Читать книгу "Кругом измена, трусость и обман. Подлинная история отречения Николая II"

В понедельник утром 27 февраля утром Государь отправился по обыкновению в штаб, где, по свидетельству А.А. Мордвинова, «оставался чрезвычайно долго»⁶⁶⁵.

Кстати, снова поразительное расхождение с царским дневником: «Был недолго у доклада»⁶⁶⁶.

Утром 27 февраля генерал М.В. Алексеев сообщил Д.Н. Дубенскому, что ночью пришли известия из Петрограда: в столице «войска переходят на сторону восставшего народа»⁶⁶⁷.

Во время доклада Алексеев передал Императору Николаю II телеграмму М.В. Родзянко, в которой тот требовал восстановить работу Думы и «немедленно призвать новую власть на началах, доложенных мною вашему величеству во вчерашней телеграмме»⁶⁶⁸.

Известия из Петрограда тяжело подействовали на Государя, который 27 февраля был «заметно более сумрачен и очень мало разговорчив»⁶⁶⁹.

27 февраля Император Николай II приказал генерал-адъютанту Н.И. Иванову двигаться на Петроград с преданным ему воинским отрядом Георгиевских кавалеров.

Вечером 27 февраля генерала М.В. Алексеева вызвал по прямому проводу Великий Князь Михаил Александрович, которого весь вечер 27 февраля усиленно обрабатывал Родзянко⁶⁷⁰. Председатель Государственной думы убеждал Великого Князя подействовать на Государя и убедить его согласиться на Ответственное министерство. Родзянко даже предлагал Михаилу Александровичу совершить прямую измену своему державному брату и принять на себя верховную власть. Великий Князь Михаил Александрович от участия в подобном государственном перевороте отказался, но позвонить в Ставку согласился.

Великий Князь просил М.В. Алексеева доложить Государю, что он считает необходимым роспуск совета министров и назначение во главе правительства лицо, пользующееся уважением в широких слоях населения, поручив ему составить кабинет по его усмотрению. По мнению Великого Князя, таким лицом мог бы стать князь Г.Е. Львов⁶⁷¹.

Император Николай II передал брату через М.В. Алексеева, что все мероприятия, касающиеся перемен в личном составе, царь откладывает до своего прибытия в Царское Село. Император Николай II уведомил Великого Князя, что в Петроград отправляются войска из четырёх пехотных и четырёх кавалерийских полков⁶⁷².

Генерал М.В. Алексеев, передав Великому Князю Михаилу Александровичу ответ Государя, поспешил добавить от себя, что полностью поддерживает необходимость назначения нового правительства⁶⁷³. Этими словами, предназначенными, конечно, не Михаилу Александровичу, а М.В. Родзянко, Алексеев продемонстрировал думцам свою готовность к сотрудничеству.

Вслед в 22 ч 45 мин на имя Императора Николая II пришла телеграмма князя Н.Д. Голицына, в которой извещалось, что уличные беспорядки «сегодня приняли характер военного мятежа»⁶⁷⁴.

Председатель Совета министров сообщал царю о введении в Петрограде осадного положения и умолял немедленно отправить в отставку всё правительство, в первую очередь министра внутренних дел А.Д. Протопопова. Князь Голицын просил назначить главою правительства лицо, «пользующееся доверием в стране». Из этой телеграммы видно, что Н.Д. Голицын находился под сильным влиянием Родзянко. Ответ Государя был жёстким. Император указал князю, что в столицу назначен новый военный начальник, а самому Голицыну «предоставлены все необходимые права по гражданскому правлению». Что касается перемен в личном составе правительства, то их Николай II считал «при данных обстоятельствах недопустимыми»⁶⁷⁵.

Генералы М.В. Алексеев и А.С. Лукомский пытались воздействовать на Государя и убеждали его согласиться с предложениями Н.Д. Голицына⁶⁷⁶. Однако Император Николай II указал, что он своё решение не изменит, «а поэтому бесполезно мне докладывать ещё что-либо по этому вопросу»⁶⁷⁷.

