Текст книги "Сестры"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sestry-30384.jpg)
Автор книги: Пат Бут
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Джейн видела его насквозь. Господи, да он пытается приноровиться к ней. Этот кретин считает ее сумасшедшей. Она обхватила голову руками, но внутри ее клокотала и билась паника. Должен же быть какой-то выход, может же она сказать что-то такое, что убедит его в том, что она здорова. Но что? Надо успокоиться. Они думают, что она безумная, потому что безумно ведет себя ее сестра. Но разубедить их невозможно.
– Моя сестра солгала. – Она говорила медленно, отчетливо, терпеливо, как с маленьким непослушным ребенком. – И я не знаю, почему. Не могу понять. Возможно, это как-то связано с тем, что происходило еще до моего рождения, но она солгала, и вот почему я здесь. Только поэтому.
Доктор Карней прижал кончики обоих указательных пальцев к плотно сжатому рту, что означало: он глубоко задумался.
– Ну хорошо, Джейн, обсудим эту возможность. Представим себе, что твоя «сестра» имеет против тебя зуб. Не было ли ей отчего-то настолько неприятно видеть тебя, что она приказала вышвырнуть тебя из дому? Согласись, позволить полиции арестовать сестру – это уж чересчур? Ты согласна?
Джейн сделала шажок в его сторону: ей было куда легче двигаться, чем заставить себя стоять спокойно.
– Боже мой, Боже! Как вы не можете понять! Я не знаю. Не знаю!
Он надеялся, что в его голосе слышна твердость:
– Джейн, я хочу, чтобы ты мне верила и позволила сделать укольчик, просто чтобы успокоиться. Думаю, мы поместим тебя в больницу на несколько дней, просто отдохнуть. Нет, правда, тебе следует доверять мне. Для твоей же пользы.
– Нет! – вскрикнула Джейн.
Доктор Карней поднялся. Иногда бунтовщиков нужно подавлять силой.
– Джейн, боюсь, мне придется настоять на том, чтобы ты приняла врачебную помощь. Для твоей же пользы.
– Я не хочу укол… мне не нужно никакой помощи… Я просто устала, и я совсем одна, я… – Джейн простирала руки в мольбе. – Пожалуйста, поверьте мне… пожалуйста…
Он быстро пошел к двери.
– Офицер! – И через секунду вышел.
В помещении полицейского участка, вне стен камеры он был спокоен и деловит.
– Слушай, Фред, – обратился он к сержанту, – это случай параноидальной шизофрении, пациентка слишком возбуждена. Нужно препроводить ее в клинику Паттона в Сан-Бернардино или в больницу «Метрополитен» в Лос-Анджелесе, но прежде я бы хотел ввести немного торазина. Есть ли у тебя парочка сильных офицеров – лучше женщин, чтобы подержать ее?
– Да я с удовольствием. И Фрицци тоже. Сейчас схожу за ней, – раздался голос позади него.
Карней обернулся, чтобы взглянуть на женщину с погонами полицейского. Если бы не уложенные волосы, она напоминала бы борца-тяжеловеса. Фрицци вряд ли бы понадобилась. Одна женщина-гора отправилась на ее поиски, пока доктор Карней наполнял шприц двумястами миллиграммами торазина.
Фрицци была совсем не похожа на свою подругу. Она была меньше, аккуратнее, с короткой стрижкой и почти симпатичной. Карней надеялся, что пациентка, для ее же блага, не станет слишком буйствовать, но по блестящим глазам изготовившихся к борьбе женщин понял, что они не разделяют его мнения. Очаровательная девушка в камере предварительного заключения не ускользнула незамеченной от их глаз.
– Куда будем колоть, доктор? – Голос Фрицци, как и ее наружность, был по-женски мягким.
– В ягодицу, верхний правый квадрат.
– На ней джинсы, – добавила вторая женщина. – Придется побороться, чтобы стянуть их! – Впрочем, перспектива предстоящей борьбы, судя по ее голосу, не отпугивала.
Джейн отпрянула, когда жутковатое трио приблизилось к ней. Вот оно, начинается!
