Читать книгу "Кругом измена, трусость и обман. Подлинная история отречения Николая II"

В своих воспоминаниях, вышедших в США, Ю.В. Ломоносов опубликовал факсимиле манифеста Императора Николая II, который Ломоносов выдавал за подлинник. По подписи Государя внизу текста невооружённым глазом видно, что это фальшивка.

Логика действий организаторов переворота заключалась в последовательном вовлечении военного руководства в свержение монархии. Для этого требования «манифестов» с каждым разом становились более радикальными, причём второе отменяло первое. Сначала требовали Ответственного министерства, затем – отречения в пользу Цесаревича Алексея, затем – в пользу Великого Князя Михаила Александровича. Не вызывает никаких сомнений, что, отправляясь в Псков, А.И. Гучков заранее знал, что манифест в пользу Михаила Александровича вновь окажется «недостаточным».

Особо следует сказать о подписи графа В.Б. Фредерикса, «скрепившего» манифест. Следует отметить, что подпись графа Фредерикса подделывалась на некоторых документах, не относящихся к «манифесту». На допросе ВЧСК на вопрос следователя о подлинности его подписи под запиской военному министру В.А. Сухомлинову граф заявил, что подпись на документе «по сходству похожа на мой почерк. Но чтобы я такую вещь написал, я могу поклясться, что я бы не сделал. Я готов поклясться, что не писал. А сходство есть безусловное»¹⁰⁵⁴.

А.Б. Разумов в своём исследовании пишет, что его «удивила похожесть контрассигнирующих надписей графа Фредерикса на всех трёх «отречениях», и я сделал наложение трёх надписей

друг на друга. Причём накладывал не слово на слово, а наложил всю надпись целиком, все семь слов сразу, в две строки, с пробелами, промежутками и росчерками. Три автографа на трёх разных документах совпали до буквы. Нет разницы даже не между буквами, а между расположением всех семи слов во всех трёх документах. Без копирования на стекле добиться такого эффекта нельзя»¹⁰⁵⁵.

Таким образом, вывод, который мы можем сделать, сводится к следующему: «манифест» в пользу Великого Князя Михаила Александровича является искусно изготовленной фальшивкой. Целью этой фальшивки было создание видимости легальной передачи престола Великому Князю, который к этому времени находился в руках заговорщиков. Заговорщики заранее знали, что Михаил Александрович откажется от вступления на престол либо в силу осознания им отсутствия законных прав, либо под нажимом заговорщиков. Но если текст фальшивого манифеста был известен заранее и являлся исправленным вариантом текста отречения в пользу Цесаревича, то непосредственно сам документ, известный под названием «Начальнику штаба», скорее всего, был изготовлен намного позднее, возможно, даже уже при большевиках, с целью «доказательства» отречения Императора Николая II перед западным сообществом. Недаром в первый раз «подлинник» манифеста появляется в США, вывезенный туда Ю.В. Ломоносовым в 1919 г. До этого «манифеста» никто не видел. Второй раз, «манифест» появится уже для «внутреннего потребления» в 1929 г. в АН СССР.

Но здесь встаёт вопрос: а зачем организаторам переворота понадобилась вся эта сложная комбинация с отречением в пользу Великого Князя? Почему заговорщики не могли просто убить Государя, объявив стране, что он «скончался от апоплексического удара», как это было с Императором Павлом I в 1801 г.? Ответ на этот вопрос прост: убийство Государя, осуществлённое в условиях войны, вызвало бы сильное возмущение в рядах армии и способствовало подъёму монархических настроений. Кроме того, престол автоматически перешёл бы новому императору Алексею II. Заговорщики же стремились к свержению монархии как таковой. Вот почему им понадобилось отречение в пользу полулегитимного Великого Князя Михаила Александровича, а затем отказ последнего в пользу Учредительного собрания. Этот отказ лишил монархистов возможности сопротивления.

Общепринятое мнение сводится к тому, что после отречения Император Николай II решил отправиться в Ставку, чтобы проститься с войсками. Об этом сообщал генерал Ю.Н. Данилов генералу М.В. Алексееву в 1 ч 28 мин ночи 3 марта: «Его Величество выезжает сегодня, примерно в 2 часа, на несколько дней в Ставку, через Двинск»¹⁰⁵⁶.

