Текст книги "Ну ма-а-ам!"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nu-ma-a-am-174368.jpg)
Автор книги: Ольга Савельева
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Г – Границы
Однажды мама вошла в комнату без стука, взяла мою сумку и стала в ней рыться.
– Мам, что ты делаешь?
– Я видела у тебя аспирин. Голова раскалывается.
– Мам, у меня есть аспирин, но можно же попросить…
– Да я вижу, что ты занята, вот и не отвлекаю.
Мне 15 лет, и в этом диалоге я усваиваю четкую вещь: личных границ не существует.
Однажды мы с Мишей – тогда еще парнем, а не мужем – пошли в гости. Сели за стол так, что оказались в самом углу, и чтобы выйти, пришлось бы поднимать всех других гостей. В процессе праздника выяснилось, что я забыла в сумке телефон, он зазвонил, и Миша полез через весь стол искать мою сумку, а потом обратно.
– Да зачем ты сумку тащишь, просто достань телефон, – удивляюсь я его недогадливости.
– Как это – залезть в чужую сумку? – недоуменно спросил он.
– Почему чужую? Я тебе что, чужая?
Он ошарашенно смотрел на меня. Его взгляд говорил сам за себя: нет, ты не чужая, но лазить по несвоим вещам – неприемлемо.
Мне 20, и в этом диалоге я усваиваю четкую вещь: личные границы все-таки существуют.
Я приехала в школу-интернат. По карте – я тут впервые. Привезла бытовую химию и одежду, которую передали волонтеры. В данном случае я просто водитель. Из интерната вышли дети. Многие сразу меня обняли, ластились ко мне. Невозможно не обнять в ответ. Мне было приятно и неловко. Как можно обниматься с незнакомыми? А вдруг я плохая тетя? А вдруг я причиню зло?
Дети легко вошли в мое личное пространство, не подозревая о его наличии. Им никто не рассказал, что это неправильно. Так же легко они пустят и в свое личное пространство. И это даже не доверчивость, это дефицит любви и тактильной ласки, помноженный на неинформированность. Там, во взрослой жизни, этот дефицит может быть для них смертельно опасен.
Мне 25, и в этой ситуации я усваиваю четкую вещь: мы сами устанавливаем свои личные границы.
Ко мне приехала подруга. Очень важный откровенный разговор. Мы, понизив голоса, говорим о сокровенном. В комнате играют дети: мой четырехлетний сын Данила и ее пятилетний Вова.
В кухню, где мы сидим, врывается Вова и начинает что-то увлеченно рассказывать маме. Подруга тут же отвлекается на него и изображает интерес: ее ребенок рассказывает про город роботов.
– Так о чем мы говорили? – спрашивает подруга спустя пять минут, когда выбегает ее сын.
– Я потеряла нить, – честно говорю я.
– И я…
И вот опять спустя время напряженный, важный разговор. В кухню влетает мой Даня.
– Мама, мама, мы там построили…
– Сынок, мы пока с тетей Машей разговариваем. Сейчас мы закончим, я обязательно подойду и посмотрю, что вы там построили, ладно? А пока я занята, – говорю я сыну и продолжаю, обращаясь к Маше: – Прости, и дальше что?
Мне 30 лет, и в этой ситуации я усваиваю четкую вещь: чем раньше наши дети узнают о существовании личных границ, тем проще им будет это принять.
Личные границы – это границы доверия. Вы сами себе их устанавливаете, а ваши дети берут с вас пример. Эти границы могут меняться с течением времени: могут крепнуть, а могут проседать. Но они должны быть, и ваши дети должны о них знать.
Мой сын сейчас в комнате пишет первое в жизни признание в симпатии девочке. Она болеет, и он попросил купить ей цветы, чтобы отнести записку вместе с цветами в качестве лучей поддержки.
– Тебе помочь написать, Дась? – спрашиваю я.
– Нет. Я сам.
И вот пишет. Уже спрашивал, как пишется слово «нравишься» и «выздоровеешь», и сокрушался, что оба слова он написал без мягкого знака. Готово: витамин любви и участия в формате А4 детским почерком.
На улице ужасная погода. Я собираюсь по делам, по пути куплю и закину цветы и записку девочке, которой она адресована.
– Только не смотри, мам, не читай, – волнуется сын.
– Не буду, Дась. Можешь на меня рассчитывать.
– Это секрет.
