Электронная библиотека » Пат Бут » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "Сестры"


  • Текст добавлен: 4 ноября 2013, 23:21


Автор книги: Пат Бут


Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 29 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Пат Бут

Сестры

В Голливуде вам заплатят тысячу долларов за поцелуй, а за душу дадут пятьдесят центов.

Я-то знаю, ведь я столько раз отказывалась от первого предложения и соглашалась на пятьдесят центов.

Мерилин Монро

Пролог

В Тару пришло утро, и для Скарлетт О'Хара наступил новый день. Она стояла на покрытом лаком паркете красного дерева, на своем старом крыльце, измученная, но не сломленная. Она тяжело вздохнула, при этом складки ее кружевного кремового платья встрепенулись. Наконец она дома, снова в Таре. Поля и деревья родины, эта красная земля помогли ей выстоять, а сердцу не разорваться.

Она всей грудью вдохнула настоянный на медовых запахах ветерок и смахнула слезы с глаз, видевших так много горя: ее любимая Джорджия пылала, а Шерман ожесточенно продвигался через Атланту к морю; умиротворенное смертью бледное личико малышки Бонни, гибель большинства ее друзей; и Ретт… Ретт, которому и дела нет до ее чувств и будущего…

Она медленно прошла между колоннами портика, слегка помахивая веером, чтобы отогнать тяжесть полуденного зноя, в который провалилась изнемогающая округа. Сколько таких дней пролетело здесь? Ленивых, с ледяной мятной водой и с Эшли, когда по дерновым лужайкам носились приземистые пони, вдоль хлопковых полей с лаем проносились гончие, а ласточки пикировали в ослепительно синем небе. Все было как прежде, но многое изменилось, и от этого у нее наворачивались слезы. Все, что она любила, прошло, исчезло, навсегда унесено безжалостным ветром.

Джейн погрузилась в роль Скарлетт. Ее никогда не учили сценическому мастерству, она даже не слыхала о Станиславском и его методе, но инстинктивно чувствовала, что и как нужно делать. Чтобы тебе поверили, что ты чувствуешь, чтобы быть правдивой, надо страдать самой – сейчас ее сердце разбилось, как когда-то сердце Скарлетт О'Хара.

Она думать забыла о кране, угрожающе раскачивающемся где-то там, где сидел режиссер Пит Ривкин. Ее не волновало, где находятся камеры и отметки мелом на полу, указывающие ей, где стоять. Все это было неважно. Это просто не могло иметь значения, ибо настолько сильными, почти неосязаемыми были рвавшиеся из нее чувства, а ее ослепительная, умопомрачительная красота чуть ли не сжигала пленку, вызывая образ, который сведет с ума Америку.

Шли первые кинопробы телесериала «Завтра будет новый день» – телеверсии «Унесенных ветром», которую ждали с замиранием сердца. На студии не было никого, кто бы не знал, что они присутствуют при рождении легенды. Ощущение триумфа, подобного разорвавшейся бомбе, было повсюду: в горящих глазах руководства, в сиянии, словно нимб, окутавшем Пита Ривкина, в насыщенной напряжением атмосфере Сан-Фернандо-Вэлли. Но всего заметнее был триумф в изменчивых глазах самой звезды: он звучал в ее воодушевленном, берущем за душу голосе; в боли разбитого сердца, в которую она заставляла поверить, пряча свое сердечко за безупречной, белой, как цветы магнолии, грудью.

Джейн погрузилась в пучину переживаний: смерть ребенка, потеря возлюбленного, страна в руинах. Она и в самом деле чувствовала боль Скарлетт как свою собственную. И сама Джейн начинала с разочарований и трагедий, и хотя ей было всего двадцать два, она, как и Скарлетт, прошла испытания огнем. Скарлетт столько страдала из-за любви. Что ж, Джейн тоже. Скарлетт осталась без средств, вдали от дома. И она тоже. Но Скарлетт боролась и сражалась, и в конце концов торжествовала победу над своими врагами. Слава Богу, Джейн тоже. Она блуждала по скоростным магистралям Голливуда – сама невинность в этом пугающем потоке, возвышенная в жизни и беззащитная перед уличными ловкачами. Сокрушительные правила этой дороги должны были бы уничтожить ее. Но теперь она – покорившая всех, торжествующая королева, а где-то там в толпе, глазеющей на ее успех, и ее сестра, которая отчаянно пыталась разрушить ее жизнь. Эта сладостная мысль промелькнула в глубине ее сознания, и она улыбнулась сквозь слезы, представив себе, сколько бессильной ярости закипает сейчас где-то на задворках студии. О, Скарлетт бы это оценила – острый вкус отмщения, вид поверженных врагов и исчезнувших соперниц.