Сведения о том, что императорский поезд отбыл из Пскова в Ставку в 2 ч ночи, подтверждает и камер-фурьерский журнал¹⁰⁵⁷.

В связи с этим недоумение вызывает запись в дневнике Императора Николая II: «В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого»¹⁰⁵⁸.

А.А. Мордвинов называет 3 часа ночи как время отправления императорского поезда из Пскова¹⁰⁵⁹.

Говоря о мотивах поездки Государя в Ставку, ни на секунду нельзя забывать, что Государь не был свободен в своих действи ях. Когда 5 марта ему наконец разрешили позвонить в Александровский дворец, он в разговоре с Императрицей сказал: «Я думал, что смогу приехать к вам, но меня не пускают»¹⁰⁶⁰.

Поэтому утверждение, что Государь поехал в Могилёв «прощаться» со Ставкой является утверждением заговорщиков. По всей вероятности, отправка Государя в Могилёв была принята в Пскове А.И. Гучковым. Единственным объяснением этой отправки могло быть стремление Гучкова отправить Государя в надёжное место на тот период, пока петроградские узурпаторы доводили до конца свои манипуляции с фальшивыми «манифестами».

Поэтому для А.И. Гучкова отправление Императора в подконтрольную Ставку не только никакой опасности не представляло, но, наоборот, он был уверен, что именно там царь будет лучшим способом обезврежен. Недаром А.А. Бубликов вспоминает, что на его недоумённый вопрос, почему Император Николай II находится в Ставке, Гучков спокойно ответил: «Он совершенно безвреден»¹⁰⁶¹.

По всей вероятности, Император ничего не знал о своём «отречении», так же как и об «отречении» своего брата, вплоть до 4–5 марта, когда они были официально объявлены в газетах. С этого момента он понял, что всякое сопротивление с его стороны бесполезно: кругом измена, трусость и обман.

О том, что Государь при своём прибытии в Могилёв ещё ничего не знал о «манифесте» Великого Князя, видно из воспоминаний А.А. Мордвинова, который писал, что ещё 4 марта «весть об отказе Михаила Александровича принять власть до учредительного собрания к нам тогда ещё не дошла». Об этом узнали только 5 марта утром¹⁰⁶².

Похоже, что именно с этой целью – скрыть от Государя происходящие события – в Могилёве была полностью сохранена обстановка Ставки до отбытия из неё Императора Николая II.

По дороге в Могилёв, в Орше, в императорский поезд вошёл Н.А. Базили и был принят Государем. Цель прибытия одного из главных действующих лиц переворота, до сих пор не понятна. Как вспоминал А.А. Мордвинов, Н.А. Базили приехал по поручению. генерала М.В. Алексеева «с портфелем каких-то срочных бумаг для доклада Его Величеству в пути. Что это были за бумаги, я не помню, хотя Базили о них и упоминал: кажется, они касались уведомления о случившемся. Помню только, что он говорил о своём участии в составлении манифеста об отречении и, кажется, сообщил, что манифест этот, по просьбе Родзянки, пока решено не опубликовывать»¹⁰⁶³.

Когда Государь вечером 3 марта прибыл в Могилёв, он был встречен со всеми подобающими почестями. Встречать Государя на платформу кроме чинов Ставки прибыли все иностранные представители в полном составе миссий¹⁰⁶⁴.

Генерал Д.Н. Дубенский вспоминал: «Дежурили полевые жандармы, сидели офицеры за столами, стучал телеграфный аппарат. На маленькой площади у дворца из старинной ратуши, в круглом садике стояли посты дворцовой полиции, а у подъезда Государя в дублёных тулупах находились по-прежнему часовые георгиевского батальона. Могилёв тих, малолюден и спокоен, как всегда. В царских комнатах долго, долго светился свет. Точно ничего не случилось, точно то, что я видел, что всё мы пережили, был сон»¹⁰⁶⁵.

