Текст книги "Чеченский угол"
![](/books_files/covers/thumbs_240/chechenskiy-ugol-24590.jpg)
Автор книги: Ольга Тарасевич
Жанр: Современные детективы, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Салман только понял, как это важно: дом, жена, первые неуверенные шаги дочки, блестящие бусины ее изумленных глаз, а налетевший вдруг ветер «перестройки» опьянил сильнее семейного счастья, сильнее коньяка. Казавшееся незыблемым государство рухнуло. Но Салман Ильясов отметил это как-то машинально, так боковым зрением улавливаешь контур отдаленного предмета. А прямо перед глазами разворачивалась куда более захватывающая картина. Впервые у Чечни появились свои, не московские, лидеры. Прошедший Афганистан генерал Джохар Дудаев вернулся из Прибалтики, возглавил Общенациональный конгресс чеченского народа. Публицист, поэт, писатель Зелимхан Яндарбиев создал общественное объединение «Барт»*, потом Вайнахскую демократическую партию. Политики говорили о том, о чем чеченцы всегда мечтали, но никогда не имели – о своей стране, о независимости, о праве народа самому принимать решения. Это находило теплый отклик в каждом чеченском сердце, в том числе и в сердце Салмана Ильясова.
6 сентября 1991 года… Он хорошо запомнил эту дату, ведь вначале было 1 сентября, девочки в белых фартучках, вмиг присмиревшие мальчишки – ну а как же, синий костюмчик, белоснежная рубашечка и цветы, цветы. «Урок мира», – вывел Салман мелом на школьной доске и обернулся к притихшим ученикам…
А на следующий день состоялась сессия Конгресса, на которой решили: нет доверия власти, поддержавшей ГКЧП, Верховный Совет должен быть распущен. Депутаты не смирились, объявили: «Полномочия не сложим». И вся Чечня, казалось, вытекла на площадь перед зданием Верховного Совета.
Салман стоял в толпе людей, щеки заливал лихорадочный счастливый румянец, кружились радостные мысли: «Вот выберем своих депутатов, сделаем Джохара президентом и все наладится».
Мысленную морзянку заглушил треск разбитого стекла, сверкнула молния удивления – ведь там, на втором этаже, витраж, как же разбили такую красоту?.. Эта мысль сверкнула и погасла, что-то гулко шлепнуло оземь. На асфальте, раскинув руки, лежал человек, и Салман сразу же его узнал, председатель горсовета Грозного Виталий Куценко. Чуть позже Салману расскажут, что Куценко отказался подписать бумагу о сложении с себя депутатских полномочий, и его просто вышвырнули из окна, а в тот момент он просто смотрел, как толпа терзает разбившегося старика, и тот кривит в муке рот, а гигантский осьминог продолжает пинаться, мелькают туфли, ботинки, все туда, во вздрагивающую мякоть тела.
6 сентября 1991 года Салман Ильясов протрезвел от независимости. На убитых стариках мирную свободную жизнь не построить. Больше уже не хотелось идти ни на какие митинги. Да они потом и отхлынули, другие события завертелись, еще страшнее.
Вначале опасно сделалось быть русским военным – изобьют, похитят, заставят рыть могилу, потыкают в затылок пистолетом, попугают – и пинком под зад, поделом тебе, вояка. Затем выяснилось: русским в Чечне вообще нет места, и над их горьким плачем, дескать, жили всю жизнь здесь, работали, – в лучшем случае смеялись.
– Кровь кипит, душа горит, не могу, – жаловался Салман жене. – Чеченцы всегда поступают честно. Даже с теми, кого ненавидят!
Амината редко когда напоминала о том, что у них есть дочь, что надо бы поостыть, такие настроения сейчас не в почете. Все больше отмалчивалась.
Салман помнил: даже незаряженное ружье стреляет. После вывода из Чечни российской армии в стране остались тонны оружия, выбор ягоды в сезон – мелочи в сравнении с ассортиментом «калашей» и «макаровых» на рынке.
О том, что зимой 1994 года грядет штурм столицы, в Чечне знали.