– Сынок, я уважаю твое право на секрет и не стану читать твое признание. Это и правда очень личное.
– Да, очень личное.
Муж видит, как сын волнуется.
– Ладно, Дась, собирайся. Пойдем, и сам все подаришь, сам выберешь цветы. Это будет правильно, по-мужски. Когда нас, влюбленных мужиков, погода останавливала! Заодно погуляем.
– О, отлично. Тогда и сестру возьмите. Кто ж на свидание без кузнеца ходит? – шучу я.
Сыну важно, что взрослые уважают его границы, и это отличный урок. Для взрослых – урок уважения к чужим границам, для ребенка – урок осознания их наличия.
Осталось выучить, как пишется слово «нравишься», и можно считать себя совсем взрослым.
Мне 36, и в этой ситуации я усваиваю четкую вещь: с сегодняшнего дня станем стучаться, когда входим в комнату к сыну. Ему уже восемь.
Д – Добряк
Мой сосед дядя Гриша купил машину. Он копил на нее полжизни – и купил. А еще у него недуг – неумение отказывать. Я где-то читала, что это называется «гипертрофия обратной связи», когда интересы другого человека ты всегда ставишь выше своих.
Я не зря написала «недуг»: дядя Гриша от этого страдает. Многие путают недуг с добротой, они же очень похожи. Только после доброго дела у тебя вырастают крылья, а после этого недуга ты поджимаешь хвост, ибо дома ждет скандал с женой.
Все его друзья, родня и знакомые тут же смекнули: у Гриши теперь есть тачка. Пользовались этим фактом так активно, будто Гриша – их личный водитель на зарплате. Дядя Гриша вообще-то любил проводить время за рулем, но нервничал, что время, нервы и бензин он тратит на других людей: щедро дает свой ресурс, а они берут, и некоторые так к этому привыкли, что даже спасибо не говорят.
Сестра обиделась: прилетела ночью из отпуска, попросила встретить в аэропорту, а Гриша сказал, что это бессонная ночь, а ему работать завтра весь день, и намекнул, что можно вызвать такси.
Сестра захлебнулась негодованием, будто он сказал не здравую аргументированную мысль, а просто захлопнул перед ней дверь. Вот и пришлось ехать, встречать, просить прощения.
А другой сосед, дядя Валя, – полная противоположность дяди Гриши. Он хмур и высокомерен. Эксперт во всех вопросах. К нему ни подойти, ни подъехать. Он свои границы защищает так яростно, что, поговорив с ним единожды, люди решают, что второго раза не будет.
Однажды в лифте дядя Валя спросил, не нужна ли мне мультиварка. Он купил новую и не знает, куда деть старую. Она ему мешает, стоит в пакете, но в рабочем состоянии.
«В принципе на дачу можно», – подумала я, решив, что он отдает ненужную вещь. Но я не хочу бесплатно – неудобно.
– Давайте я у вас ее куплю, например, за 1000 рублей…
– Почему за тысячу? Я думал продать за 6000–7000.
– За 6000–7000 в наше время можно купить новую. Даже две, – сказала я и решила, что дядя Валя очень жадный.
Дядя Валя верит в Бога. Однажды он признался мне, что принципиально не занимается благотворительностью. Он считает, что Бог каждому человеку посылает свои испытания и человек сам должен их преодолевать.
Например, если Бог послал тебе инвалидность, то ты должен сам как-то справиться, а не клянчить деньги у других людей, у них же свои испытания.
Я выслушала эту версию и подумала, что для жадного человека она очень удобная и подходит идеально. И что его непроданная мультиварка – это не испытание. Но ничего не сказала: я взрослых людей не воспитываю. Мне по духу ближе дядя Гриша. Дядя Валя живет на какой-то своей планете, на которую я не хочу.
Перед Новым годом мы с сыном куда-то бежали по делам. Был сильный снег, и я в капюшоне, надвинутом глубоко, бежала, не оглядываясь по сторонам. Вдруг ладошка сына выскользнула из моей, я оборачиваюсь, смотрю – он завис около бабушки, торгующей всякой новогодней ерундой: полотенцами, открытками, варежками. Она стоит в этой метели, и товар, разложенный на ящике, уже снегом занесло, и все бегут мимо – к торговому центру, теплому и уютному, никто не хочет покупать сувениры вот так: с рук, на холоде.
Я пробежала мимо и даже не заметила ее. А сын заметил и купил у нее полотенчико с вышитой хрюшкой за 100 рублей – и тут же ей обратно протягивает. Это, говорит, вам, с Новым годом вас.