Около полуночи 27 февраля Император Николай II внезапно принял решение о своём отъезде из Ставки в Царское Село. Мотивы поспешности принятия Государем этого решения до сих пор не выяснены. До этого Император Николай II был категорически против отъезда из Могилёва. Даже 27 февраля, после получения угрожающих телеграмм М.В. Родзянко, С.С. Хабалова и М.А. Беляева, Государь, по свидетельству В.Н. Воейкова, «не хотел уезжать из Могилёва»⁶⁷⁸. Император Николай II планировал вернуться в Петроград 1 марта, что видно из его телеграммы Императрице от 27 февраля: «Её Величеству. Сердечно благодарю за письма. Выезжаю завтра в

2.30. Конная гвардия получила приказание немедленно выступить из Нов[города] в город [Петроград]. Бог даст, беспорядки в войсках скоро будут прекращены. Всегда с тобой. Сердечный привет всем. Ники»⁶⁷⁹.

Ещё в 20 ч 27 февраля Николай II приказал В.Н. Воейкову сообщить А.Д. Протопопову, что он прибудет в столицу «в среду 1 марта 3 час. 30 мин. дня»⁶⁸⁰.

О том, что решение было принято Императором Николаем II внезапно, видно из воспоминаний лиц свиты. Так, А.А. Мордвинов вспоминал, что около 23 часов 30 минут 27 февраля он сообщил, что «на завтра утром назначено наше отбытие в Царское Село». Мордвинов отправился гостиницу, чтобы дать распоряжение прислуге готовить багаж к отъезду. Войдя в гостиницу, Мордвинов был изумлён, узнав, что прислуга уже знала об отъезде и была в полной готовности. Выяснилось, что за несколько минут до прихода Мордвинова «было передано по телефону извещение всем быть немедленно готовыми к отъезду, так как императорский поезд отойдёт не завтра утром, а сегодня же около 12 часов ночи. Было уже около половины двенадцатого»⁶⁸¹.

Генерал Д.Н. Дубенский вспоминал, что около 23 часов к нему зашёл барон В. Н. фон Штакельберг и «взволнованным голосом сказал: “Скорее собирайтесь. Мы сейчас уезжаем. Государь едет в Царское. Происходят такие события, что нельзя сказать, чем всё это кончится”»⁶⁸².

Принятие царём решения о немедленном отъезде обычно объясняется его волнением за свою семью, поводом для которого стал звонок в Ставку из Царского Села гофмаршала графа П.К. Бенкендорфа, сообщившего о грозящей Императрице и детям опасности. Эту версию в своих воспоминаниях поддерживают и В.Н. Воейков, и А.А. Мордвинов. В.Н. Воейков писал, что Государь категорически запретил вывозить семью из Царского Села, сказав при этом: «Ни в коем случае… Больных детей возить поездом… ни за что…»⁶⁸³

Однако сам граф Бенкендорф в своих мемуарах опровергал Воейкова. Граф писал, что утром 27 февраля ему пришло сообщение от военного министра генерала М.А. Беляева, что М.В. Родзянко предупредил министров, что Государыня находится в опасности и «должна немедленно уехать, так как никто не сможет к утру поручиться за её безопасность».

П.К. Бенкендорф сообщил об этом в Могилёв В.Н. Воейкову и предложил просить Государя отдать распоряжение об отъезде Императрицы и находящихся с нею детей. «В ответ Император распорядился, чтобы поезд был готов, и просил передать Императрице, чтобы до утра она никому ничего об этом не говорила. Сам он уедет ночью в Царское Село и прибудет утром 1 марта». Бенкендорф передал повеление Государя генералу Беляеву. Бенкендорф далее пишет, что «всё было готово к отъезду на следующий день. Императрица приняла нас в 10 часов утром. Мы сообщили Её Величеству, что Император оставил Могилёв и ожидается в Царском следующим утром в 6 часов. Императрица сказала нам, что она ни в коем случае не согласна уезжать, не дождавшись Императора. Следовательно, было решено ждать прибытия Императора»⁶⁸⁴.