– Джейн, тебе нужно немного спустить джинсы и трусики. Это займет всего секунду… маленький укольчик, и все.
Увидев иглу, Джейн кинулась на них, ужас перед тем, что ждет ее, придал силы ее изнемогающему телу. Но, конечно же, это было бесполезно.
Фрицци подпрыгнула под девушку так, что ее мощное плечо оказалось у Джейн под бедром. В следующее мгновение тело Джейн выгнулось дугой – и обмякло в медвежьих объятиях громадины в форме полицейского.
Джейн застонала, почувствовав, как с нее стянули трусики и кольнули иглой.
Это был стон приговоренного. Беспомощную, лишенную надежд, несчастную Джейн заставили опуститься на дно забвения.
7
Джули Беннет подошла к живописно задрапированному окну и окинула взглядом Палм-Спрингс, как ковер, расстилавшийся внизу. Она видела окрестности до Коачелла-Вэлли, до зыбкой линии гор Санта-Роза. Обычно величественная панорама поднимала ее дух. Но сегодня мерцающий блеск, простор, живая красота природы казались безжизненными и бессмысленными, как речь при получении премии.
Она отвернулась, глаза ее в отчаянии пробежали по рабочему столу. Что могла увидеть она здесь? Обычно ей нравилась эта обстановка – пустые стены, простой стол, несовременный IBM, табуреточки, на которые так хорошо опираться ногами, чтобы избежать боли в спине, столь естественной при сидячем образе жизни. Да, монастырская келья, закрытая для всего внешнего мира, – лучшее место для обдумывания слов, за каждое из которых ей платили по двадцать баксов. Но сегодня она была большей затворницей, чем монахиня в скиту, и ярость доводила ее до исступления.
Джули шлепнулась на широкую софу – обычно она не позволяла себе этого, пока не выполнит дневную норму в полторы тысячи слов, – и потянулась к кошке.
– Орландо, дорогой, – прошептала она, запуская пальцы в густую ярко-рыжую шерсть. – Сегодня не могу. Не могу, дорогой мой. Быть может, никогда уже не смогу!
Орландо тикал, как часовой механизм мины. Так он изображал мурлыканье. Коту нравилось, когда ему почесывали спинку, но без задушевных бесед он вполне мог обойтись. Да, быть котом Беннет – это вам не только рыбка да мышки.
– Что же мне делать, если не пишется? А, Орландо, дорогой? Скажи же, ну что мне делать. – Пальцы Джули рассеянно поглаживали нежную пушистую шерстку. Орландо был похож на нее, он был ее частью. Он жил в одиночестве в своем кошачьем мире, равнодушно взирая на Вселенную и на населяющих ее шумных, грязных людишек.
Проклятье. Хуже всего то, что ей казалось, будто для нее такой проблемы не существует. Во всех передачах она поднимала эту тему, но сейчас, столкнувшись с действительностью, поняла, сколь обманчиво простой была ее теория. Муки творчества, помпезно провозглашала она, считая это болезнью неопытных новичков, полагающих, что в писательском ремесле все просто. Эти люди считали себя «художниками» и верили: чтобы писать книги, нужно творческое вдохновение, участие души, а трудовые усилия, напряжение воли тут ни при чем. Чепуха! Дело вовсе не в том, чтобы уловить колебание тона некой мистической мелодии или поток звездного света, проливавшегося в воображении. Нет, вместо этого были кровь, пот, слезы и каторжный труд, и если слова не приходят, сиди и жди, когда они придут.
Но не слишком ли много теории? Отчего же вдруг она ощутила, что ее перспективы как писателя столь же неуловимы, как промельк ящерицы на горной тропе? Однако сомнений не оставалось. Запасы таланта иссякли. Ливневый запас творчества, который вознес ее в верхние эшелоны плутократии, пересох, как пески пустыни. Мир так никогда и не узнает, что случилось со Скарлетт или что произошло с Реттом, потому что она, Джули Беннет, вышла в тираж. Истощенная, опустошенная, безвольная, такая же никчемная и отвратительная, как использованный презерватив, вышвырнутый на обочину.
– Знаешь, кто сделал это со мной, дорогуша?
Орландо яростно затикал.