Над головой Джейн предупредительно поднял руку Пит Ривкин. Он выжидал подходящий момент. Падая, его рука описала дугу, и по этому сигналу, как приготовившуюся к броску кобру, операторы резко повернули камеру и повезли ее вперед по специально смазанной дорожке.

Джейн повернула лицо к камере, позволяя прожекторам осветить залитый слезами профиль. Ей вновь удалось ощутить то, что оживит слова текста. Какие чувства питала к Ретту Скарлетт? Это было так просто. Все в ней самой, стоит только вспомнить. Ее возлюбленный, которого она сжимала в объятиях под жаркими, влажными простынями знойными ночами, когда весь Лос-Анджелес спал. Она преклонялась пред ним, а он бросил ее, как Ретт бросил Скарлетт… Камера наехала совсем близко, чтобы поймать в объектив ее дрожащую верхнюю губу, ее охваченное горем лицо.

– Ретт, – прошептала она, и ее голос покинутой любовницы дрогнул от отчаяния. – Ретт, постарайся простить меня, как я тебя прощала.


Из отдаленного угла студии, сощурившись от ненависти, за своей сестрой наблюдала Джули Беннет. Вокруг нее образовалось поле сильнейшей неприязни, трепещущая аура отчаянной агрессии, и, несмотря на плотную толпу зевак, возле нее оставалось свободное пространство, будто съемочная группа бессознательно старалась оградить себя от ее зла. В середине кокона, сотканного из собственной злобы, Джули скрежетала зубами, кровь закипала в ее жилах, а превратившиеся в иголки зрачки, казалось, прокалывают все вокруг, пытаясь пронзить, словно лазерным лучом, ту, которую она ненавидела больше всех на свете.

Джейн. Всегда Джейн. Джейн, которая была живым напоминанием об их матери, которую Джули не выносила, и об отце, которого боготворила. Джейн, которая отняла у нее детство, сделала изгнанницей. Джейн, которая без всяких усилий отобрала у нее обоих мужчин, которых только и любила Джули. Она размышляла о бесславном провале своих планов мести, а воспаленный мозг возносил жалобные молитвы, и они кружились и кружились у нее в голове, а пальцы все сильнее вонзались во влажные от пота ладони. Что из того, что она была всемирно известной писательницей? Что значили деньги, слава, успех, если она была лишена самой главной власти – навредить единственному существу, которое она поклялась уничтожить? Каждый раз Джейн ускользала от ее гнева. Джули расставляла капканы, подбрасывала яды, ее дьявольски изощренный макиавеллиевский ум измышлял самые экзотические ловушки для ненавистной сестры, но, несмотря на все ухищрения, Джейн каждый раз уворачивалась. Сегодня она была почти вне досягаемости. «Завтра будет новый день» оборачивался подлинным триумфом, а почему – всем было ясно. Джейн. Джейн, исторгающая слезы из глаз искушенных телевизионщиков. Джейн, вызывающая эмоции из потрепанных жизнью профессионалов, как духов из неведомых глубин. Джейн, Джейн, всегда Джейн, которая возносится сейчас на волшебном облаке к звездам, где она будет неуязвима для ненависти Джули.

Остается всего один шанс. Другого не будет. И чтобы выполнить свой адский план, Джули была готова принести себя в жертву. То, что она намеревалась осуществить, значило для нее конец всего: карьеры, репутации, феноменальных доходов. Она мрачно усмехнулась; ее пламенеющее лицо исказилось от гнева. Но игра стоит свеч, ибо Джейн не выдержать того всесожжения, которое уготовлено ей. Пусть, как Самсон, пострадает и Джули, уничтожая свою сестру; все равно эта жертва – лишь малая плата за наслаждение от осуществленной мести.