Кроме того, Государь продолжал находиться в полной информационной блокаде. А.А. Мордвинов свидетельствует: «Что делалось в Петрограде и остальной России – мы не знали: утренних агентских телеграмм больше уже не представляли»¹⁰⁶⁶.

Руководство Ставки объясняло это «заботой» о Государе, так как в этих телеграммах Государя якобы постоянно оскорбляли. Однако генерал Н.М. Тихменёв отмечает, что по его приказу депеши, несмотря на всю содержащуюся в них ругань, передавали каждое утро дворцовому коменданту В.Н. Воейкову для Государя¹⁰⁶⁷. Но Государь этих депеш не получал. Не вызывает сомнений, что от монарха пытались скрыть манипуляции с манифестами.

4 марта 1917 г. в Могилёве состоялся последний доклад Императору Николаю II о положении дел на фронте. Делавший доклад генерал М.В. Алексеев заметно волновался, но под влиянием вопросов Императора Николая II, его замечаний и указаний стал докладывать как обычно¹⁰⁶⁸.

4 марта в Могилёв для встречи с Государем прибыла Вдовствующая Императрица Мария Феодоровна. Недавно обнаруженный дневник Вдовствующей Императрицы, написанный на датском языке, переведённый и опубликованный несколько лет тому назад в России, вызывает много вопросов. К слову сказать, сомнения в полной подлинности имеются по многим документам, касающимся Императора Николая II и его семьи. Но даже если дневник Вдовствующей Императрицы подлинный и правильно переведённый, то было бы в корне неверно считать, что все мысли его составителя, изложенные в дневниковых записях, отражают его подлинные мысли. Нужно помнить, что дневники государственных деятелей, особенно дневники царствующих особ, отличаются от дневника институтки, актёра или домохозяйки. Последние могут писать в своих дневниках все, что им вздумается, мало заботясь о последствиях своих записей, так как они, эти записи, предназначены почти исключительно только для самих же авторов. Когда же речь идёт о дневнике монаршей особы, то такой дневник рано или поздно становится достоянием всей страны, а одна скопированная запись из такого дневника может привести к самым тяжёлым внешнеполитическим последствиям. Поэтому дневники царей и цариц, даже великих князей, являлись не отображением на бумаге своих личных впечатлений и переживаний, а строгой констатаций происшедших за день событий. Более того, иногда в дневник заносили сведения, сознательно дезинформирующего характера, так как августейший автор дневника прекрасно понимал, что его дневник может быть прочитан, и прочитан недругом. Поэтому зачастую в дневнике использовались термины, известные только автору дневника. Например, Император Николай II часто использовал в своём дневнике слово «читать». Причём «читал» Государь иногда с середины дня и глубоко за полночь. До сих пор приходится встречаться с безграмотными возмущёнными репликами, что вот, мол, царь-то романы почитывал, вместо того, чтобы государственными делами заниматься. Между тем на лексиконе Государя слово «читать» означало именно работать с государственными бумагами. Засекреченность, иносказательность, а то и прямая дезинформация, несомненно, применялась царской семьёй в тревожный страшный период марта 1917 – июля 1918 гг.

В этом ключе следует, на наш взгляд, читать дневниковую запись Вдовствующей Императрицы Марии Феодоровны от 4/17 марта 1917 г. Вдовствующая Государыня писала: «В 12 часов прибыли в Ставку, в Могилев, в страшную стужу и ураган. Дорогой Ники встретил меня на станции, мы отправились вместе в его дом, где был накрыт обед вместе со всеми. […] После обеда бедный Ники рассказал обо всех трагических событиях, случившихся за два дня. Он открыл мне свое кровоточащее сердце, мы оба плакали. Сначала пришла телеграмма от Родзянко, в которой говорилось, что он должен взять ситуацию с Думой в свои руки, чтобы поддержать порядок и остановить революцию; затем – чтобы спасти страну – предложил образовать новое правительство и… отречься от престола в пользу своего сына (невероятно!). Но Ники, естественно, не мог расстаться со своим сыном и передал трон Мише! Все генералы телеграфировали ему и советовали то же самое, и он наконец сдался и подписал манифест. Ники был невероятно спокоен и величествен в этом ужасно унизительном положении. Меня как будто ударили по голове, я ничего не могу понять! Возвратилась в 4 часа, разговаривали. Хорошо бы уехать в Крым. Настоящая подлость только ради захвата власти. Мы попрощались. Он настоящий рыцарь»¹⁰⁶⁹.