Таким образом, из этих мемуаров графа П.К. Бенкендорфа видно, что инициатором отъезда семьи был Император Николай II. Причём, по свидетельству Бенкендорфа, царь, отдав тайный приказ вывезти супругу и детей из Царского Села 28 февраля, сам собирался прибыть в столицу 1 марта.

Ясно, что главной целью возвращения Императора Николая II в Петроград была не безопасность семьи.

Эмигрантский писатель В. Криворотов писал, что «было ошибкой думать, что Царь спешил в Царское Село исключительно из боязни за свою семью, жену и детей. Государь должен был сознавать, что его появление там, в центре пылающих страстей, не могло никоим образом защитить семью от распоясывавшейся толпы. Своим решением отправиться туда Царь хотел разрубить узел всеобщего трусливого бездействия» ⁶⁸⁵.

Скорее можно предположить, что поздно вечером 27 февраля Император Николай II осознал существование против него военного заговора в Могилёве. По словам генерала А.С. Лукомского, царь, «находясь в Могилёве, не чувствовал твёрдой опоры в своём начальнике штаба генерале Алексееве»⁶⁸⁶. Император решил любой ценой прорваться в Петроград, куда должны были подоспеть отправляемые им верные части с фронта.

Как только генералитет Ставки узнал, что Николай II хочет немедленно уехать из Ставки, на него началось оказываться мощное давление, чтобы он не покидал Могилёва⁶⁸⁷.

Поздно вечером генерал А.С. Лукомский отправился к генералу М.В. Алексееву и стал настаивать, чтобы тот пошёл к Государю и отговорил его от возвращения в Царское Село. Алексеев немедленно пошёл к царю, но тот твёрдо решил ехать⁶⁸⁸.

В.Н. Воейков вспоминал, что, узнав от него о предстоящем отъезде царя, М.В. Алексеев с «хитрым выражением лица» и с «ехидной улыбкой» спросил: «А как же он поедет? Разве впереди поезда будет следовать целый батальон, чтобы очищать путь»⁶⁸⁹.

В.Н. Воейков немедленно отправился к Государю и передал ему «загадочный разговор с Алексеевым», стараясь «разубедить Его Величество ехать при таких обстоятельствах», но «встретил со стороны Государя непоколебимое решение во что бы то ни стало вернуться в Царское Село»⁶⁹⁰.

Император Николай II счёл нужным перед отъездом дезинформировать Алексеева, передав ему, что решил остаться в Могилёве. Это известие вызвало у генерала Алексеева удовлетворение. Но Государь, ничего не сообщив начальнику штаба, ночью выехал к императорскому поезду⁶⁹¹.

Генерал П.К. Кондзеровский вспоминал, что ночью 27 февраля он «ещё не спал, когда услышал сильный гул от быстрого движения нескольких автомобилей. Бросившись к окну, я увидел, что мимо, полным ходом, промчались по направлению к вокзалу царский автомобиль и за ним все машины со Свитой. Ясно, что Государь уезжал из Ставки. Какое-то жуткое впечатление произвел этот отъезд в глухую ночь»⁶⁹².

Не менее необычно-мрачное впечатление производил сам императорский поезд, который стоял у перрона вокзала «в полной темноте, без единого огня, с наглухо завешанными окнами»⁶⁹³. На перроне не было заметно и обычной охраны.

По всему было видно, что отъезд Государя был поспешным и максимально законспирированным. Около 4 часов утра от Могилёва отошёл свитский поезд. Через час в темноту двинулся Собственный Его Императорского Величества поезд литера «А».

В 5 ч 35 мин в Департамент полиции ушла телеграмма от полковника Еленского: «Государь Император благополучно отбыл пять утра вместо двух с половиною дня»⁶⁹⁴.

27 февраля утром правительством наконец-то был опубликован Указ о перерыве занятий Государственной думы. Однако правительством не было принято никаких мер, чтобы в Думу никого не пускали. С 9 часов утра Таврический дворец стал заполняться депутатами. Но никого из думских «вождей» видно не было. Депутат С.П. Мансырев вспоминал, что в Думе «не было ни одного сколько-нибудь значительного по руководящей роли: ни членов президиума, ни лидеров партий, ни даже главарей Прогрессивного блока»⁶⁹⁵.