Она прижала тяжелую пачку сигарет к резко вздымавшейся груди, и вздох со свистом вырвался сквозь ее стиснутые зубы. Она была готова воспользоваться ужасным содержимым пачки – наводящим страх оружием своего возмездия. Скоро, теперь скоро с этим будет покончено. Все закончится опустошительной местью, обиды и предательство будут наконец смыты потоком, который унесет их всех.

Она проталкивалась через толпу в студии ближе к Джейн и все бормотала под нос свое обещание, но ее тонкие сжатые губы не выдавали тайну принятого решения.

– Я никогда не прощу тебя, сестренка. За то, что ты есть, за то, кем была, за все то, что ты мне сделала. Обещаю, что отныне ты каждую минуту будешь испытывать боль.

* * *

Палец Билли Бингэма лежал на спусковом крючке револьвера в двадцати футах от Джули и в шестидесяти от Джейн. Похожий на симпатичное пугало, сгорбившись в своих вытертых голубых джинсах, он неуклюже стоял посреди нагромождения камер, кабелей, электропроводов и микрофонных журавлей. Он был изможденный, осунувшийся и бледный как смерть, но вместе с тем походил на ангела, настолько простодушное выражение его лица не сочеталось с местью, на которую он решился. Взгляд Билли блуждал, он задыхался в переполненной студии и изо всех сил старался не упасть в обморок. Голова у него раскалывалась от боли, страдания были невыносимы, когда особенно сильные приступы сотрясали его. Но все же он был благодарен этой боли, потому что она не давала забыть ему, зачем он здесь. Никогда раньше ему не приходилось никого убивать. Это предстояло сделать в первый раз и наверняка в последний. Ему очень хотелось, чтобы все получилось. Но обморок грозил разрушить его планы. Нужно было продержаться еще немного. В ближайшие несколько секунд все должно решиться.

Он стал сползать вниз, черные пряди волос упали на лицо; он попытался стереть с лица пот перевязанной рукой. Голова разрывалась от острой пульсирующей боли, он никак не мог сосредоточиться. Это будет исключительно творческая, искусная работа. Ни живопись, ни скульптура не идут ни в какое сравнение с тем, что он готов совершить. Это будет превосходно, да что там, просто красота, прекрасное действо в этом непростительно испорченном мире.

Таким опустошенным он никогда себя не чувствовал. Все кончено. Он иссяк.

Вот и боль говорит о том же. Ужасная рана, вызвавшая эту боль, посылала импульсы из его мозга. Никогда больше он не сможет писать картины, которые были смыслом его жизни. Поэтому жизнь должна закончиться. В двадцать пять красивое, сильное тело, выразительные глаза, замечательное мировосприятие художника, которое заурядный ландшафт обращало в саму красоту, становилось больше ненужными подпорками игры, которая тянулась весь последний год. Занавес должен закрыть наполненную ненавистью драму его жизни, и тот, кто должен опустить занавес, уже близко… совсем близко.

Сквозь плывущий перед глазами туман он мог разглядеть ее и подумал о пуле, а еще о том, как поддержать свое усталое тело. Дрожащей рукой он сжал рукоятку револьвера и, пошатываясь, направился через набитую оборудованием студию к той, кого он собирался убить.


Роберт Фоли несся, словно адские уголья жгли ему пятки. Парковочная стоянка была в четверти мили от студии, где снимался сериал «Завтра будет новый день», и непроницаемые проволочные заграждения мешали ему подъехать прямо к цели. Легкие его работали, как кузнечные мехи, он вдыхал раскаленный воздух Сан-Фернандо-Вэлли, ноздри раздувались – ведь ему приходилось заставлять тело проделывать то, к чему оно не привыкло. Он был худощавым, тренированным, но бежать четырехсотметровку в полной одежде в этой ужасной духоте – это уж чересчур. Пот катился по нему градом, тело отказывалось повиноваться, но он мчался, чтобы не допустить трагедию, не дать ей свершиться.