Из этой записи мы видим, что она является «классическим образцом» общепринятой версии. Ничего секретного, того, что нужно было бы скрывать от окружающих, в этой записи нет. Все и так знали, что Родзянко прислал Государю телеграмму с просьбой об отречении и что Государь не захотел расставаться со своим сыном и отрёкся в пользу своего брата. Императрице Марии Феодоровне совершенно незачем было скрывать свой разговор с сыном, если бы он был таким, каким он изложен в её дневнике.

Но вот что вспоминал присутствующий при последней встречи Государя со своей матушкой Великий Князь Александр Михайлович: «По приезде в Могилёв, поезд наш поставили на «императорском пути», откуда Государь обычно направлялся в столицу. Через минуту к станции подъехал автомобиль Ники. Он медленно прошёл к платформе, поздоровался с двумя казаками конвоя, стоявшими у входа в вагон его матери, и вошёл. Он был бледен, но ничто другое в его внешности не говорило о том, что он был автором этого ужасного манифеста. Государь остался наедине с матерью в течение двух часов. Вдовствующая Императрица никогда мне потом не рассказала, о чём они говорили»¹⁰⁷⁰.

Согласимся, что два часа слишком большой отрезок времени, для того чтобы изложить ту короткую информацию, какая изложена в дневниковой записи Марии Феодоровны. А ведь разговоры Государя с Матерью продолжались ещё в течение дня по несколько часов! И что суть этих разговоров сводилась к тому куцему отрывку из дневника о телеграмме Родзянко? И такую-то информацию Вдовствующая Императрица не могла рассказать своему зятю даже по прошествии 8–9 лет после описываемых событий?

То, что услышала Вдовствующая Императрица Мария Феодоровна 4 марта 1917 г. от Государя совершенно не сводилось к сведениям о телеграмме Родзянко и измене генералов. Дневниковая запись эта прикрывала, и скорее всего по договорённости с Государем, какую-то другую информацию, которую августейшие мать и сын решили не предавать огласке. Не случайно в своём письме греческой королеве Ольге Константиновне Мария Феодоровна называла время, проведённое в Пскове, «самыми страшными днями в моей жизни». Особенно ценны слова царицы-матери о своём державном сыне: «Не могу тебе передать, какие унижения и какое равнодушие пережил мой несчастный Ники. Если бы я не видела это своими глазами, я бы никогда этому не поверила. Он был как настоящий мученик, склонившийся перед неотвратимым с огромным достоинством и невиданным спокойствием!»¹⁰⁷¹

8 марта Государь попытался в последний раз обратиться к своим войскам. Обращение получило название «Последний приказ Императора Николая II». Текст этого обращения широко известен. Однако он представляет собой не текст, составленный Императором Николаем II, а текст, изложенный в приказе начальника штаба М.В. Алексеева. Между тем имеется документ с подлинным обращением Императора Николая II к войскам. Он написан рукой Государя и направлен с сопроводительным письмом для подшивания к делу. Приведём полностью этот документ: «Текст обращения Николая II к войскам после отречения от престола. Генерал-квартирмейстеру при Верховном Главнокомандующем 10 марта 1917 года. № 2129. Дежурному генералу при Верховном Главнокомандующем. По приказанию Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего препровождаю при сем собственноручную записку отрекшегося от Престола Императора Николая II Александровича, каковую записку Начальник Штаба приказал подшить к делу Штаба Верховного Главнокомандующего для хранения, как исторический документ. Приложение: записка. Генерал-лейтенант Лукомский. Генерального штаба подполковник: Барановский.