– Джейн, кисуля. Моя сестренка Джейн. – Пальцы Беннет сжались, поглаживание теперь уже не было нежным. Скорее стало болезненным, чем приятным. Орландо нервно заворочался. Эти признаки он хорошо знал.
– Какое право она имела приезжать сюда! В мою пустыню. Это мое место. Моя страна. И всегда была моею. Они приняла меня и сделала из меня что-то. И папа здесь кем-то да стал бы.
Слезы застыли в ее глазах. Слишком хорошо она все это помнила. Комнатенку на Сансете. Для многих это было концом пути, последней остановкой перед окончательным падением на самое дно в этом мишурном городе. Сансет никогда не был настоящим Голливудом – грязный, яркий, живой, как «Тропикана» в Санта-Монике, где останавливались рок-группы, или традиционная автостанция «Хайлендз» на Голливудском бульваре, овеянная даже некой романтикой. Сансет был общеизвестным дном для опустившихся людей, находящихся на волосок от гибели, для тех, кто не способен был или не желал прочесть объявление на стене и боялся прочесть приговор неудачнику в понимающих глазах родных и друзей, когда их лодку медленно прибивало к берегу.
Но у Джули Беннет все сложилось по-другому. Это было для нее началом, первой ступенью к исполнению заветных мечтаний, настолько фантастичных, что они превосходили самые смелые мечты обитателей мотеля «Сансет». Каждое утро, дрейфуя в море бразильского кофе, она лупила до изнеможения по древней машинке в мрачной грязной комнатке – дворце ее творчества. Роман «Женщина-ребенок» писался сам собой, как школьное сочинение, и, когда кипа машинописных страничек немного выросла, Джули уже знала, что это шедевр. Она знала, что все уже ждут ее партизанской вылазки против семьи, ждут ее манускрипта и готовы плакать, мечтать вместе с ней, умереть вместе с ней, сидя в своих квартирах, наполненных преступными влечениями.
Вокруг нее, пока она закладывала фундамент своего феномена, слышалась музыка жизненного краха. Следы от затушенных сигарет на столике у кровати, неизвестного происхождения пятна на некогда пушистом, а теперь истоптанном бежевом ковре, занавески, которыми чистили ботинки. Через мутное окно она глядела на тридцатифутовый, похожий на гигантскую почку, бассейн, и мысленным взором видела, как пена сбивается у края старой фильтровальной системы. Там, где виднелось дно сквозь напластования опавших листьев, паутины и обрывков газет, штукатурка растекалась и отслоилась в торжественной мозаике распада. Она мрачно осознавала: в то время как пальцы ее стучат по клавишам машинки, создавая литературную бомбу, ее окружают обломки человеческих крушений – толстая проститутка, потевшая в искусственной шубке по моде начала семидесятых, в широченном головном уборе, достающем до края воротника «под леопарда»; занимающийся бодибилдингом гей, блестящий от пота, его маленькие накачанные мышцы, кругленькие, аккуратненькие, подрагивали, когда он, затаив дыхание, пролистывал журнал «Пипл»; грязный араб, куда более толстый, чем проститутка, изучающе разглядывал ее, ковыряя в носу.
Для этих людей Сансет был словно вспышки Дантова «Ада», но для Джули этот закат символизировал восход солнца славы в великолепной стране, ставшей ее новым домом.
И вот теперь прошлое дотянулось до нее своей длинной рукой. Девушка, которой могли позавидовать даже ангелы, явилась из туманного, сырого, далекого отечества, чтобы мучить и досаждать ей и низвергнуть ее мир.
– Но мы не позволим ей лезть к нам, правда, Орландо? Мы найдем на нее управу, верно? Ведь мы-то знаем, кто она такая, да, Орландо? Это мама, она – мама. Она – мама.
Джули Беннет вскочила на ноги с диким взглядом, и рыжий перс Орландо отлетел прочь. Как ракета, отделившаяся от земли, этот оранжевый мяч вышел на орбиту.
Джули Беннет бросилась к пишущей машинке. На странице умещалось почти две сотни слов. Четыре тысячи по текущему рыночному курсу. Она сгребла ни в чем не повинную бумагу с машинки и, скомкав ее, швырнула об стену.