У него в голосе звучала призрачная музыка, погребальные мелодии сливались с взрывными аккордами тревоги и страха. Вот-вот могло свершиться ужасное, непоправимое преступление, и он был единственным человеком во всей Вселенной, который мог его предотвратить. Несколько минут назад он узнал тайну, которую знал, казалось, всю жизнь. Через годы он пронес в себе, не сознавая этого, ключ к тайне. Теперь его долг и предназначение – захлопнуть ящик Пандоры и предотвратить преступление.

Он уже видел толпу, сплетение проводов, гирлянды огней и движущиеся камеры, но продолжал бежать, и, хотя сердце разрывалось у него в груди, дрожащие ноги упрямо несли его в студию. На крыльце среди декораций, представлявших Тару, он увидел Джейн, маленькую, безмятежную, такую беззащитную. Облегчение заполнило его. Съемка не остановлена. Еще нет. Значит, он не опоздал.

Но для чего должно быть поздно? Ужасная дилемма оставалась неразрешенной, и Роберт Фоли вновь сделал усилие, чтобы окончательно решить, что же ему делать. Чтобы спасти ту, кого он любил сейчас, ему нужно предать ту, которую когда-то любил еще сильнее. Даже в этот миг, когда его тело совершило невозможное, часть его сознания твердила «нет». Он раздвоился: одна половина запрещала, другая желала… Что же победит – будущее или прошлое?

Весь ужас был в том, что он и сам этого не знал.

Он остановился. На него посматривали с любопытством. Позади платформа с камерой приподнялась на фут или два над съемочной площадкой. Роберт Фоли больше не колебался. Он вскочил на платформу, и его дикие блуждающие глаза принялись шарить по человеческому муравейнику, кишевшему внизу. Внезапно он увидел ее. Через площадку, расталкивая телевизионщиков, как Красная Маска, двигалась угрожающая фигура Джули Беннет. В вытянутой руке у нее был сжат, как символ судьбы, коробок, содержащий такую опасность, что у Роберта Фоли кровь застыла в жилах. Как стрела к цели, Джули Беннет неумолимо летела к ступеням Тары. Летела к Джейн.

– Подожди! – закричал он изо всех сил. – Подожди!

Это прозвучало как вопль в церкви. Сотни голов повернулись, чтобы отыскать еретика, осмелившегося прервать священнодействие телесъемки.

В зловещей тишине Роберт Фоли слышал лишь собственный голос. Но это был не его голос – громкий, отчетливый, исполненный небывалой силы убеждения. Для всех, кто слышал его, да и для самого Роберта, он прозвучал как глас из потустороннего мира, и его слова были слышны всей ошеломленной аудитории.

– Остановись! Джули Беннет, ради Бога, остановись! Остановись, прежде чем совершить то, что разобьет твое сердце!

Часть первая

ЖЕНЩИНА-РЕБЕНОК

– Что за чудесный день, когда ребенок становится женщиной, – проговорила Мэри, мечтательно глядя на окутанный дымкой Котсволдс.

– Куда страшнее день, когда женщина превращается в ребенка, – откликнулся Фредерик.

Джули Беннет. «Женщина-ребенок»

1

Я не говорун

И светским языком владею плохо…

Я весь свой век без малого воюю

И, кроме разговоров о боях,

Поддерживать беседы не умею.

Однако вот бесхитростный рассказ…

Открыта исповедь пред вами,

Как я достиг ее любви…[1]

Стрэтфорд-на-Эйвоне, Англия. 1966

Голос, плывущий со сцены, казался осязаемым. Клокочущий, плавный, он словно покачивался на воздушных волнах и, отлетая от стен, заполнял собой весь безлюдный театр; но даже в темных, отдаленных уголках создавалось впечатление его вкрадчивого присутствия. Ничем не стесненный, он свободно звучал в проходах, гордо вздымался, восславленный собственной магией, собственной силой разбивать оковы обманутого воображения.

Софи сидела, замерев, зачарованная необычайным сценическим даром своего мужа. Она едва осмеливалась дышать, двигаться, чтобы не вспугнуть великолепия, охватившего ее душу при звуках его голоса, и сидела, позволяя своим мыслям свободно парить на безудержных крыльях фантазии. Он был богоподобен. Лицо его потемнело, орлиные черты заострились, глаза метали молнии. Он стоял прямой, исполненный чести, воистину он был мавром. Он стал самим Отелло.