К вам, горячо любимые мною войска, обращаюсь с настоятельным призывом отстоять нашу родную землю от злого противника. Россия связана со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе. Нынешняя небывалая война должна быть доведена до полного поражения врагов. Кто думает теперь о мире и желает его, тот изменник своего Отечества – предатель его. Знаю, что каждый честный воин так понимает и так мыслит. Исполняйте ваш долг как до сих пор. Защищайте нашу великую Россию изо всех сил. Слушайте ваших начальников. Всякое ослабление порядка службы (дисциплины) только на руку врагу. Твёрдо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к Родине. Да благословит вас Господь Бог на дальнейшие подвиги и да ведёт вас от победы к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий»¹⁰⁷².

Попав под цензуру М.В. Алексеева, обращение царя претерпело значительные изменения. Обращение Императора Николая II было искусно подправлено Алексеевым и отпечатано на машинке. Генерал Н.М. Тихменёв, уже находясь в эмиграции, в 1939 г. свидетельствовал о событиях марта 1917 г.: «8 марта, вернувшись в свой кабинет, я нашёл на столе вот этот самый листок, который я держу в руках. Это – приказ начальника штаба от 8 марта, напечатанный в штабной типографии. “Приказ начальника штаба верховного главнокомандующего 8 марта 1917 года № 371. Отрекшийся от престола император Николай II, перед своим отъездом из района действующих армий, обратился к войскам с следующим прощальным словом: [далее идёт текст обращения с поправками Алексеева]. 8 марта 1917 г. Ставка. Подписал: Начальник штаба, генерал Алексеев”»¹⁰⁷³.

После правки М.В. Алексеева в текст обращения были добавлены фразы, которых не было в царском обращении: «после отречения Моего за себя и за Сына Моего от престола Российского, власть передана Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия», и «повинуйтесь временному правительству»¹⁰⁷⁴.

Становится ясно, что подделанный текст был не приказом Императора Николая II, а приказом генерала Алексеева, в чьей измене Государь смог окончательно убедиться во время своего пребывания в Могилёве. Именно Алексеев объявил Императору о том, что временное правительство лишило Государя свободы. «Алексеев, – пишет генерал С.Д. Позднышев, – чувствовал неловкость и смущение перед Государем. Его совесть тревожило упорное молчание Царя. Во время доклада о последних событиях в Петрограде он не выдержал и сказал ему: “Ваше Величество, я действовал в эти дни, руководствуясь моей любовью к Родине и желанием уберечь и оградить армию от развала. Россия тяжело больна; для её спасения надо было идти на жертвы…” Государь пристально посмотрел на него и ничего не ответил»¹⁰⁷⁵.

Известно, что Временным правительством последний приказ Государя был запрещён к оглашению в войсках. Причины этого назывались разные. С.П. Мельгунов считал, «что прощальное слово вступало в резкую коллизию с настроением либеральной общественности, воспринимавшей и оправдывавшей переворот, как неизбежную реакцию на антипатриотическую позицию старой власти? Не потому ли, что впечатление, полученное Бьюкененом[8]8
  Узнав о приказе Императора Николая II, Дж. Бьюкенен писал: «Государь показал себя с самой благородной стороны. Все личные соображения были им отброшены, и все его мысли были направлены на благо Родины».


[Закрыть], могло совпасть с аналогичным в армии, которое не могло бы оправдать ни ареста бывшего Императора, ни юридического расследования его прикосновенности к воображаемой “измене?”»¹⁰⁷⁶.

Конечно, полностью сбрасывать со счётов эти соображения нельзя. Но князь А. Щербатов в своих воспоминаниях писал, что на его вопрос, обращённый уже в эмиграции к А.И. Гучкову, «почему не был опубликован последний приказ царя?», Гучков ответил, что это «послание было несвоевременным, тем более что Николай II собирался вернуться на престол»¹⁰⁷⁷.

Каким же образом лишённый свободы передвижения, отрекшийся Государь, мог рассчитывать «вернуться на престол»? А это могло быть только в одном случае, если бы Государь не знал о «своём» манифесте об отречении. В приказе он прощался с армией, так как, по-видимому, речь шла о возвращении Николая Николаевича в Ставку. Но Государь ни слова не говорил ни о своём отречении, ни о Временном правительстве, а это свидетельствует о том, что Государь считал, что он по-прежнему остаётся на престоле. Во всяком случае, это убеждение, по всей видимости, присутствовало в нём до 8 марта.