Проклятье. Проклятье. ПРОКЛЯТЬЕ!
Ей нужен был кто-нибудь, на ком можно сорвать зло. Где же этот чертов Билли? Почти наверняка в студии, в это-то время суток? Работает, если можно так назвать то, что делают бесталанные художники. Но была слабая надежда, что он может быть в бассейне. Очень слабая.
Она подошла в заднему окну и взглянула на бассейн. Отлично. Именно там он и есть. Его пропорциональное тело вытянулось под лучами полуденного солнца в мире и гармонии с пустынным миром.
Джули Беннет ощутила прилив сил, она поспешно выскочила из комнаты и сбежала по мраморным ступенькам к бассейну.
– Значит, художник отдыхает.
Слово «художник» было ее настоящим фонетическим изобретением, оно содержало и насмешку, и снисхождение, и легкий сарказм, и щедрую порцию застарелого отвращения.
Билли Бингэм взглянул на нее с пляжного лежака, кротко принимая своего потенциального мучителя.
– Чего это ты лежишь на открытом солнце? С твоим-то образованием должно бы знать, что меланома вовсе не столь симпатична, чтобы прельщать девчонок в баре. – Джули плюхнулась в тень большого бежевого зонта со спицами красного дерева, безжалостно накручивая обороты своей озлобленности. Как и всегда, Билли выглядел как воплощение самой дикой грезы: его мощное худое тело блестело, как новенькая монетка – он натерся маслом «Джонсон беби». Она подавила в себе желание и постаралась охладить его чашей ядовитой злобы:
– Ты успел за ночь забыть, как разговаривают, да, Билли? Я знаю, что тебе и всегда-то трудно подбирать слова, но уж пару слов ты бы мог связать, чтобы у меня хоть иллюзия была, что я с кем-то беседую.
– Что ты хочешь, чтобы я сказал, Джули? Что я дурак? Что я лентяй? Что я мямля? Говорю нечленораздельно? – У него был утомленный голос. Он знал все, что за этим последует.
Джули Беннет с восторгом ступила на тропу войны.
– «Нечленораздельно»? Ах, мой Боже, ты, кажется, открывал словарь. Или это была та книга, что я дала тебе – «Как приумножить силу Слова»? Господь всемогущий, ты даже правильно произнес его.
– Слова не единственный способ общения, Джули. Ты иногда забываешь об этом. Все из-за твоего бумагомарания.
– Ах, ну конечно! Вот глас юного хиппи. Ты, я думаю, общаешься посредством космических волн, или с помощью магической ауры, или еще каким-то немыслимым образом. Господи, до чего же бывают неоригинальны молодые люди. Только потому, что короткие юбочки вышли из моды, вы полагаете, что вам открылась вся мировая метафизика. Я думаю, что ты тут все бы сокрушил, раздайся столь любезные твоему сердцу звуки песни «Одинокие сердца сержанта Пеппера». Вы готовы послать к черту серьезные испытания и схватиться за наркотики. Господи, вот уж с души воротит. И к тому же не забывай, что мое «бумагомарание», как грубо ты это называешь, позволяет тебе малевать твои дурацкие картинки.
Триумф звучал в ее голосе при последних словах. Все предыдущее было лишь легкими булавочными уколами. Но грубость, касающаяся полотен Билли, могла привести к настоящей крови. Она откинулась в кресле, выжидая.
Билли старался сохранить спокойствие. Хуже она ничего не могла придумать. Искусство было для него все – прошлое, настоящее и будущее, и только ради своего искусства готов он был терпеть Джули Беннет. Разумеется, он ее ненавидел. И если бы его спросили, он сказал бы, что ее призвание – преступление.
Ее проворный ум вечно искал человеческие слабости, чтобы посмеяться над ними, а отравленное жало ее языка не упускало ни единой возможности, чтобы пощекотать его нервные окончания. Она жила, чтобы распоряжаться и уничтожать всех и вся, кто сдавался на ее милость. Но, что еще хуже – слишком многие подчинялись ее власти. Сам Билли отчаянно боролся с этим, но петля была уже туго затянута. Липкий и сладкий аромат денег, влияние в мире искусства, открытый сезам среди закрытых тайников богатого воображения. Для каждого что-нибудь да было припасено в «Аладдиновой пещере» Беннет – в этом и таилась беда. Билли хотел многого, очень многого.