Салман отвез Аминату в родную станицу, она даже успела собрать несколько узлов, и снимаемая квартира, просто обставленная, неуютная, почему-то запахла больницей. Только Ильясова это не волновало. Он вернулся в Грозный, чтобы выполнить священный долг воина. Защитить родной город.
На площади Минутка раздавали оружие, распределяли по отрядам многочисленных добровольцев. Салмана удивил только тяжелый панцирь выданного бронежилета. Все остальное казалось простым и понятным. Если русские возьмут город – как их остановить на пути к селениям? А ведь в одном из них остались мать, жена, дочь. Родных, близких, любимых надо защитить. И еще необходимо выжить, уцелеть в этой грозовой туче приближающегося боя, и в следующих, чтобы всегда вставать на защиту семьи.
Пожар ненависти в сердце Салмана загорелся еще до того, как в Грозный въехали первые БМП, БТР и танки. Захотелось рассчитаться за свой страх, вдруг полившийся за воротник. За бессильную злобу. Вот сейчас тягучие минуты помчатся вперед, затрещат выстрелы. Гусеницы танков вгрызутся в улицу, по которой, сжимая в ладони крошечную ручку дочери, он раньше просто шел. Шел спокойно, неторопливо, не понимая, как же бесценны были те мгновения…
В это сложно поверить – но многие русские солдаты вообще не умели стрелять, лишь закрывали лицо автоматами или даже отбрасывали их, чтобы плотнее вжаться в землю, чтобы стать ею. Как слепые кутята, они стали отличной мишенью, валились, косились автоматными очередями – сразу, много, вперемешку…
* * *
Командир СОБРа рывком снял трубку:
– Слушаю, Павлов.
Буквально через минуту его пухлый рот шевельнулся, готовясь выпустить очередь ругательств. Но щит зубов, вонзившихся в нижнюю губу, стал надежной преградой. И правильно. Про мать начальства, а также всяческие зоны – эрогенные и не очень – говорить не следует. Хотя очень хочется.
Выслушивая телефонные тирады, Дмитрий Павлов сел на стул. Тот пискнул, принимая 90 кг тренированного спецназовского тела, но командир этого не заметил. Чем больше он слушал своего собеседника, тем растеряннее оглядывался по сторонам.
Вроде бы все на месте: черный стол с белым монитором компьютера, слегка напоминающим шлем. Пованивающие после последней тренировки боксерские перчатки придавили еще не прочитанный журнал «Братишка». На затянутой маскировочной сеткой стене алеют вымпелы их славного подразделения. Санитаров в белых халатах нет. Только вот кажется, что это не родной кабинет на базе СОБРа, а дурдом.
– Командировка в Чечню запланирована через две недели. За этот срок нереально подготовить человека. Категорически не согласен, – сказал Дмитрий.
Он пытался говорить вежливо и спокойно, но внутри все кипело от возмущения. Какой попандос!!! Пускать какую-то девку на базу. Учить ее стрелять, привить «элементарные навыки безопасного поведения в этом регионе». Ха-ха-ха! В лучшем случае он привезет ее в Москву без некоторых частей тела. И потом, на хрен рисковать ребятами? Любой неподготовленный человек во время таких командировок – это балласт, нарушение боевого духа коллектива. Тем более девка.
Но собеседника на том конце провода соображения Дмитрия совершенно не интересовали. Его просто поставили перед фактом и повесили трубку. Правда, он успел прокричать, уловив завершающие разговор интонации:
– Никакой ответственности за эту вашу писательницу-журналистку не несу!
Раздражение схлынуло внезапно. Убьют ее, так убьют. Умирать больно, умирать страшно, девку следовало бы отлупить по заднице, выбить дурь из того места, которым она думает.
Дмитрий потянулся к пачке «Мальборо», вытащил сигарету, вдохнул горьковатый дымок. Уже легче. Руки – он сжал кулак, просто шмат мяса, лишь у мизинца белеет косточка уцелевшего сустава – больше не трясутся. Успел, перехватил, почти убил воспоминания о последней «зачистке». Так глупо попавший в плен к «чехам» Егор, как пингвин, с обрубленными руками и ногами, дымящийся в морозном воздухе, прокровил по памяти и исчез. Когда у «чичей» закончились патроны, их убивали по кусочкам, палили по коленям, локтям и лишь потом сносили полбашки, и кипели поганые черные морды, осколки черепов разлетались по загаженной комнате. Жаль, Егор уже не видел…
– Дима, то есть Дмитрий Александрович, тренировка, мы ждем вас.