И довольный такой стоит, на меня смотрит. Это при том, что он недавно потерял телефон и копит на новый, и к деньгам относится сейчас особенно трепетно, зарабатывает, не упуская возможности быть полезным по дому.
Для него эти 100 рублей – реальная такая сумма, ощутимая, а тут он щедро с ней расстался ради незнакомой бабушки. Подходит ко мне, гордый, докладывает: «Мам, я ей и денежку дал, и не обидел. Я как бы купил подарок и ей же подарил».
Я похвалила сына, сказала, что горжусь им. Тут же вспомнила, как он вчера ел конфеты из новогоднего подарка. Точнее не ел, а рассуждал.
– Представляешь, мам, я вот объелся уже этими конфетами, а есть одинокие бабушки, которым никто ни одной шоколадочки не подарил… Даже в нашем доме есть! Я бы их угостил, только не знаю, в каких они квартирах живут. Можно взять конфеты и просто распихать их по почтовым ящикам. Какие-то из них точно к бабушкам попадут…
Я слушала его и думала: не перегнула ли я палку с прививанием доброты? Я хочу, чтобы он вырос добрым человеком, но без клинической стадии. Концентрация доброты должна быть здравой и оправданной.
Сын растет нежадным человеком. Это, конечно, хорошо. Но как бы он не вырос «дядей Гришей», которым все пользуются, а он не может «нет» сказать. Сын будет все отдавать, а вокруг всегда будут люди, которые рады взять это. Главное – не впадать в крайности: я не хочу, чтобы он в день зарплаты снимал все деньги и раздавал бедным, а потом сам месяц голодал.
Однажды мы с ним отдыхали и смотрели телевизор. Мы устали, потому что таскали вещи: у нас ремонт. По телевизору шел сюжет про мальчика с неизлечимым заболеванием. Ему все время больно. И помочь ему можно, перечислив деньги на указанный счет.
Даня растрогался и заплакал. Попросил меня помочь мальчику, чтобы ему не было больно. Я перечислила небольшую сумму, и мы оба решили, что это как будто на обезболивающую таблеточку.
Потом мы переключили канал и попали на сюжет про девочку. Если ей не сделать операцию, она ослепнет. И снова счет. Даня умоляюще посмотрел на меня.
– Дась, у меня больше нет. Правда, если мы сейчас всем нуждающимся поможем, мы никогда не сделаем ремонт.
– У кого-то ремонт, а у кого-то жизнь… – рассудительно сказал сын. Он у меня добряк.
– Нет, милый, это неправильное рассуждение. Мы можем сейчас продать все, что у нас есть, и разово спасти десятки жизней. Но сами мы пойдем жить на вокзал, замерзнем, станем злыми и дергаными. И больше никому уже не сможем помочь, потому что помощь нужна будет нам самим. А если мы сделаем ремонт, построим теплый, уютный дом, где всегда можно согреться, это будет место, где нам хорошо, где мы будем заряжать наши разряженные батареечки, где будем счастливы. Представь, скольким людям мы сможем помочь в этом случае – гораздо большему количеству!
Потому что отдавать нужно, когда наполнен сам. Когда внутри тебя любовь, счастье, умиротворение и ты готов поделиться этим с теми, кому сейчас туго. Поймал мысль?
– Поймал. Что иногда ремонт у тебя дома важнее, чем проблемы других людей, даже если они серьезнее твоих.
– Правильно, Дась. Если ты кому-то не помог, это не значит, что ты злой. Это значит, что у тебя пока нет возможности и ты ищешь ресурс.
Мир очень разный. Он населен миллионами разных людей с разными судьбами. Среди них есть неизлечимо больные дети, есть дяди Гриши, есть дяди Вали и много-много других дядь и теть. Задача человека – найти свое место под солнцем.
Вот, кстати, солнце. Все любят солнце больше, чем морозы. Но ведь именно морозы помогают нам ценить солнце. А если сидеть только под солнцем, то случится передозировка и тепловой удар. У меня такое было в детстве, и я на всю жизнь запомнила, как мне было плохо.
Я часто думаю, бывает ли передозировка добра, и все-таки прихожу к мысли, что с добром нельзя переусердствовать. Как нельзя человека перелюбить. Можно избаловать, но перелюбить нельзя. Любовь – всегда кстати. Она напитывает его, дарит чувство защищенности и ощущение счастья.