Один материальный успех его не прельщал, хотя это был способ существовать на свой счет. Но он жаждал признания. Настоящего, потрясающего признания, чтобы знатоки преклонялись, расшаркивались и раболепствовали перед его гениальностью – а он знал, что обладает ею. Странное это было знание. Он чувствовал в себе достаточно силы, чтобы двигать горами, но при этом ощущал черные провалы в душе, когда другие не могли увидеть того, что видел он один. Когда картина расцветала на полотне, он чувствовал нечто похожее на любовное влечение. Сила распирала его, плясала, кружила внутри его и наполняла небывалой радостью при виде сочетаний красок и оживших форм.
Позже он с изумлением смотрел на то, что создал, что властно захватывало его. Глаза Билли наполнялись слезами, когда луч солнца падал на полотно, как бы убеждая его, что он нашел путь к сердцам людей – прикосновение любви и надежды. Тогда и только тогда он мог изгнать призраков сомнений, которые столь коварно высмеивали его притязания, вышучивали его гордость и издевались над его пламенной верой в собственные силы.
Эти демоны навеки поселились в безжалостном рту Джули Беннет. С утра до ночи она выискивала поводы побольнее уязвить его, в ее арсенале каких только видов оружия не было: слабая похвала, черный юмор, жестокие поношения. Но при этом она была важнейшим источником существования его искусства. В тени ее презрения он не мог предаваться праздности. Желание доказать ей, что она заблуждается, заводило его, да к тому же только она могла предоставить ему уединенную роскошную мастерскую у подножия гор.
– Ну? – спросила Джули, едва скрывая звучавшее в ее голосе разочарование. Она сцапала искусство, но искры таяли.
– Ну что? – спросил Билли Бингэм, прикидывая, как бы ему уклониться, надев наушники и постаравшись поймать что-нибудь по желтому водонепроницаемому «Сони». Но Джули Беннет не могла позволить, чтобы ее игнорировали. В качестве компромисса Билли перевернулся на другой бок под палящим тропическим солнцем и оказался к ней спиной. Низкое и жгучее солнце пустыни вонзило ножи в его опаленную кожу. Ну и пусть это считается вредным. Ему было только двадцать два, и все болезни лежали за много миль впереди, в чужой стране под названием «будущее». А сейчас ему нравилось жариться на солнцепеке и наблюдать за пиршеством света – прекрасная оборона против искусительницы Беннет.
– Ну а что ты думаешь о своем новом «Судзуки»?
Это было умно. Джули без усилий переключилась со своей атаки. Помимо живописи, только мотоциклы могли возбудить его. Напоминание о сверкающем с иголочки «Судзуки Интрудер» наверняка способно развернуть его обратно на лежаке. Хромированный, со стройными, гладкими линиями, со ставшими с конца шестидесятых частью его дизайна «клыками».
Джули постаралась произнести свой вопрос как можно кокетливее – явный сигнал того, что у нее на уме не война, а любовь, вернее секс, а не любовь.
– Мне он правда очень нравится, Джули. Ты же знаешь.
– А что думают о нем все эти безумные мотоциклисты и девочки с побережья? Если они, конечно, способны думать.
– Он всем нравится, Джули. Это классный мотоцикл. – Голос у Билли был терпеливый и подозрительный.
– Может, ты собираешься меня как-нибудь отблагодарить?
– Я поблагодарил тебя, Джули.
– Я хочу сказать: должным образом.
Билли поежился. Он терпеть не мог, когда Джули начинала говорить как испорченная девочка. И не ответил.
Джули почувствовала, что вновь начинает закипать. Почему это она должна заботиться об этом парне? Почему она находит его таким неотразимо привлекательным? Психоаналитик уж, наверное, нашел бы какой-нибудь ответ. Неужели все из-за того, что она потеряла своего ребенка? Билли в самом деле годится ей в сыновья. Может, оттого, что она не могла иметь детей, она заводила их таким вот образом. Так или иначе, молоденькие мальчики превратились у нее в привычку.