Вошедшая в кабинет девушка смотрела вопросительно. Командир никогда не опаздывал, а сейчас бойцы уже ждут, и жгучее июньское солнце прожаривает их сквозь 20 килограммов полного снаряжения: «броник», автомат, боекомплект…
– Да, Лена, иду. Хорошо тебе будет бежать налегке, в одном камуфляже.
– Это ваше решение, Дмитрий Александрович.
– Нет, Леночка, это природа. Ты не выдержишь наших нагрузок. Так, – Дмитрий прищурился, – что за синяк на скуле?
Лена Плотникова махнула рукой и попыталась сменить тему:
– Пойдемте уже. Раньше сядем – раньше выйдем. «А может, я и привыкну к девке, как привык к Лене? – подумал командир. – Хотя вряд ли. Лена – не наблюдатель, а боец».
Иногда останавливаясь, чтобы подождать то и дело отстававшую девушку, Дмитрий прошел через длинный коридор, миновал устланную матами пещерку спортзала с подвешенными к потолку боксерскими грушами и вышел на плац, облепленный, как черными жуками, бойцами СОБРа. Его 38 братишек, две группы. Было три. И будет три. Но новички пока тренируются отдельно.
– Отряд, на старт, – прокричал Дмитрий.
Гулкий стук ботинок почти заглушил позвякивание оружия. Командир проводил глазами удаляющихся бойцов. Серега, как подстреленный заяц, все еще припадает на левую ногу, не восстановился после ранения, Темыч трусит медленно-медленно, то и дело смахивает рукавом пот со лба, после ухода жены глушит себя водкой. Снайпер Виктор – легкий, стремительный, к тому же и некурящий – лидирует. В хвосте колонны, как всегда, трясет жирненьким тельцем Док. Почувствовав взгляд командира, он оборачивается, в его глазах укор: «Мое дело повязки накладывать, что ж ты делаешь, падла?!»
«Здоровее будешь», – мысленно отвечает Дмитрий, стягивает краповый берет, водружает на бритую голову шлем.
Он сознательно стартует позже всех, специально увеличивая нагрузку. Командир должен быть сильнее, хотя пуля – дура, и ей плевать на меткость стрельбы и объем бицепса. Но если хоть что-то можно сделать, страхуя бойцов, – то надо стиснуть зубы, забыть про побаливающее сердце, про забитые никотиновым дегтем легкие, раздробленные, плохо сросшиеся кости. Просто выжать из себя все. А там будь что будет.
* * *
«Источник сообщает: в День независимости России запланирована вылазка боевиков, возглавляемых полевым командиром Салманом Ильясовым. Удар планируется нанести по двум направлениям. Возможно использование боевика-смертника во время торжественных мероприятий в Грозном. Основной состав группы в это же время намеревается захватить гражданский объект на территории Дагестана. Отряд пополнил запасы вооружения, приобретены автоматы, пулеметы, гранатометы, а также большое количество патронов».
Командующий Местным оперативным штабом генерал-майор МВД Александр Николаевич Волков отложил листок с поступившей по агентурным каналам информацией, плеснул в стакан минералки, задумчиво промокнул платком вспотевший лоб.
За два месяца, которые Александр Волков, после перевода на нынешнюю должность из Оперативно-координационного управления ФСБ по Северному Кавказу, провел в Ханкале, он успел понять главное: нет и не может быть полного доверия к чеченским силам правопорядка. Формально причисленные к 32-й мотострелковой дивизии, батальоны специального назначения, укомплектованные чеченцами, получили доступ к оперативной информации. Также на совещаниях Местного оперативного штаба было позволено присутствовать и другим командирам местных спецподразделений. Невозможно доказать взаимосвязь этого факта с увеличением числа нерезультативных операций, однако для себя Александр Николаевич решил: с этим братом ухо надо держать востро, их сотрудничество – не более чем временный компромисс.