«Я не говорун и светским языком владею плохо«, – это было великой ложью, но, как ни странно, и самой чистейшей правдой. Никто не мог заставить зазвучать так красноречиво слова Шекспира здесь, в Стрэтфорде, на родине поэта; но в роли Отелло, храброго солдата, Ричард Беннет всегда был готов говорить так, что его понимал каждый. И акцент его определенно был «не совсем в порядке», по крайней мере для того утонченного общества, высшего света богемы, в котором вращалась Софи. Но то было давно. А это было реальностью. Это была стихия Ричарда. И в ней он был самым могущественным князем, да и она больше не та Софи, великосветская жрица 60-х и румынская княжна, но самая скромная крестьянка, мечтающая о том, чтобы омыть ноги своему господину.

Она ощутила, как годы тают, а по телу пробегает знакомая дрожь. Он сделал с нею это тогда, и он продолжал делать это снова и снова. Она возбуждалась, впадала в экстаз, погружалась вновь и вновь в драму желания мужчины, которым однажды захотела обладать, – Бога, который стал ее мужем. Ричард Беннет – аутсайдер. Рабочий паренек, который покорил мир сцены и прокладывал себе путь артиста, оказавшись словно в пустыне из-за простого происхождения. Он электризовал мир своим гением; его и сейчас презирали за наглость, с которой он осмелился осквернить кровь европейской княжны своими плебейскими генами. Отелло, чернокожий мавр, бесстрашный солдат, тоже был достаточно хорош, чтобы сражаться за благородных венецианцев, на службе у которых он состоял, но он не считался достойной партией для белокожей аристократки Дездемоны.


Я ей своим бесстрашьем полюбился,
Она же мне – сочувствием своим.

И это было правдой. Она полюбила его за то, чего ему удалось легко достичь, и за те препятствия, которые ему пришлось для этого преодолеть. Он был ее героем, а в мгновения, подобные этому, он становился ее героем снова и снова.

Резкий визгливый голос вторгся в ее мечты.

– Ричард, это бесподобно. Правда, очень здорово, только чуточку медленнее. – Режиссер Тревор Филипс говорил с почти нескрываемым волнением. Этот «Отелло» заставит критиков реветь от восторга. Никогда раньше Ричард Беннет не бывал на репетициях в таком голосе. Ричард вкладывал в него все, что мог, достигая самых тайников души и извлекая восхитительные эмоции. Это все было так достоверно! Страдания и страсть 1604 года ожили здесь и сейчас. Может быть, потому, что Ричард настоял на полной гримировке для прогона своих основных монологов? Но Филипс знал, что была другая, куда более важная причина, и она сидела сейчас в пустынном зрительном зале в нескольких рядах от него. Это с Ричардом делала Софи. Он играл сердцем только для нее.

Филипс был абсолютно уверен, что она наверняка здесь, в ночной темноте.

– Ладно, если ты не против, продолжим монолог «Я не руковожусь влеченьем сердца, которое сумел бы заглушить…».

Софи раздраженно вертелась в своем кресле. Как посмел Филипс прервать? Как посмел он критиковать гения, которого никогда не поймет? Ее вспыхнувшие глаза пронзили полумрак, впиваясь в маленькую круглую фигурку Тревора Филипса, который в одиночестве сидел в задних рядах.

Настойчивый шепот привлек ее внимание.

– Мама! Мама! Ничего не говори. Ведь это репетиция, а он режиссер. Он ведь должен именно критиковать представление. Поэтому папочка сегодня здесь. Для него, а не для нас.

– Ах, заткнись же, Джули. – Софи едва не прикусила язык, пытаясь вернуть слова обратно. Но она лишь откинулась, вздохнув, в кресле, мысленно готовясь к нападению со стороны дочери. И за что Господь наградил ее такой несносной дочерью? Целый день Софи пыталась избежать постоянно закипавших где-то внутри стычек, и вот теперь импульсивный ответ на справедливое замечание Джули приведет к взрыву. Сценарий этих ссор никогда не менялся: Софи – эгоистична, жестока – бездумно пыталась разрушить чувство собственного достоинства, искусство, счастье Ричарда, но Джули – бескорыстная, праведная, добрая – старалась спасти его от гибели.