В жизни полно бед, трагедий и проблем, Бог всем посылает испытания, и добро, живущее внутри, просто уравновешивает этот мир. Добро и любовь – это иммунитет от безжалостной реальности.
Я научу сына быть добрым. Жизнь научит его быть злым. И внутренний баланс превратит это сочетание в характер моего сына, с которым он и станет взрослым дядей. Дядей Даней. Моим сыном, чьим-то папой, чьим-то соседом…
Сын делает уроки, а я читаю дочке сказку. Только что мы с сыном болтали про фильмы, про то, что такое сценарий и как сложно снимать кино.
Теперь пришло время потусить с дочкой. Книжку принесла сама Катюша – это сказка про сестрицу Аленушку и братца Иванушку. Кате нравится, что это книжка-трансформер: каждую страничку переворачиваешь, и там появляются 3D-дворцы, герои, деревья, все можно потрогать.
Я открываю книжку и читаю:
– Жили-были старик со старухой, и были у них внуки – сестрица Аленушка да братец Иванушка. Умерли старик со старухой. И тогда…
И тут сын вдруг комментирует:
– Неплохо так сценаристы выпилили главных героев прямо во втором предложении.
Е – Епитимья
Слово «епитимья» у верующих людей означает наказание за совершенный грех или неправедную жизнь. Епитимья – это, например, пост как воздержание от вкусной и разнообразной еды или длительные молитвы.
Наше общество – это люди. Их много, и они очень разные. Помимо заповедей, которые придумал Бог, очень много правил для выживания в социуме придумали люди. Некоторые правила обозначены в законах, некоторые – только в поле здравого смысла. Ну, например, нельзя радоваться на похоронах – нужно скорбеть. Этого нигде не написано, но это так.
Тот свой грех я помню в мельчайших подробностях. Моя дочь сильно болела и цеплялась за жизнь. Выжила, но в бою потеряла слух. Передо мной как матерью стояла задача прорваться в тыл врага и отвоевать слух: организовать операцию.
Те дни я помню смутно. Я не жила – продиралась сквозь время. Нужно было выкарабкаться из вторника и как-то дотянуть до среды. Со стороны я выглядела вполне собранной и целеустремленной женщиной, решала вопросы с предстоящей операцией, вникала в специфику высокотехнологичных имплантов, которые заменят дочери слух, составляла документы.
Только глаза всегда были опухшие и заплаканные. «Ну мало ли… – думали люди. – Ну, аллергия…»
Однажды я пришла домой раньше обычного. Что-то там у меня не получилось, ерунда какая-то – справку мне не дали, что ли, или печать не поставили. В любой другой момент это была бы просто жизненная рутина, но именно в тот день это была трагедия вселенского масштаба.
Я поняла, что больше не могу. Я рыдала со всем отчаянием, на которое была способна, до икоты, трясущихся рук и нервного срыва. Я закрыла дверь в комнату, где истерила, но плакала так громко, что все равно все было прекрасно слышно. Муж у меня не железный. Он больше не мог выносить моих слез и «выгнал» меня.
– Сходи на маникюр, я тебя умоляю, – сказал он. – Или в магазин. Или в кино. Куда угодно. Купи себе чертовы туфли, платье. Что-нибудь. Тебе необходимо развеяться. Ну что ты как загнанный зверь?! Я не могу видеть и слышать твои слезы.
Он практически вытолкал меня из дома. Я помню, как стояла на лестнице и с интересом рассматривала свои обломанные, стертые, искусанные ногти. Да, нужно пойти на маникюр, и я пошла на автопилоте в ближайший салон.
Обычно я приходила на маникюр и говорила: «Сделайте красный!» Мне приносили на выбор десяток оттенков красного, я закатывала глаза. Вот напридумывали женщины какую-то ерунду, сто оттенков одного цвета, френчики, пилочки, формы ногтей, ну делать, что ли, нечего, ну ей-богу!
– Любой красный, – с легкой досадой отвечала я. – Мне все равно.
А в тот злополучный день… Знаете, я никогда так вдумчиво не делала маникюр, так тогда. Я выяснила всю палитру цветов, с интересом перебирала радугу оттенков, вникала в преимущество гелей над лаками и наоборот, внимательно прослушала лекцию о новинке – лаке, меняющем цвет в процессе сушки. Я выглядела как фанат маникюра, который по ряду причин был долго лишен возможности сделать его и теперь просто дорвался до счастья.