Последняя информация поступила в штаб именно через местные структуры, а потому доверия не вызвала.
Генерал-майор нажал на кнопку селектора и через минуту в его кабинете появился помощник по особым поручениям Сергей Макаров, также переведенный в структуры МВД из ФСБ.
Макаров быстро пробежал глазами пару строк донесения и на его загорелом лице, изрубленном ранними морщинами, появилось скептическое выражение.
– Агентура среди боевиков – да быть такого не может, – уверенно заявил он.
– А если внутри отряда появились кровники?
Макаров пожал плечами:
– Карамультук в зубы и вперед на обидчика. Вот их способ выяснять отношения. Сообщать о планируемой диверсии не в их стиле. Стукачей среди «чичей» нет – это точно.
– Мне тоже кажется, – признался Волков, – что цель данной информации одна – сорвать запланированные в Грозном торжественные мероприятия и спровоцировать нас на переброску усиления в Дагестан. Может ли это означать, что боевики затевают дерзкую акцию в другом регионе и сознательно нас дезинформируют?
– Александр Николаевич. Вы же знаете: в последнее время мы провели ряд успешных операций. Обнаружены схроны с оружием, выявлены места по производству взрывных устройств, более десяти боевиков уничтожено во время «зачисток». Отряд Ильясова недавно чудом вырвался из засады, с той стороны есть потери. Конечно, они обозлены. Но, полагаю, им потребуется какое-то время на то, чтобы просто зализать раны.
Отпустив помощника, Александр Волков еще раз прочитал сообщение анонимного источника и решил: чистейшей воды дезинформация, направленная на срыв праздничных мероприятий. А ведь в Грозном уже забыли, что такое торжественное собрание и выступление артистов. Да и политический аспект надо учитывать, лишь недавно представилась возможность проводить в Чечне такие мероприятия без особого риска. Донесение – фальшивка, нет никаких причин менять планы.
Если бы только командующий Местным оперативным штабом мог знать, насколько он ошибается в своих выводах…
* * *
«Летом я не умру, – подумала Лена Плотникова. – Только не летом…»
Она шла в людском потоке, текущем между прилавками рынка, слегка оттягивая момент совершения покупок. Ей было просто хорошо – из-за облаков подмигивает теплое солнышко, сложенные горкой помидоры надули красные щеки, и, всего лишь взглянув на пупырчатую зелень огурцов, отчего-то слышишь смачный хруст, и рот наполняется чуть солоноватой свежестью.
– Ай, дэвушка, ай красавица, попробуй ягодку!
Настроение резко испортилось.
Лена окатила усатого кавказца, едва заметного из-за лотков с черешней, презрительным взглядом и демонстративно отвернулась. Когда-то ей нравились южные парни – веселые, улыбающиеся так открыто, от души, что даже можно смириться с хищным блеском золотых «фикс». После Чечни возникала лишь одна мысль: вот ты стоишь на рынке – и стой. Не с автоматом – и то ладно.
Где-то в глубине души жило осознание того, что даже среди чеченцев есть разные люди, а преступность не имеет национальности, но тонкий голос этой мыслишки едва слышался. А треск автоматных очередей и разрывов гранат, хотевших украсть небо, воздух, безмятежность летних дней и прохладную ласку первого снега, – не умолкал ни на секунду.
Когда соотношение славянской миловидной мордашки над прилавком и хорошей ягоды на оном устроило Лену Плотникову, она купила два килограмма клубники. Как всегда, себе чуть хуже, мельче, а брату – отборной, ягодка к ягодке.
Она очень любила Юру. Больше любить было некого. Современные гражданские мужчины в качестве объекта любви – это смешно. Они слишком слабы и никогда не поймут, что смотреть в прицел снайперской винтовки – это ее работа. Из братишек по СОБРу можно влюбиться в любого – у них и так одно на всех дыхание, один пульс, одни и те же мысли. Но когда они уходят – даже не любимые, точнее не настолько любимые, как их можно было бы любить, – делается слишком больно. А жить по-другому никто из братишек не сможет, у каждого свой счет к этой войне, по счетам надо платить…
Поднимаясь по лестнице обшарпанной «хрущевки», Лена уловила, как несет из их маленькой «полуторки» – через затхловатую плесень воздуха пробивался резкий запах лежачего больного.