До собравшихся во дворце депутатов стали доходить ужасающие слухи о масштабах разыгравшихся в столице беспорядков.

В 7 часов утра начался мятеж в двух учебных командах запасного батальона Лейб-гвардии Волынского полка. За день до событий две команды «волынцев» под командованием двадцатипятилетнего штабс-капитана И.С. Лашкевича 26 февраля проявили стойкость в отражении натиска революционной толпы на Знаменской площади. Отличился и старший фельдфебель первой роты Т.И. Кирпичников. Он выхватил из рук революционного боевика самодельную бомбу (гранату) и сдал её полицейским.

Однако тот же Кирпичников в ночь с 26 на 27 февраля в казарме вёл агитацию среди солдат, убеждая их не подчиняться офицерам и не стрелять по толпе. В тёмной казарме Кирпичников был не один, а вместе с революционным агитатором⁶⁹⁶. Настроением солдат никто из офицеров не интересовался, их даже не было в казарме в эти тревожные дни.

Около 7 часов утра штабс-капитан И.С. Лашкевич вышел перед построившейся первой ротой. Она приветствовала его, как обычно. Штабс-капитан произнёс перед ротой короткую речь, объяснил её задачи и прочитал телеграмму Государя. Тогда Т.И. Кирпичников заявил офицеру, что солдаты отказываются выходить на улицу. И.С. Лашкевич побледнел и вышел из казармы, но внезапно упал, убитый выстрелом в затылок. Убийство это было приписано Кирпичникову, из которого февралисты создали образ революционного героя. Он был произведён Временным правительством в унтер-офицеры, награждён генералом Л.И. Корниловым Георгиевским крестом. С Кирпичниковым спешили сфотографироваться французские и английские политические деятели. По всей видимости, Кирпичников не имел отношения к убийству штасб-капитана Лашкевича. В кровавые февральско-мартовские дни в Петрограде, Кронштадте и Гельсингфорсе было убито много талантливых офицеров, в том числе и старших. В их числе: командир запасного батальона Лейб-гвардии Павловского полка полковник А.Н. Экстен (убит 26 февраля), начальник учебной команды запасного батальона Лейб-гвардии Волынского полка штабс-капитан И.С. Лашкевич (убит 27 февраля), командир крейсера 1-го ранга капитан 1-го ранга М.И. Никольский (убит 28 февраля), главный командир Кронштадтского порта адмирал Р.Н. Вирен (убит 1 марта).

Все они якобы были убиты в результате самосуда «возмущённых» солдат (матросов). Однако при внимательном изучении обстоятельств убийств этих офицеров выясняется, что большей частью этот самосуд был не более чем кровавой легендой, призванной скрыть убийства офицеров профессиональными боевиками. Эти профессиональные убийцы обычно стреляли в свою жертву из толпы военнослужащих, которых потом и считали причастными к убийству. Кроме того, в февральские дни в Петрограде и в зоне дислокации кораблей Балтийского флота действовали боевые группы, одетые в матросскую и офицерскую русскую форму. Тактика боевиков была понятной: таким образом солдатам и матросам отрезался путь назад, ибо после убийства офицеров они были уверены, что их расстреляют.

Убийство штабс-капитана И.С. Лашкевича сыграло решающую роль в переходе солдат на сторону мятежников. «Солдаты, – писал Г.М. Катков, – внезапно почувствовали, что возврата им нет. С этого момента их судьба зависела от успеха мятежа, а успех этот мог быть обеспечен только в том случае, если к Волынскому полку немедленно присоединяться другие» ⁶⁹⁷.

Командование запасным батальоном Волынского полка пребывало в преступном бездействии. Восставших никто не арестовал, к ним даже никто из офицеров не вышел⁶⁹⁸.