А на самом деле я просто пыталась выключить себя на час из непроходимой боли, вылезти из колодца моей беды и целый час, зажмурившись, просидеть на солнце. Которое, кстати, светит для всех одинаково, просто до некоторых, кто очень глубоко в колодце, лучи не достают.
Я насильно выдрала себя из болота и честно прожила тот час маникюром, а не предстоящей операцией моего ребенка. Мне был необходим этот час. Потому что я мать, которая должна спасти своего ребенка, а для этого необходим колоссальный ресурс нервов и выдержки, а стресс и страх выкачивают его каждую минуту, и вот хотя бы на час заткнуть эту утекающую энергию маникюром было жизненно необходимо.
Потому что когда тебе плохо, это как падающий самолет: и перегрузки, и турбулентность, и вот тогда «сначала маску на себя, потом – на ребенка».
Домой я вернулась покладистая, спокойная, чуть виноватая. Мои пальцы блестели леденцами. Я стала готовить нормальный обед впервые за несколько месяцев. Придумала сложносочиненные блюда – суп и лазанью.
– Ох, маникюр творит чудеса, – сказал муж, обнаружив меня на кухне среди продуктов.
На сковороде уже весело шкворчали овощи, источая вкусный, давно забытый аромат домашней еды. А я просто хотела еще час прожить вдумчиво, сосредоточившись на готовке. Я заставляла себя думать о рецепте, ингредиентах, о том, что сначала тертую морковь или перчик, о чем угодно, кроме того, что хирург со скальпелем скоро будет делать надрезы на голове моей дочери. А там, глядишь, среда закончится и наступит новый день. Нужно только придумать, как переползти из четверга в пятницу.
Я написала об этом пост в своем блоге – фактически призналась в преступлении, ведь только плохая мать может скакать по маникюрам, пока семья проживает трагедию. Я ждала осуждения, брезгливого «Да как так можно?». Я была готова, что меня заклеймят позором и наложат епитимью – придумают наказание за мое преступление.
Но случилась удивительная вещь. Люди стали писать комментарии и письма, где рассказывали о своих поступках, совершенных в состоянии глубокого душевного пике. Вот женщина рассказывает, как купила дорогой красивый плащ, пока ее крошечная дочь лежала в реанимации для новорожденных. Она принесла туда сцеженное молоко, к ребенку ее не пустили, велели идти домой. А дома кроватка, игрушки, ползунки… Она не могла вернуться домой одна и пошла по магазинам. Увидела тот плащ. Дорогой, желтый, бестолковый. Она его надела и поняла, что купит. Он стоил как три четвертых ее зарплаты за месяц, а деньги были нужны: впереди борьба, врачи, реабилитация.
Но ей нужен был тот плащ. Объяснить внятно зачем она не могла, но нужен. Вот нужнее всего на свете. Она его потом почти не носила, потому что похудела после родов. Но этот плащ до сих пор с ней, хотя прошло больше десяти лет и они трижды переехали за это время.
А вот письмо от женщины, которая, похоронив любимого мужа, внезапно погибшего в аварии, взяла кредит и улетела в Индию, оставив детей на бабушку. Ее осудила родня, все называли ее гулящей, говорили, что она радуется, что избавилась от мужа. А она две недели просидела на берегу океана, опустив ноги в воду, с чашкой кофе в руках. А потом встала и, будто зарядившись, поехала в аэропорт. Обратно, к детям, строить новую жизнь, в которой она уже одна, без мужа.
Таких писем были сотни. Я поняла, что у каждого из нас есть свой грех: свой маникюр, свой плащ, своя Индия.
Есть то, за что мы привыкли себя винить, потому что есть некие правила и нормы, как себя вести в стрессе. Но эти правила придуманы людьми, которые сами не находятся в стрессе. В стрессе никто не придумывает правил: все выживают как могут.
Когда я получала инвалидность для дочери, я поняла, что всю эту бюрократию придумали люди, у которых нет детей-инвалидов. Потому что это так сложно, неудобно и трудоемко, что хочется пойти и все исправить. Законы придумывают обычные люди, которые могут ошибаться.
Неписаные законы тоже придумывают люди – те, которые знают, как правильно. И уже одно это заставляет сомневаться в их экспертности. Потому что у каждого человека свое «правильно», каждый спасает себя как умеет.
