крыльца со своей добычей и почти налетела на хозяйку. Та едва не выронила лукошко яиц.

– Тише ты, шатоломная! – прикрикнула она, увидела Дуню и округлила от удивления глаза: – Куда это ты мою дочку тащишь?

– Я гостинчик Дуняше принесла, – заюлила пойманная врасплох Кланька. Пришлось опустить девчонку с рук, отдать капустный пирожок и убраться от дома дяди Осипа.

Она костерила и себя, и невовремя вернувшуюся Дуняшкину мамку. Ведьма на прощание предупредила: «Не пытайся объегорить меня, Клавдийка. Сама себе не рада будешь», и таким голосом сказала, что Кланька твёрдо уяснила: обмануть ведьму не выйдет.

– Ладно же, – пробормотала она, – тётка Агафья баяла, что ничего с девчонкой не станется, токмо вялой будет.

***

Марфутка с лёгким кузовком за спиной вприскочку бежала впереди, Кланьке даже не приходилось её поторапливать.

– А где грибы, Кланя, тут? – спрашивала сестрёнка.

– Нет, ишшо дальше. Самые лучшие грибы завсе далеко растут.

Возле оврага они наткнулись на старый пень, густо облепленный молоденькими опятами. Марфуша ахнула, бросилась снимать грибы целыми гроздьями.

– Жаль, кузовки маленькие, – пыхтела она, – а то бы мы целую гору принесли домой, да?

Кланька переживала, что сестрёнка устанет и запросится обратно, однако Марфуша, довольная, что её взяли в лес, как большую, не рюмила и не жаловалась. Она впервые зашла так далеко в чащу, задирала голову, смотрела на высоченные вековые сосны, упирающиеся макушками в самое небо.

– Мы пойдём в гости к одной доброй тёте, – плела Кланька, – отдохнём, попьём чаю с мёдом и кренделями. Только дома молчи, не то впредь никогда тебя в лес не возьму.

– Молчать?

– Ну да. Тятька и маманя не разрешают к чужим заходить. Хочешь, я тебе свою ленту подарю? – Она вытянула из волос красную ленту и завязала бантиком на коротенькой Марфушиной косичке.

Подошли к заимке. Возле дома щипали траву козы и козлёнок с крохотными рожками. Марфуша взвизгнула, протянула к козлёнку руку – коза громко и тревожно заблеяла.