Она повернула ключ в замочной скважине, бросила пакеты в прихожей, кивнула вышедшей навстречу сиделке.
Юра спал, но даже во сне его лицо оставалось напряженным, нахмуренным. Он скрипнул зубами, и Лена вздрогнула то ли от этого звука, то ли от того, что взгляд с тоской завился по выползающей из-под легкой простыни трубки катетера. Неоперабельное повреждение мочевого пузыря. Это навсегда. Проблему воспаленной гноящейся кожи хоть как-то решил противопролежневый матрас, не полностью, конечно, но Юре стало чуть легче, а вот эта трубка, впившаяся в живот – навсегда. Культи отрубленных рук брата, вытянутые поверх простыни, волновали Лену меньше всего. Розовенькие, затянутые пленочкой кожи, они уже не болят. Там, куда вонзается игла катетера, каждый день пульсирует боль.
Подхватив пакеты, Лена прошла в кухню, включила воду.
– Помочь? – предложила сиделка, щелчком отправив в окно окурок.
– Не стоит. Как он?
– Нормально. Не бредил.
– Вы идите, – сказала Лена, встряхивая в дуршлаге вымытую клубнику. – Завтра как обычно.
На лице сиделки мелькнула тень облегчения, но Лена, закрывая за ней дверь, даже мысленно ни в чем ее не упрекнула. Когда в полусумраке Юриного разума возникала обстреливаемая танковая колонна и граната отрывала вцепившиеся в край люка руки, он рвался бежать. Выскальзывали иглы из норовящего скатиться с кровати тела. Припадки длились часами, и сиделка выбивалась из сил. Тело-то мужское – израненное, ослабленное, но все равно мужское. Юре нет еще и тридцати, попробуй удержать такого…
Сейчас – Лена поняла это по заспанным, сфокусировавшимся на люстре голубым глазам брата – в его памяти тихо, нет танков. Он не помнит о своей мечте стать художником, и поэтому не мучается, что обрубками рук нельзя взять кисть.
– Это клубника. Будет вкусно, открой рот, пожалуйста, – прошептала она.
– Клуб-бника, – затолкав ягоду за щеку, повторил брат.
Его легкое заикание также не проходило.
…Мамы в семье Плотниковых не было. То есть где-то она, конечно, существовала, в детских воспоминаниях задержался ее едва различимый, но громко кричащий силуэт. Однако сколько себя Лена помнила – рядом всегда возникали двое ее мужчин: папа, огромный, в военной форме, поверх которой порой оказывался фартук, и брат, белокурый, очень тихий, с карандашами и альбомом. Лена отбирала у него машинки и солдатиков. Нет, отбирала – не то слово. Она их брала, а Юра, сопящий над своими картинками, этого не замечал.
Папа вздыхал:
– Природа перепутала вас полами.
Повзрослев, Лена поняла, о чем это отец. О том, что вроде как Юра – старший брат, а заступиться за нее перед обидчиками некому. И за ним самим глаз да глаз нужен – иначе уйдет в школу в грязной рубашке, забудет бросить в сумку приготовленные бутерброды.
Его поступление в художественную академию считалось в семье чем-то само собой разумеющимся. Это Лена, нацелившаяся в школу милиции, переживала: конкурс большой, экзамены сложные. А уж Юрка, с его персональными выставками и лестными отзывами, поступит как миленький.
Муза посетила брата аккурат накануне первого вступительного экзамена. Он простоял за мольбертом всю ночь и потом полдня катался в метро, пока чьи-то внушительные телеса не смяли его сон.
Потом Юру призвали в армию, и следующей зимой от него осталось все это – культи рук, разодранные внутренности, сумрак рассудка…
… – Лен-на, а где папа?
Она машинально сжала находившуюся в пальцах ягоду, красный сок брызнул на простыню.