Внешне Билли походил на всех остальных – юная, крепкая плоть, пикантный соус из болезненного самолюбия юности, свободного, ничем не отягощенного ума, пылкого сердца – но было и кое-что еще. У Билли было предназначение, цель, у Билли была мечта, которая не ограничивалась престижным колледжем.
Разумеется, особенным его делало искусство. Конечно, над этим можно потешаться – искусство с большой буквы! – но игнорировать трудно, очень трудно. Искусство всегда было для Джули загадкой. И в нем, и в художниках она чего-то не понимала. Но ясно было, что они, эти вздорные люди, могут все перевернуть по-своему и заставить мир смеяться над ней и ее негодным вкусом. Похоже, там не было никаких правил. Искусство нельзя было судить по меркам того, что продается, – кинобизнеса, к примеру, и это вносило неразбериху – особенно в Южной Калифорнии, где нужно иметь внешние признаки преуспевания, чтобы решить, стоит с вами разговаривать или нет.
В Англии художники всегда заставляли высший класс уважать себя. Они пребывали вне социальной структуры, в них видели нечто таинственное и странное, заслуживающее негодования и восхищения. Они были вне каст, раз и навсегда отказавшись играть в те игры, в которые играют все, – в игры классового общества. Было приятно, конечно, иметь старого Ван Дейка или Рейнолдса на стене, чтобы показать, что и в вашей семье водились деньги, или отдать пустую стену позднему Мальборо, чтобы показать, что и вы идете в ногу со временем. Но с энтузиазмом относиться к искусству и к художникам считалось наивным, и было свойственно разве что нуворишам, да к тому же изнеженным в стране, где в Итоне занимаются мужеложством и где остаток жизни проводят, изрыгая брань.
Джули почувствовала, что опять зашла в тупик. И вновь попыталась переменить тактику.
– Я подумала, что мы могли бы отправиться сегодня вечером к лорду и леди Хэнсон. Джеральдина звонила и передала тебе особое приглашение.
Билл сел. Все что угодно было предпочтительнее, чем Джули в игривом настроении. Изменение предмета беседы сигнализировало о начале любовной игры. Уж лучше отправиться к долговязому немногословному мультимиллионеру Хэнсону с его эффектной темноглазой женой.
– Ладно. Отлично. Я согласен. – Он помедлил. Что-то еще было у него на уме. Уместно ли сейчас говорить об этом? – Карлос говорил, что вчера вечером здесь случился переполох. Какая-то ненормальная заявила, что она твоя сестра.
На мгновение у Джули Беннет остановилось дыхание. На несколько минут ей удалось похоронить память о Джейн. И вот теперь Билли решил извлечь погребенное тело.
– Еще что ты слышал? – резко спросила она.
– Что явились полицейские и увезли ее. О чем можно еще было услышать!
Когда Джули вновь заговорила, ее голос звучал отдаленно, мечтательно.
– Это и была моя сестра.
– Что? – Билли рассмеялся. – Ты что, шутишь?
– Нет, я серьезно. – Джули сама не понимала, с чего на нее напала такая откровенность. Оцепенение словно обволокло ее густым туманом.
– У тебя есть сестра… и она сюда приехала… и ты заявила, что не знаешь ее… и вызвала полицию, чтобы они ее забрали. – Билли был ошарашен. Даже Джули Беннет не могла решиться на такое.
– Она не имела права являться и беспокоить меня здесь. – Голос Джули был как у обиженного ребенка, жалобный, почти плачущий, голосок расстроенной маленькой девочки.
– Полицейские ее отпустили? Где она сейчас?
– Она заявила, что сама из полиции, когда проезжала через ворота. А это уголовно наказуемо. Вот пусть ее за это и накажут.
Билли Бингэма взорвало:
– Но как ты могла… со своей собственной сестрой. Никто бы не смог… Позвони им и скажи, что произошла ошибка. Я сам позвоню. Прямо сейчас. – И он поднялся с лежака.
– Не смей!