– Сама заткнись, эгоистичная корова. Ради Бога, не пытайся испортить папиного Отелло. Ты и так уже испортила ему всю жизнь, – шипела оскорбленная Джули сквозь сжатые зубы.

Софи давным-давно отказалась от коронных родительских наставлений типа «Как ты смеешь так разговаривать с матерью?». На Джули они совершенно не действовали.

– Разве папа считает, что я испортила ему жизнь?

Джули, замолчав, надулась. Это, конечно, было проблемой. Сам папа не понимал, что Софи губит его, потому что он боготворил ее. Но если бы он даже и понимал, то все равно был слишком готов к тому, чтобы это случилось. Это как с предложениями из Голливуда: он никогда не принимал их, но Джули-то знала, что в глубине души он очень этого хотел. Но он упускал возможность стать величайшей кинозвездой, которую когда-либо знал мир, потому что Софи, ее мать, предпочитала держать его в этой сырой и унылой тюрьме – Англии, где ее напыщенные английские друзья-аристократы могли покровительствовать великому актеру-простолюдину для собственного развлечения. Снова и снова Джули, видя все это, впадала в бессильную ярость. По ночам в своей постели она грезила о Голливуде, о трепещущих пальмах, о теплых и влажных ночах, и об имени Беннет в неоновом свете бегущих по крышам реклам и портретах в пастельных тонах на расклеенных повсюду афишах. В мечтах она видела себя вдвоем с отцом в прекрасном мире, подальше от этой зелени, дождей и лицемерия, подальше от этой роскоши, этих условностей и отчаянных попыток убежать от действительности.

– Ты не даешь ему поехать в Америку.

– Твой отец сам в состоянии решать, как ему распоряжаться своей жизнью.

– А ты бы приехала и стала бы жить с нами, если мы уедем в Голливуд?

Софи почувствовала, как внутри ее закипает раздражение. Джули умела докопаться до самой сути вещей. Сейчас, сию минуту, Софи была готова сопровождать своего замечательного супруга к воротам ада и обратно, но ни за что не призналась бы в этом дочери, которая приводила ее в ярость.

– Наверное, нет.

– Почему?

– Потому что здесь мой дом, и я не хочу покидать его.

– А мой дом там, где папочка, или там, где он захочет быть.

Интуитивно Джули знала, что именно такую линию должна гнуть жена.

– Я думаю, ты еще поймешь, что папа хочет быть здесь и со мной. – Софи искоса посмотрела на дочь, чтобы убедиться, что удар достиг цели. Так и есть. В глазах Джули блеснули слезы.

Голос Ричарда отвлек их от битвы.


Вы скажете, что этот человек
Любил без меры и благоразумья,
Был не легко ревнив…

Джули уже не плакала из-за своей обиды. Слезы текли из-за отца, из-за его Отелло и из-за той драмы, которую он только что разыграл. Дездемона, его жена, была мертва, но по какой-то злой иронии судьбы его настоящая жена жива и здорова и сидит рядом в темном зале. Грешница живет, а невинное создание погублено в этом взрослом мире, где все вывернуто наизнанку. Джули зажмурилась и выжала побольше слез, восхищаясь, как это отцу удается перемежать вымысел с реальной жизнью. Он был готов умереть, покончить со своей жизнью, потому что он не мог вынести того, что натворил. Потому что любил он не рассудительно, а слишком пылко. Она открыла глаза, чтобы увидеть, как поднимется кинжал, как блеснет при свете его лезвие.

– Пожалуйста, Господи, защити его навсегда, от всего: от мамы и от самого себя, – бормотала Джули дрожащими губами. И, шепча свою молитву, она поклялась, что, если Бог не защитит его, тогда она сама станет его ангелом-хранителем с этого дня и во веки веков…

Вдруг она зажала себе рот, словно ее охватило предчувствие чего-то страшного. Боже праведный, разумеется, это не настоящий кинжал.