Но эта наша версия имеет два существенных опровержения. Без их анализа эта версия будет голословной. Первый аргумент против неё – это телеграмма, якобы посланная Государем своему брату Великому Князю Михаилу Александровичу, в которой он обращается к нему как к Императору. Следует сказать, что ни подлинника, ни копии этой телеграммы до сих пор обнаружить не удалось, а сам её текст, приводимый из разных источников, имеет существенные различия.

В первый раз о существовании этой телеграммы мы узнаём от А.А. Блока. А.А. Блок утверждал, что, выехав из Пскова вечером 2 марта в Могилёв, Государь «со станции Сиротино послал следующую телеграмму: «Его Императорскому Величеству Михаилу. Петроград. События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Останусь навсегда верным и преданным братом. Возвращаюсь в Ставку и оттуда через несколько дней надеюсь приехать в Царское Село. Горячо молю Бога помочь тебе и твоей родине. Ники»¹⁰⁷⁸.

Здесь следует сказать, что Государь выехал из Пскова поздней ночью 3 марта, а не вечером 2-го. Измученный всеми имевшими место событиями, он сразу же уснул. Ни в царском дневнике, ни в воспоминаниях лиц свиты мы не встречаем никакого упоминания о послании какой-либо телеграммы. Примечательно, что А.А. Блок, секретарь ВЧСК, в ходе своей работы имел возможность знакомиться с подлинниками документов. Описывая эту телеграмму, Блок, однако, не указал ни время её отправки, ни времени её получения.

Более-менее подробно о телеграмме Государя Великому Князю написал полковник Б.В. Никитин. Глава контрразведки Временного правительства, уже будучи в эмиграции, писал, что через много лет после событий марта 1917 г. «появились сведения, что Государь послал Великому Князю со станции Сиротино следующую телеграмму: “? 218. Подана 3 марта – 14 ч. 56 м. Передана Петроград 3-го 15 ч. 10 м. Его Императорскому Величеству. Петроград. События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если им огорчил тебя, и что не успел предупредить. Останусь навсегда верным и преданным тебе братом. Возвращаюсь в Ставку, откуда через несколько дней надеюсь приехать в Царское Село. Горячо молю Бога помочь тебе и нашей Родине. Твой Ники”»¹⁰⁷⁹.

Мы видим, что телеграмма существенно отличается от той, что приводит в своей книге А.А. Блок. У Б.В. Никитина нет чёткого указания адресата: Его Императорскому Величеству (у Блока «Его Императорскому Величеству Михаилу»). Зато у Никитина появляются номер телеграммы, время отправления и получения. Выясняется, что телеграмма была подана не вечером 2 марта, как у А.А. Блока, а днём 3 марта. Слова «тебе и твоей родине» у Б.В. Никитина звучат как «тебе и нашей Родине», а лаконичная подпись «Ники» в блоковском варианте у Никитина выглядит как «твой Ники».

Приводя в своей книге сведения об этой телеграмме, Б.В. Никитин пишет: «См. фотографию телеграммы в № 3 журнала “Иллюстрированная Россия”, стр. 5. Текст написан рукою Государя»¹⁰⁸⁰.

При этом Б.В. Никитин не указал года этого журнала. Поэтому нам пришлось самым внимательным образом пересмотреть всю подшивку «Иллюстрированной России», имеющейся в полном объёме в Библиотеке документов современной истории (BDICво французском городе Нантере. Обнаружить какие-либо сведения об указанной Б.В. Никитиным телеграмме нам не удалось.

Ещё одно сообщение о вышеназванной телеграмме появляется в мемуарах генерала А.И. Деникина. Вот текст телеграммы по Деникину: «3 марта 1917 г. Петроград. Его Императорскому Величеству Михаилу Второму. События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Остаюсь навсегда верным и преданным братом. Горячо молю Бога помочь тебе и твоей Родине. Ники»¹⁰⁸¹.