Билли осмелился. Он подошел к ней. Есть в жизни вещи, которые стоит если не сказать, то сделать.
Он стоял перед ней, дрожа от негодования.
– Слушай, Джули. Ты унижаешь меня, ты можешь унизить кого угодно. Это часть той ночной игры, в которой мы все погрязли. Но ты не имеешь права вытворять такое со своей собственной сестрой. Это сверхъестественно. Это просто… – Он помолчал, подбирая подходящие слова, чтобы выразить свое отвращение. – Это просто… преступление.
Джули гадко усмехнулась в ответ. Жизнь, однако, полна сюрпризов. Она случайно попала в точку, ища разрядки, и вот теперь Билли Бингэм вне себя. Это очень хорошо.
Она заговорила даже на более безукоризненном английском, чем всегда:
– И что же ты, мой мальчик, намереваешься предпринять? Если я говорю, что у меня нет сестры, значит, так оно и есть. Кто это, скажи на милость, будет слушать ополоумевшего юнца? Господи, да посмотри же на себя! Ты же похож на бродяжку из Санта-Моники, пытающегося качать свои жалкие права. Только попробуй катить на меня бочку в этом городе, сразу окажешься там, где тебе самое место, – на помойке.
Английский, достойный королевы, и уличная брань Лос-Анджелеса причудливо переплелись, чтобы создать неотразимый сюр ее монолога.
Билли нечем было крыть. Мозг его лихорадочно работал. Разумеется, она права. Единственное, что он может, – это заставить Джули позвонить в полицию и все объяснить. Попытаться лезть туда самому – значит не достичь ничего и к тому же оказаться на улице или в камере. Как обычно, у Джули Беннет солидное подкрепление тяжелой артиллерией. Черт бы все это побрал! Почему она всегда побеждает? Какую сделку заключила она с дьяволом, что, доставляя всем столько боли, сама остается к ней нечувствительной?
Губы его свело гневом, он с трудом выдавливал слова:
– Знаешь что, Джули. Я думаю, ты оказала своей сестре большую услугу, запрятав ее в тюрьму. По крайней мере, пока она заперта, она в безопасности. Ты уже не можешь вредить ей. Черт знает, чего бы ты еще с ней натворила, будь она здесь.
В глазах у Джули мелькнуло беспокойство. М-м-м. А ведь он прав! Даже в тюрьме Джейн все равно остается постоянной угрозой. Далекие всполохи ее прошлого так или иначе будут мерцать поблизости, а потом проклятое прошлое и вовсе настигнет ее. И ощетинившийся местью мир Джули разрушится, кончится, придет финал вечному пиршеству. Единственно действенный способ изгнать призраки – это медленно и жестоко уничтожить сам символ ее боли. Враг должен быть рядом, чтобы можно было наблюдать за ним, манипулировать им и мучить его, а потом наконец уничтожить. Нечего ему томиться в безопасности тюремного рая.
Капитан Эндрюс? Ах, здравствуйте, капитан Эндрюс. Это Джули Беннет. Нет, все в порядке. Да, впервые после прошлогоднего бала в честь полиции. Да, это было чудесно, правда? Но придется ждать целый год. Гарантирую, в этот раз будет гораздо веселее. Ну, Фрэнк и Барбара наверняка, и Боб, кажется, тоже будет в это время в городе. Так что наберется полный дом пустынников, а для кабаре пригласим Вилли Нельсона. Да, лучше некуда. Уж собой я могу быть довольна.
Уста Беннет источали мед. Это была Джули Беннет, предназначенная для общественного употребления, обаятельная писательница, которая не дает деньгам вскружить ей голову, которая заинтересована в общении и часть денег вновь ставит на кон. Капитан Эндрюс из полиции Палм-Спрингс действительно был большим ее поклонником – и не без причины. Озабоченная личной безопасностью, писательница установила особые отношения с полицией. Если только нужно было помочь начальству с очередным званием или повышением, если только болезнь кого-либо из офицеров грозила тяжелой нуждой семье, если возникали проблемы с городским советом – Джули Беннет из кожи вон лезла, но помогала. И бал в пользу полиции – один из главных источников пополнения фонда для процветания дела полиции, включая новую кухню, сорокавосьмидюймовый широкоэкранный телевизор «Мицубиси», именные корзины с провизией на Рождество, набитые вирджинской ветчиной, засахаренными фруктами, бутылками «Черного Джонни Уокера» и шампанским «Тэттинжер» – все это находилось в ревниво оберегаемом ведении Джули Беннет. Другие знаменитые отшельники пустыни – Барбара Синатра, Ли Анненберг, Бетти Форд – предоставили устройство полицейского бала исключительно попечению Беннет. И еще никто не оставался разочарованным.