– Он ум-мер?
– Что ты, Юрочка, конечно же, нет, – Лена старалась говорить спокойно и уверенно. – Он скоро придет, – а сама все рылась в бельевом шкафу. Господи! Где же эта простыня, только бы заменить, скорее, чтобы не понял, не вспомнил. – Он на работе!
Брат поднял свои обрубочки, опустил их на свежее покрывало, отвернулся к окну.
«Пронесло», – подумала Лена и на цыпочках вышла из комнаты.
За ложь во спасение не стыдно. Юре ни к чему знать, что Чечня проглотила и отца. Или не Чечня? Папу накрыло российской же артиллерией, и, борясь с тошнотой, Лена раздолбала полученный в Ростовской лаборатории даже не гроб – запаянный ящичек. Там лежали обугленные кости. Папины кости.
Лена зажала ладонью рот, сдерживая рвущийся крик. Нельзя. Кричать нельзя, плакать нельзя. Только вот жить со всем этим, получается, можно. Надо.
Глава 2
Лика Вронская все рассчитала правильно: обдурить редактора проще пареной репы. Всех дел-то: появиться в кондиционированой прохладе кабинета с глубокомысленной фразой:
– Андрей Иванович, поступила кое-какая любопытная информация. Надо во всем как следует разобраться. Мне нужен месяц для проведения журналистского расследования. Я чувствую: это будет бомба…
Два метра брутальной красоты начальника собрали складочки на лбу, изображая активную мыслительную деятельность.
«Сейчас начнет выяснять подробности. А что я ему скажу? Что привезу эксклюзив из Чечни?» – забеспокоилась Лика, забираясь на подоконник. Целью данного стратегического маневра являлось созерцание заставки на мониторе. Андрей Иванович имел обыкновение вывешивать на рабочий стол фото очередной пассии. Пассии обладали исключительными модельными данными, и Лика различала их по масти. Ого, на личном фронте шефа без перемен: уже вторую неделю любуется на ту же брюнетку.
– Я думаю, – заявил Красноперов после того, как стиральная доска на лбу разгладилась, – что трех недель более чем достаточно. Ты у нас барышня шустрая!
Соскользнув с наблюдательного пункта, Лика для виду еще поломалась:
– Постараюсь, Андрей Иванович, хотя, вы же знаете, ненавижу халтурить и торопиться.
– Торопись, но не халтурь, – посоветовал шеф. И добавил свое любимое: – Старайся, Лика.
Она с готовностью пообещала:
– Буду. Буду стараться.
И ведь не соврала: действительно, будет. Стараться понять и выжить. А в оболочку слов каждый всегда вкладывает свой смысл.
С романом для издательства дело обстояло сложнее. Он дописывался в жуткой спешке, в режиме нон-стоп и под завывания голодного бой-френда. Поэтому тема любви сообщника обольстительной убийцы получилась бледноватой и особого восторга у Вронской не вызвала. Но переписывать не было ни времени, ни сил, и Лика решила: «Вернут на доработку, так вернут. Переделаю. Проблемы надо решать по мере их поступления».
Наскоро вычитав текст, она свела все главки в один файл и застряла на процессе архивации. Вот так всегда – ведь уже столько раз выполняла эту процедуру, а упрямая книжка никак не желает паковаться.
– Эх ты, горе мое, – чуткое ухо бой-френда уловило сдержанные чертыхания, и он спешно прибыл на помощь. – Это же так просто.
Лика проследила за движениями его пальцев:
– Я нажимала на те же клавиши!
– Значит, плохо нажимала. Кстати, у меня новость.
– Хорошая?
Паша поправил очки и пожал плечами:
– Видимо, да. Я уезжаю в Штаты, в Силиконовую долину. Кормить меня не придется минимум полтора месяца.
Светлая спаленка с примостившимся на столике в углу ноутбуком потемнела, контуры мебели смазали набежавшие на глаза слезы.
Лика обняла присевшего на кровать бой-френда, убеждая себя: радоваться надо по поводу его отъезда, не придется выдумывать малоправдоподобных объяснений. Только дождь слез, заливавший щеки, не принимал никаких аргументов.