Прибавьте к сказанному: как-то раз
В Алеппо турок бил венецианца…

Тревор Филипс затаил дыхание. За все долгие годы его сотрудничества с Королевской шекспировской труппой он не испытывал ничего подобного. Дикая ревность простого человека, страстно любящего и ввергнутого в безумие подлостью мира, которого он не понимал. Казалось, что Ричард Беннет создает чувство – настоящее, подлинное, волнующее, исторгая из глубин собственного мучительного опыта, нуждающегося лишь в причине, пробуждающей его: загадочная Софи, румынская княжна, которая наблюдала за ним из темноты. Разыгрывал ли он боль, обиду, исступление для нее? Собирался ли он, произнося стихи, отомстить себе и женщине, которая увидела бы, как он умирает? Филипс привстал в кресле, поднял руку, приоткрывая рот, чтобы предотвратить трагедию. Луч прожектора выхватил высоко поднятый кинжал; его лезвие страшно вспыхивало и неумолимо приближалось к намеченной цели.

Софи видела его сейчас таким же, каким знала его, – молоденьким, неуверенным в себе юношей. Гамлетом, в которого она так влюбилась. Она была с ним наедине, с его застывшей болью – ее причиной и результатом. Она жила в нем сейчас, когда он готовился умереть ради своей страсти. Она была частью этого действа, она создала то, что стало Ричардом. Ее тело оживало, по нему бегали мурашки от его слов, оно загоралось от вспыхивающих и мелькающих перед ее мысленным взором видений. Его мощное тело с темной кожей мавра, чудесно преображенное, сулящее дикие страсти и чудные восторги. Жестокий воин, столь же прямой и властный в любви, сколь хладнокровный в сражении с турками. Она вздрогнула от пронзившего ее ощущения, из-за которого она таяла, теряла рассудок под тяжелым ливнем желания, охватившего ее напряженное тело. Она вытянулась в кресле, ко всему равнодушная, трепетным языком тщетно пытаясь увлажнить пересохшие губы. Ее захлестывала волна вожделения, Софи рвалась на сцену, чтобы плакать над ним, любить его, пронзительно кричать в мгновенном экстазе. Ей надо было отдаться ему. Сейчас же. Сию минуту. Принести его славе жалкое подношение – свое тело.


За горло взял обрезанца-собаку
И заколол. Вот так.

Все ниже, к самому сердцу Отелло, подбирается кинжал. Все медленнее совершает свое черное дело.

Софи услышала душераздирающий крик, свой крик, который перекрыл несущиеся сзади вопли:

– Ричард… нет!

– Остановись! Остановись! – отчаянно приказывал Тревор Филипс.

Но острие кинжала исчезло, уже невидимое, глубоко ушедшее в грудь человека, умирающего за любовь. Ричард Беннет вздрогнул, как от удара, упал на колени, обеими руками сжимая рукоятку своего смертельного оружия. Секунду он стоял, поглощенный чудовищностью содеянного; потом внезапно упал. Он простер руку, словно пытаясь еще что-то ухватить, дыхание с хрипом вырывалось из груди, а в уголках рта и на груди показалась кровь. Она пенилась, пузырилась у острия вонзенного кинжала, превращая золотистую тунику мавра в темно-красную.

Последней вскрикнула Джули Беннет. Высокий, срывающийся от ужаса детский голосок разорвал гнетущую тишину:

– Папа! Папочка!

Единственные трое зрителей вскочили, но не двигались, словно застывшие в заколдованном лесу деревья.

Тело шевельнулось, с мучительным усилием умирающий приподнялся, и любимое лицо показалось вновь.


С прощальным поцелуем
Я отнял жизнь свою и сам умру,
Пав с поцелуем к твоему одру.

– Ричард? – неуверенно и робко спросила Софи.

– Папа! – отозвалась Джули с соседнего кресла.

– Ричард! – воскликнул громко Тревор Филипс из конца зрительного зала.

Джули выскочила в бесконечный проход и побежала, Софи ринулась за ней, а Тревор Филипс все покачивал головой, приходя в себя после волшебной мечты, обернувшейся кровавым кошмаром.