Командир батальона полковник Висковский бежал в неизвестном направлении. Офицеры разошлись. Солдаты, которые после убийства штабс-капитана Лашкевича находились в замешательстве, стали группироваться вокруг Кирпичникова. Взбунтовавшаяся команда «волынцев» двинулась к «преображенцам», из которых к ним присоединилась 4-я рота. Объединённый отряд отправился к «литовцам», по дороге убив полковника, ведавшего нестроевыми частями. Как вспоминал генерал К.И. Глобачёв: «К 12 часам дня взбунтовались и перешли на сторону рабочих четыре полка: Лейб-гвардии Волынский, Лейб-гвардии Преображенский, Лейб-гвардии Литовский и Сапёрный. Казармы всех этих четырёх частей были расположены в районе Таврического дворца, и эти части стали первым оплотом революционной цитадели»⁶⁹⁹.

Это высказывание Глобачёва очень неточное. На самом деле речь шла не о вышеназванных гвардейских полках, а об их запасных батальонах, да и то об их учебных ротах. Кроме того, не приходится и говорить о том, что эти части сознательно «перешли на сторону рабочих». Скорее, речь шла о растерянности солдат, их страхом перед возможным наказанием и полным отсутствием их начальства, то есть офицеров. Вообще, как писал Г.М. Катков, «в этот решающий день, 27 февраля, поведение офицеров Петроградского гарнизона имело большие последствия»⁷⁰⁰.

Редкие исключения убедительно доказывают, что, если бы офицеры проявили в февральские дни стойкость и мужество, мятеж был бы подавлен. 27 февраля командир Самокатного батальона полковник И.Н. Балкашин со своими солдатами целые сутки вёл успешный бой с бунтовщиками, не получая никакой поддержки. Утром 28 февраля полковник Балкашин обратился к штурмующей толпе с речью, в которой заявил, что его солдаты выполняли только свой долг. В этот момент он был убит опять-таки из толпы, и опять-таки «случайной» пулей.

«Случай с Самокатным батальоном, – пишет Г.М. Катков, – показывает, что мог бы сделать решительный и пользующийся популярностью офицер»⁷⁰¹.

Это мнение подтверждается и действиями отряда офицера Лейб-гвардии Преображенского полка полковника А.П. Кутепова, который, прибыв с фронта в отпуск в Петроград, попал в водоворот революционных событий. Вызванный генералом Хабаловым, полковник Кутепов получил приказ «оцепить район от Литейного моста до Николаевского вокзала и все, что будет в этом районе, загнать к Неве и там привести в порядок»⁷⁰².

А.П. Кутепов проявил присущую ему смелость и энергию, несколько раз рассеивая революционные толпы, ведя уличные бои с мятежниками. Однако поставленная ему задача была внезапно Хабаловым изменена, Кутепову было приказано возвращаться к Зимнему дворцу. Тем временем кутеповский отряд, голодный и усталый, не был поддержан другими находившимися в Петрограде воинскими частями. Кутепов остался без связи со штабом, без какой-либо поддержки и был вынужден вечером распустить свой отряд. Несмотря на неудачу, полковник Кутепов проявил мужество, стойкость и верность присяге.

Не соответствует действительности и утверждение К.И. Глобачёва, что взбунтовавшиеся «полки стали первым оплотом революционной цитадели». Никакой «цитадели» не было, точно так же как и «взбунтовавшихся полков». Об этом свидетельствовал один из организаторов заговора Д.С. Масловский (Мстиславский), который утверждал, что, «если бы в ночь с 27-го на 28-е противник мог бы подойти к Таврическому дворцу даже незначительными, но сохранившими строй и дисциплину силами, он взял бы Таврический с удара – наверняка защищаться нам было нечем»⁷⁰³.

Между тем к праздношатающимся вооружённым солдатам присоединились рабочие, революционные боевики и просто погромщики. Толпа ворвалась в городскую тюрьму «Кресты», освободив всех заключённых. Преступники всех категорий влились в революционную толпу. Было подожжено здание окружного суда, причём толпа мешала прибывшей пожарной команде тушить здание. Адвокат Н.П. Карабческий вспоминал: «Городовых тем временем беспощадно убивали. Полицейские дома и участки брали штурмом и сжигали; с офицеров срывали ордена и погоны и обезоруживали их; протестовавших тут же убивали»⁷⁰⁴.