– Капитан Эндрюс, право, в это трудно поверить, но представьте, – та девушка, ну, которую вы задержали здесь, та, которая представилась офицером полиции…
– Да, Джули. – Он гордился правом называть ее по имени. – Мы не будем ее подвергать уголовной ответственности, потому что это, без сомнения, случай помешательства, скорее всего шизофрения. Доктор Карней из Эйзенхауэр-центра провел психиатрическое исследование. Кажется, он вчера осматривал ее, потому что я слышал краем уха о намерении немедленно препроводить ее в клинику Паттона, куда помещают психически ненормальных преступников. Это в Сан-Бернардино.
– Да, но самое забавное в том… что она действительно моя сестра.
– Кто она?
– Она моя сестра. Знаете, я не видела ее целых пятнадцать лет, мы совсем не общались – по семейным причинам, – да к тому же было поздно, и, сказать по правде, я пропустила парочку коктейлей, так что я просто ее не узнала.
– Вы не узнали вашу собственную сестру?
– Боюсь, что так. Я просто никак не могла ее узнать. Знаю, это звучит неправдоподобно, но было темно, а мне и в голову не пришло, что она может заявиться. Я много лет не вспоминала о ней… Честно, я просто ошиблась.
– Но в рапорте сказано, что вы отрицали, будто у вас когда-либо была сестра.
Голос Джули стал тверже тефлона.
– Ах нет. Это, должно быть, офицер что-то напутал.
– Но, Джули, мы арестовали девушку. Продержали ее здесь в камере. Сейчас доктор Карней скорее всего уже везет ее в больницу для умалишенных, до краев накачав ее Бог знает какой медицинской дрянью. Мы все по уши в дерьме – Карней из-за нарушения врачебных законов, мы из-за ложного ареста. Если девушка говорила правду и она здорова, тогда любой адвокат, который возьмется за это дело и доведет его до конца, размажет нас по стенке. Если, конечно, правда то, что вы сейчас говорите. Честно, это дело дурно пахнет.
Он начинал сердиться, при этом не забывая, с кем разговаривает. Помнила об этом и Джули Беннет.
– Ах, да брось, Сет. Не устраивай из этого трагедии. Все это не так ужасно. Не такое уж преступление совершить ошибку, и как только я переговорю с Джейн и все улажу, она не станет никого закладывать. Я могу это гарантировать. Такое случается. Счастье, что все мы друзья и знаем, как соединить усилия и выпутаться изо всякой ерунды. Ничьих чужих ушей это даже не коснется – зачем выметать сор? Все останется внутри нашей семьи.
Джули намеренно переключилась с «капитана Эндрюса» на «Сета», чтобы смягчить стальные нотки, звенящие в ее голосе. Упомянуть «чужих» было ловким тактическим ходом – все можно уладить своими силами. Это тебе не Нью-Йорк, где стенка на стенку идут истекающие кровью за человечество либералы и поголовно повязанные гомосексуализмом адвокаты, смакующие язвы жизни. Здесь Палм-Спрингс. Здесь не позволят тонкой чувствительности и сентиментальным поблажкам нарушить мир, гармонию и покой.
– Только позволь мне прояснить все до конца, чтобы уже не возвращаться ко всему этому. Значит, девушка твоя сестра, а назвалась она офицером полиции, чтобы удивить тебя, так? Это означает, что нам следует ее немедленно выпустить. Предположим, что она не предпримет ничего против тебя, хотя ты и довела ее до дурдома. Так скажи на милость, что же нам с ней делать? У нее при себе даже денег нет.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?