Софи медленно, тихо отворила дверь в гримерную. В ней царило благоговение по отношению к той драме, которую она сама написала и теперь разыгрывала. Он ждал ее, и она знала, что так и будет. Стоя посреди маленькой зеленой комнатки с осыпающейся краской, с дешевой мебелью, с режущим светом флюоресцентных ламп, Софи избегала его взгляда, предпочитая смотреть на его отражение через обломок гримировочного зеркала, и его царственное присутствие было обрамлено царапинами и неровными краями. Кровь, которая все еще казалась такой настоящей, виднелась повсюду: на тунике, на черном гриме, покрывавшем все видимые участки кожи. Он повернулся и посмотрел на нее тоже не прямо – в зеркало. Глаза их встретились, потому что он играл ту роль, которую она велела ему играть. Софи подошла совсем близко, но он по-прежнему не смотрел на нее и не пытался коснуться своими черными руками. У него черное лицо, а она белая, утонченная европейская княжна, которая готова сейчас пасть ниц перед этим грубым солдатом из чужой земли.

Она, как в церкви, опустилась перед ним на колени, прикоснулась к нему, словно к божеству, крепко прижимая к себе тяжелое тело, вдавливая в него свою голову. Но руки Ричарда висели вдоль тела именно так, как ей было нужно. Ей все хотелось сделать самой. Преподнести себя в дар возлюбленному, мужчине, который возвел ее на самый пик наслаждения.

Софи откинула пропитанную бутафорской кровью рубашку, и вот он у нее в руках, тяжелый, величественный, сильный – таким был сыгранный Ричардом Отелло. Она преклонилась перед ним, чтобы отдавать и получать, коснулась его рта и почувствовала, как от божественного возбуждения в нем все закипело. Он был захвачен в плен лаской ее теплых губ, нежно покусывающих зубов, любовной игрой языка. Вначале Софи почти не двигалась, ей хватило того, что он рядом, благодарный за чудесные ощущения.

Наградой ей был его протяжный стон.

– Разденься, – прошептал он.

Глаза Софи потемнели, она выполнила его просьбу, не отпуская его. Прижимаясь к его губам, она расстегнула блузку и черную мини-юбку, спустила трусики. На ней не было ни лифчика, ни чулок – ничего, кроме высоких черных ботинок.

Она взглянула на него сквозь копну своих чудесных темных волос, ее упругие руки и молочно-белые плечи контрастировали с его угольно-черной кожей. Все еще глядя ему в глаза, она устремилась к нему, прижимаясь все сильнее и сильнее…

Ричард откинул голову. Это было так прекрасно. Он хотел сказать ей об этом, но слова были бы ложью. Слова – ничто по сравнению с необычайной глубиной проникновения! Он попытался сосредоточиться. Нельзя ничего забывать. Ему нужно использовать свою память как талисман, чтобы оградить себя от проклятых духов темных утренних часов и печальных гадких вечеров, когда Софи принадлежала миру, а не ему – когда он принужден был наблюдать, как она другим приносит в дань красоту своей души и великолепие тела.

Софи повернулась, поймала ртом захватчика, вдохновляя его сильнее прижаться к ней, не думать о ее боли. Это было своего рода возмездием, блаженная епитимья, возложенная на себя ради того, чтобы отнять его у мира, где он царил, и ввергнуть в собственный мир, где он уже не мог править.

Мысли Софи цепенели; она всматривалась в черное лицо мавра, грубого вояки, который брал ее так осторожно, так стыдливо. А Ричард не продолжал жестокую схватку с ее горлом, равнодушным к внезапному толчку, которым он казнил ее шею и любил ее широко раскрытый рот. Софи задержала дыхание, приказывая себе выстоять перед его мучительно-сладостной атакой, когда наслаждение и боль сливаются воедино, а мысли замирают.

Занимаясь любовью, Ричард любовался женой, торжествовал свою победу – это составляло важную часть его экстаза. Теперь глаза Софи были опять закрыты, она словно сражалась со своим наводящим ужас поработителем. Вокруг ее высокого лба курилось легкое облачко страсти, ее широкие крепкие плечи были напряжены.


Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю


Рекомендации