– Горе мое, мне обещали хорошо заплатить, – виновато пробормотал Паша. – Я уже согласился.
Не отрываться бы от его пьянящих губ, они как наваждение, как жизнь, не отдать, не расстаться…
– Все будет хорошо, – успела сказать Лика перед тем, как майка и шортики спикировали на макушку торшера.
Вряд ли Паша ее уже слышал…
Вечер просочился в ночь нежно и незаметно, и сквозь сон было так сладко чувствовать: лавина любви накрывает с головой, и счастье совсем рядом, близко, ближе не бывает.
Спросонья не разглядеть жаркой Москвы со шмыгающими по уличным венам автомобилями.
До первой чашки кофе Лика всегда бродила по квартире, как сомнамбула, и каждый дверной косяк по утрам норовил посадить синяк на коленку. Но то, что Паши в Москве уже нет, Лика не сомневалась. В голове шевельнулось предательское предположение: «А если мы больше не увидимся?»
Исчерпав лимит скорби чашкой кофе, она принялась за сборы.
Никакой декоративной косметики. Удлиняющая ресницы тушь, обволакивающая бежевой влажностью губы помада, легкий тональный крем – пусть все останется на полочке в ванной, война не то место, где требуется изысканный макияж. Сиреневая звездочка флакона со сладковатым прозрачным ароматом «Angel» также не имеет шансов отправиться в поездку.
Положив в косметичку увлажняющий крем, тоник и зубную щетку, Лика задумалась.
В дорогу принято брать пару упаковок таблеток, но страшно и предположить, что может понадобиться в Чечне. Бинты, перевязочные пакеты, сильные антибиотики?
«Заеду по дороге на базу СОБРа в аптеку, – решила Лика. – И вежливо поинтересуюсь у девчонки в белом халатике: “Что посоветуете на тот случай, если мне отстрелят ножку?”»
Впрочем, шутить в аптеке не получилось. Свойственный всем журналистам черный юмор таял быстрее, чем хотелось бы.
Лика сгребла в сумку бинты и таблетки, расплатилась, с трудом отсчитав купюры дрожащими руками. Сколько всего в человеке трясущегося: зубы клацают, щиколотки дергает мелкая противная дрожь, даже в лопатках, мокрых, беззащитных, вздрагивает судорога.
Любимые джинсы – это Лика поняла, увидев ворох лекарств – для планируемого мероприятия не годятся. В двух карманах столько добра не разместить. А еще ведь надо куда-то втиснуть мобильник, блокнот, диктофон. «Визитки, – услужливо подсказал внутренний голос. – А еще лучше паспорт. На случай опознания тела».
Лика обрадовалась ему, родному и циничному. Уж лучше остатки журналистских рефлексов – всех обсмеять, а себя в первую очередь – чем пульсирующий в висках страх.
В торговом центре особенно захотелось жить. Купить светлое платье со вспенившимся кружевным подолом, и чтобы кожа разнежилась под шелком белья, и тонкие иглы каблуков зацокали по набережной, лениво облизываемой синими волнами.
Она просто тянула время, переходила из одного магазинчика в другой, иногда примеряя красивые бесполезные вещи. Пока не замерла перед манекеном, облаченным в темно-зеленые брюки с множеством карманов.
– Стиль милитари сейчас не в моде, – осторожно прокомментировала Ликино «беру» продавщица. – И вы знаете, у вас… э-э… несколько широковатые бедра, а эти карманы по бокам их зрительно увеличат…
Лика переоделась тут же, в примерочной, затолкала в сумку легкомысленные розовые «капри» и, не взглянув на свое отражение в зеркале, вымученно улыбнулась душевной девушке.
Светло-голубой «Фордик» приветливо пискнул, подмигивая фарами. Заведенный мотор тихо заурчал, Лика плавно тронулась с места, проклиная себя за очередную глупость. Конечно, с машиной ничего не случится, база СОБРа располагается на территории воинской части, объект режимный, за целостность оставленной там машины можно не волноваться. Но аккумулятор обидится на невнимание, заскребет из-под капота по каким-то металлическим внутренностям. Сколько времени она пробудет в Чечне? Когда вернется? И – вернется ли?..