В 16 ч в Мариинском дворце состоялось последнее заседание совета министров. Военный министр генерал М.А. Беляев потребовал от министра внутренних дел А.Д. Протопопова уйти в отставку, на что тот согласился. Протопопов был удручён, подавлен и даже выказывал желание покончить с собой. Так как Совет не имел права назначать или увольнять министров, и сам министр не имел право покинуть свой пост, это была исключительная прерогатива Императора, то князь Н.Д. Голицын рекомендовал Протопопову сказаться больным, с тем чтобы его заменил один из товарищей министра. Но это предложение повисло в воздухе. В 19 ч 33 мин М.А. Беляев от имени правительства отправил Государю телеграмму, в которой сообщил о введении в Петрограде осадного положения.

На этом заседание правительства закончилось. Когда министры покидали дворец, пришло известие, что арестован и доставлен в Думу председатель Государственного совета И.Г. Щегловитов. Связь с Думой была прервана, и никакой информации о том, что там происходит, правительство не имело.

События в Государственной думе в течение дня претерпели кардинальное изменение. В начале дня, получив Указ о роспуске, руководство Думы впало в панику. Нужно было либо подчиняться царскому указу, или его игнорировать. Второе означало официальное примыкание к революции. На это думское руководство пойти страшилось, но и бездействовать оно тоже не могло.

Во втором часу дня в Таврическом дворце появился секретарь Государственной думы октябрист И.И. Дмитрюков. Он сообщил о телеграммах Родзянко царю с настойчивым требованием образования Ответственного министерства и об отсутствии ответа на них. Тем не менее Дмитрюков высказал мнение, что беспорядки будут скоро подавлены⁷⁰⁵.

В этот момент в Думу приходят известия, что толпа взяла Арсенал, разграбила оружие и вооружилась им. Был разгромлен Окружной суд и освобождены заключённые, в том числе и уголовные, из тюрьмы «Кресты». Это сообщение вызвало у собравшихся депутатов полную растерянность: «Революции ждали почти все, но что она разразится теперь – не ожидал никто. Чувствовалась у всех совершенная неподготовленность к каким-либо действиям и совершенное отсутствие какого-либо плана»⁷⁰⁶.

Только в 14 часов 30 минут в Таврическом дворце появились М.В. Родзянко, П.Н. Милюков, С.И. Шидловский. Они быстро прошли мимо депутатов на совещание старейшин. В четвертом часу М.В. Родзянко торжественно пригласил всех депутатов в зал на частное совещание, так как официально Дума была распущена и проводить заседания не имела права. А.Ф. Керенский попытался не подчиниться царскому указу и призывал к этому и других депутатов, дав электрический звонок для сбора в большой зал заседаний. Но Родзянко приказал отключить большой звонок. На частном совещании стали озвучиваться разные предложения. Н.В. Некрасов предлагал ехать к главе правительства князю Голицыну и предложить ему назначить популярного генерала, А.А. Поливанова или А.А. Маниковского, для подавления бунта. М.А. Караулов, наоборот, предлагал немедленно возглавить события, а не искать помощи у правительства. Потом выступил трудовик В.И. Дзюбинский, который первым высказал идею создания Думой комитета, наделённого неограниченными полномочиями для восстановления порядка.

П.Н. Милюков возражал как Некрасову, так и Дзюбинскому, но лидер кадетов не окончил своей речи, как в зал вбежал ранее незаметно оттуда вышедший Керенский. В сильном возбуждении он стал кричать, что к Таврическому дворцу направляется огромная толпа, которая требует от Думы взять всю власть в свои руки. Керенский заявил, что он сможет толпу остановить. После этого он куда-то опять исчез. Вслед за ним стали быстро покидать здание Думы некоторые депутаты. Причём многие предпочли скрыться через окна.

В такой обстановке М.В. Родзянко поставил вопрос о создании Временного комитета Государственной думы «для водворения порядка в столице и для связи с общественными организациями и учреждениями».