Среди сотен писем как жемчужины, дорогие моему сердцу, встречались истории, в которых люди писали, что услышали меня и задумались о вещах, о которых раньше даже не думали.
«Знаете, Оля, мы однажды собирали в школе помощь многодетной семье, у них мальчик младший очень тяжелый, четыре года не могли рак вылечить, я сама лично была волонтером и собирала средства, ходила всех уговаривала. А однажды я пошла в магазин и там встретила эту маму, для которой мы деньги собирали. Она платье покупала. У нее сын умирает, а она платье! Я помню, как рассердилась и разочаровалась, как злилась на нее, что она воспользовалась нашей наивностью, потом сама лично всему родительскому комитету говорила, какие люди неблагодарные. А после всего, что прочла, я вдруг подумала, что сама эти платья покупаю каждую неделю. А у нее, возможно, за четыре года это было первое платье, а я ее осудила. Мы переехали давно, я сменила окружение и не следила за ее историей. А тут вдруг я ей написала и попросила прощения за те слова, что говорила у нее за спиной. А она вспомнила то платье. Говорит, да, хорошее, лежит где-то, я очень похудела после смерти сына…»
И таких писем очень много. Люди задумываются о том, что, возможно, жизнь не такая однозначная, как им кажется. И я задумываюсь. Я очень понимаю людей, которые говорят, что, если у меня есть 100 рублей на благотворительность, я хочу потратить их на лекарство человеку, который без него умрет, а не на платьишко для него. Это вполне разумно, рационально и здраво. На платьишко и мороженое пусть человек зарабатывает сам, ведь это баловство, а не предмет первой необходимости.
А жизнь – это предмет первой необходимости. Жизнь и здоровье – ваше и ваших детей. Это здравая позиция про благотворительность, я ее понимаю и уважаю. Но опять есть «но». Я помню тот мой маникюр. Я понимаю и ту маму, которая на пике отчаяния пошла за платьем. Я понимаю ту женщину в Индии и ту, в желтом плаще, тоже понимаю. Я понимаю тех, кто в жизненной агонии не действует по инструкции, потому что инструкции писали не те, у кого умирают дети, и не те, кто смотрит на мир через окна больничных палат. Не те, у кого нет денег на спасение любимого человека, и не те, кто годами заточен в колодце беды. Их писали те, кто получал за это зарплату.
Я не говорю, что эти инструкции плохие. Но человек слишком сложен и многогранен, чтобы можно было написать для всех единую инструкцию о том, как жить правильно, страдать правильно, как горевать, выживать и помогать.
Лично для меня помогать – это кому-то, а не на что-то. Это обнять человека ментально и напомнить ему там, в колодце его беды, о радости жизни. Она есть, она тут, за пределами твоего колодца, ты просто не видишь…
Деньги, конечно, должны быть потрачены абсолютно целевым образом. То есть на то, на что заявлено, – на спасение жизни. Но иногда спасение – это именно пресловутое платьишко. Маникюр. Плащ. Мороженое. Или бумажный стаканчик кофе в руках. И не мне судить, как правильно жить там, в колодце. Вот мои 100 рублей. Потрать их на то, что тебя спасет.
Право на счастье есть не только у здоровых, оно есть у всех. И у тех, кому сегодня плохо, потребность в глоточке счастья гораздо сильнее. Прямо сегодня кто-то счастлив, кто-то растерян, кто-то напуган, кто-то несчастлив. Невозможно найти один ответ на вопрос, как правильно жить, если даже у одного человека на разных этапах жизни ответы разные.
Никто не знает, как быть хорошим родителем, как правильно страдать, как быть хорошим человеком. Мы учимся этому всю жизнь, и у каждого своя школа, свои учебники и учителя. Не нужно себя наказывать за свою неидеальность, корить за то, что вы нарушили условные правила.
Не нужно накладывать епитимью, потому что быть настоящим неидеальным человеком, который учится жить, не грех.
– Мам, давай в церковь зайдем?
– В церковь? – удивляюсь я внезапности просьбы. – А почему ты хочешь зайти?
– Ну просто. Свечки позадуваем…
– Ты что, нельзя в церкви свечки задувать!
– А я видел, как один мальчик задувал. Ну нельзя так нельзя. Тогда, может, исповедимся?
– Исповедуемся, Дась. Исповедь – это для взрослых. Тебе четыре года, о чем тебе исповедоваться.
– Ну я не знаю, давай просто на фотки святых посмотрим…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?