Московские пробки получили свою дань, и, выехав на загородную трассу, Вронская с наслаждением вдавила в пол педаль акселератора. Машина едва уловимо дернулась, переключаясь на пятую передачу, и резво помчала свою хозяйку по черной ленте дороги.
Стрелка спидометра вяло колебалась между отметками 110 и 120. Обгоняя грузовик, Лика выехала на встречную полосу, по глазам полоснули фары приближающегося автомобиля.
Темная тень с негромким стуком ткнулась в лобовое стекло, оставляя размытый ярко-красный след.
Лика съехала на обочину и выскочила из машины. Стекло цело, ни трещинки, а на разделительной полосе чернеет тельце подбитой птицы. Дождавшись, пока проедет тяжелая фура, девушка поспешила туда, к кроваво-черному на белом. Маленькое сердечко под теплыми перьями пару раз вздрогнуло и затихло, головка голубя бессильно свесилась набок.
– Еще можно отказаться, – прошептала Лика, забрасывая птицу порыжевшей жесткой травой. – Это плохой знак, у меня будут неприятности…
Смахнув слезы, она выкурила сигарету и отправилась дальше. Чему быть – того не миновать.
Было бы странно рассчитывать на встречу роты почетного караула у будочки КПП.
Однако у бдительного сержантика со щеткой топорщившихся над верхней губой рыжеватых усов не оказалось даже Ликиной фамилии в списке посетителей части.
Размахивание журналистским удостоверением не произвело должного впечатления.
– Корочки у вас, между прочим, просроченные, – мстительно заметил парень, сравнив эффектную девицу на фото с вытянувшейся перед ним бледной копией. – И выглядите вы в жизни куда хуже, чем на фотографии. Дмитрий Александрович меня о вашем визите не предупреждал.
– Свяжитесь с ним, – потребовала Лика, пропустив мимо ушей замечание насчет внешности. Женщина без косметики – что лысина на солнцепеке, малопривлекательное зрелище. – Он знает, что я должна приехать, мы договаривались.
Сержант покачал головой:
– Не могу. СОБР почти в полном составе выехал на тренировку за пределы части.
Девушка взмолилась:
– Послушайте, но должна же быть хоть какая-то связь.
– Только в экстренных случаях. Так что, гражданка, уберите машину от шлагбаума. И вообще, ехали бы вы отсюда.
Кусая губы от бессильной ярости, Лика опустилась на сиденье, включила заднюю передачу и тут же забыла, зачем это делала. С сержантом приключилась подобная амнезия вкупе с полным одеревенением конечностей.
По ровной асфальтированной дорожке приближалась стройная высокая девушка. Солнце остервенело ласкало черные распущенные волосы, наполняя их легким янтарным свечением.
– В чем проблемы? – поинтересовалась амазонка, засовывая руки в карманы камуфлированной курточки.
Сержант нечленораздельно замычал, Лика же, выскочив из «Форда», прокричала:
– Мы договаривались с Павловым о встрече, а этот парень говорит, что меня нет в списках.
– Пропусти ее. Дима… То есть Дмитрий Александрович действительно в курсе. Это наш новый сотрудник.
– Лена, – представилась девушка, разместившись на пассажирском сиденье. И раздраженно заметила: – Да посигнальте вы ему!
После истошного визга клаксона шлагбаум, наконец, поднялся, и Лика с любопытством завертела головой по сторонам.
Обсаженная липами дорожка с выбеленными бордюрами обогнула длинный кирпич двухэтажного здания, возле которого солдаты разгружали продуктовую машину.
«Столовая, – догадалась Лика. – А вот это здание, расположенное перпендикулярно, наверное, казарма».
Перед казармой маршировали солдаты, их сапоги гулко стучали по плацу.
– Эти бойцы вам не мешают? – вежливо поинтересовалась Лика, хотя в голове роились совсем другие вопросы: кто эта девушка рядом? Неужели она из СОБРа?
– Это солдаты бригады внутренних войск. Нет, не мешают. Некоторые ребята после службы остаются в нашем отряде.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?