Выбирали комитет уже немногие оставшиеся в зале депутаты под хорошо различаемые крики и бряцание винтовок из соседнего зала: в Таврический дворец хлынула толпа народа, многие из которого были вооружены. В состав комитета вошли М.В. Родзянко (председатель), П.Н. Милюков, Н.В. Некрасов, В.А. Ржевский, В.В. Шульгин, М.А. Караулов, А.И. Коновалов, А.Ф. Керенский, Н.С. Чхеидзе.

Пока шли выборы комитета, во дворце творились бесчинства: ворвавшаяся толпа смяла караул и убила его начальника, заняв все помещения Государственной думы. Почти все депутаты бежали. Но некоторые из них, «Керенский, Чхеидзе и другие, были родственны этой нахлынувшей толпе. Только они нашли общий язык с ней, только они не боялись говорить с ней»⁷⁰⁷.

Большинство депутатов не знало, что весь этот «поход революционного народа» в Государственную думу был организован Керенским и его союзниками. Керенский действовал через своих сподвижников по Трудовой фракции: секретаря трудовиков В.Б. Станкевича, который в годы войны закончил военное училище и служил военным инженером, М.Н. Петрова, М.Н. Березина, В.И. Чарнолусского и других⁷⁰⁸. Станкевич писал, что непосредственно перед 27 февраля 1917 г. он разговаривал с М.Н. Петровым, который «стал говорить о необходимости военного выступления против правительства». Именно Петров предложил Станкевичу «собрать офицеров и убедить их подписать резолюцию о подчинении батальона Государственной думе».

Весьма интересна роль в организации захвата Таврического дворца руководства Центрального военно-промышленного комитета, который выдвигал в «диктаторы» фигуру генерала А.А. Маниковского⁷⁰⁹.

Один из организаторов захвата Таврического дворца В.И. Чарнолусский потребовал от Родзянко «немедленно низложить с престола династию Романовых, исключить из состава Государственной думы всех депутатов правее кадетов и взять власть в руки Думы»⁷¹⁰.

А.Ф. Керенский не только вошел во Временный комитет Государственной думы, но и вместе со своим революционным штабом, который называли «штабом Керенского», вошёл в военную комиссию ВКГД, возглавляемую А.И. Гучковым. В «штаб Керенского» входили: С.Д. Мстиславский (Масловский), В.Н. Филипповский, П.И. Пальчинский. Именно «штаб Керенского» организовал захват важнейших стратегических объектов города и начал аресты министров Императорского правительства. По существу 27 февраля 1917 г. состоялось своеобразное революционное 18 е брюмера Александра Керенского и фактическое исчезновение Государственной думы Российской империи из политической жизни.

Вечером 27 февраля Керенский ещё больше закрепил своё положение, войдя в состав только что образовавшегося Временного исполнительного комитета совета рабочих депутатов, который немедленно встал в оппозицию Временному комитету Государственной думы. Совет расположился там же, где и Комитет, в Таврическом дворце.

Керенский распоряжался в здании Государственной Думы на правах хозяина. Б.Г. Сергиев вспоминал, что уже около 16 часов дня Керенский сидел в Полуциркульном зале, где и отдавал распоряжения⁷¹¹.

Стремительность событий, происшедших 27 февраля и вознёсших на гребень волны Керенского и его сторонников, повергли Прогрессивный блок в состоянии шока. События развивались совсем не по тому сценарию, который они так долго вырабатывали в 1915–1916 гг., сидя в своих уютных кабинетах. Ведь заговорщики планировали переворот, при котором у власти окажутся они, а не присяжный поверенный Керенский. Кроме того, в их планах было сохранение монархической формы правления, которая делала их приход к власти как бы легитимным. Будущий комиссар временного правительства А.А. Бубликов писал, что в те дни «ни один ответственный политический деятель, даже такой, как лидер октябристов А.И. Гучков, лично почти физически не переваривавший Николая II, не заходил в своих желаниях дальше мечтаний о персональном низложении Николая, чтобы в период регентства Михаила над несовершеннолетним Алексеем попытаться создать в России нечто аналогичное английскому государственному строю с царём, царствующим, но не управляющим»⁷¹².

У руководства Временного комитета (ВКГД) было две возможности остаться у власти и оттеснить от неё Керенского. Первое: добиться от Великого Князя Михаила Александровича согласия стать регентом и утверждение им в качестве регента нового правительства во главе с М.В. Родзянко или князем Г.Е. Львовым. Второе: попробовать добиться от великого князя убедить Государя поручить М.В. Родзянко или Г.Е. Львову сформировать новое правительство.

27 февраля во второй половине дня Родзянко позвонил Великому Князю Михаилу Александровичу в Гатчину и попросил его спешно приехать в Петроград. Правда, не исключено, что Родзянко действовал в этом вопросе в согласии с Керенским. Для Керенского приезд Великого Князя, потенциального регента, в подконтрольный революционерам Петроград был выгоден. Здесь было намного легче его изолировать, чем в далёкой Гатчине.

Михаил Александрович прибыл в столицу около 18 ч. вечера 27 февраля. Вместе с М.В. Родзянко он отправился в Мариинский дворец на заседание императорского правительства. Между тем А.Д. Протопопов убеждал министров немедленно арестовать Родзянко, так как он, по оперативным данным Протопопова, действовал на стороне революции⁷¹³.

В правительстве этим предупреждениям А.Д. Протопопова не вняли, и около 20 ч вечера в Совет министров приехали Великий Князь Михаил Александрович и М.В. Родзянко. Князь Н.Д. Голицын, М.В. Родзянко обсуждали с Великим Князем текст, который Михаил Александрович должен был передать Государю. Князь Голицын, военный министр генерал Беляев и Великий Князь согласились с политическими требованиями Родзянко об Ответственном министерстве. На следующий день, 28 марта, почти все министры Императорского правительства будут арестованы «штабом Керенского».

В.М. Хрусталёв приводит материалы Российского зарубежного исторического архива, в которых сообщается об имевших место вечером 27 февраля в Мариинском дворце переговорах между представителями ВКГД и Великим Князем Михаилом Александровичем⁷¹⁴. Эти переговоры шли одновременно с заседанием правительства.

Со стороны Временного комитета на переговорах присутствовали М.В. Родзянко, Н.В. Некрасов, И.И. Дмитрюков и Н.В. Савич. В своих воспоминаниях министр торговли и промышленности императорского правительства князь В.Н. Шаховской вспоминает, что тогда же он видел во дворце «сияющую фигуру Гучкова»⁷¹⁵.

Депутаты предложили Великому Князю принять на себя всю власть до возвращения из Ставки Императора Николая II. Цель членов ВКГД была ясна: любым путём не допустить возвращения Государя.

Члены Комитета настойчиво убеждали Михаила Александровича взять власть в свои руки. Михаил Александрович от захвата власти отказался и заявил, что желает переговорить с князем Н.Д. Голицыным. Происходившее в это время заседание Совета министров было прервано, и князь Н.Д. Голицын встретился с Михаилом Александровичем. Однако Родзянко не дал им переговорить наедине и присутствовал при их разговоре. Родзянко начал требовать от Голицына немедленной отставки и передачи власти ВКГД. Голицын ответил, что подал Государю телеграмму с прошением об отставке, но пока не придёт ответ царя, он власть передавать никому не имеет права. На что Родзянко с угрозой сказал Голицыну, что он и все министры будут скоро арестованы⁷¹⁶.

Пока Родзянко переговаривался с Голицыным на заседании Совета министров в Мариинском дворце, Керенский направил туда броневики с целью запугать правительство и заставить его передать власть ВКГД.

По окончании своей беседы с князем Голицыным Великий Князь вернулся в комнату, где находились члены Государственной думы, которые стали настойчиво требовать от Михаила Александровича принятия на себя регентства и согласия с отстранением Императора Николая II от власти. На что Великий Князь Михаил Александрович заявил, что без согласия Государя он этого сделать не может⁷¹⁷.