У А.И. Деникина адресат обозначен ещё яснее, чем у А.А. Блока и Б.В. Никитина: это – «Император Михаил II». В варианте А.И. Деникина ничего не говорится о поездке в Ставку и о предполагаемом скором возвращении в Царское Село.

Веским доказательством того, что подлинник телеграммы Императора Николая II Великому Князю Михаилу Александровичу не известен современной исторической науке и не введён в научный оборот, является то обстоятельство, что такой крупный архивный работник и биограф Великого Князя Михаила Александровича д. и. н. В.М. Хрусталёв даёт ссылку на телеграмму по «Иллюстрированной России» в оформлении Б.В. Никитина, то есть без года выпуска номера журнала¹⁰⁸².

Здесь впору снова задуматься, а было ли возможным отправление Государем подобной телеграммы? Не будем забывать – 3 марта корреспонденция и любые контакты Императора Николая II находятся под строжайшим контролем со стороны заговорщиков. Император вплоть до 4 марта не отправил ни одного известия свой семье. Можно было бы предположить, что эта телеграмма была отправлена заговорщиками. Однако, как категорически заявила полковнику Б.В. Никитину жена Великого Князя Михаила Александровича графиня Н.С. Брасова, её супруг никогда не получал этой телеграммы. Таким образом, по всей видимости, речь идёт об очередной подделке в длинной цепи подлогов, связанных с «отречением».

Другим аргументом в пользу того, что Император Николай II открыто заявил в Ставке о своём добровольном отречении от престола, является его прощание со Ставкой 8 марта 1917 г. Однако при внимательном прочтении воспоминаний об этом прощании выясняется, что оно также окутано недомолвками и подтасовками фактов, как и всё, что связано с последними днями пребывания Императора Николая II на престоле.

О последнем прощании царя со штабом Ставки свои воспоминания, написанные по прошествии многих лет за границей, оставили: Великий Князь Александр Михайлович, полковник А.А. Мордвинов, генерал Н.М. Тихменёв, полковник В.М. Пронин, капитан 1-го ранга А.Д. Бубнов.

Однако эти воспоминания весьма разнятся в отношении прощальной речи Государя. А.А. Мордвинов со свойственной ему забывчивостью пишет, что 8 марта утром «Государь прощался с чинами штаба, собранными в большом зале управления дежурного генерала. Всем было невообразимо тяжело: двое или трое упали в обморок, многие плакали. Государь говорил ясно, отчётливо, с глубоким сердечным волнением. Что говорил он – я не помню. Я только слышал звук его голоса и ничего не понимал»¹⁰⁸³.

Генерал Д.Н. Дубенский обладал, видимо, ещё худшей памятью, чем А.А. Мордвинов, так как он вообще ничего не вспомнил о прощании Государя с чинами штаба.

Полковник В.М. Пронин оставил довольно подробные воспоминания об этом прощании: «Сегодняшний день был одним из самых тяжелых по переживаниям за весь этот период от начала революции. Сегодня Император навсегда прощался с нами перед отъездом из Могилёва. По распоряжению Начальника штаба к 10¹/₂ часам утра все офицеры Ставки и по одному представителю-солдату от каждого отдела и управления должны были собраться в большом зале Управления дежурного генерала, где Государь пожелал проститься с нами. Когда я вошел в зал Дежурства, мне резко бросилось в глаза отсутствие постоянно стоявшего у стены огромного, во весь рост, портрета Государя Императора. Он был снят, и только большое пятно – более сохранившаяся покраска стены – указывало, что еще очень недавно здесь был портрет Императора Всероссийского… По чьему распоряжению он был снят – не знаю…

В зале уже было много офицеров; вскоре пришли Великие Князья Сергей Михайлович и Александр Михайлович.

Вскоре вошел генерал Алексеев; поздоровавшись с Великими Князьями, генералом Клембовским, он сделал остальным общий поклон и начал беседовать с ген. Лукомским. “Ответят ли и как на приветствие Государя стоявшие вдоль лестницы солдаты?” – мелькнула у меня мысль (Государь любил здороваться с солдатами). “Здравия желаем, Ваше Императорское Величество”, – раздалось внизу. В зале воцарилась тишина… было слышно, как Государь подымался по лестнице. Ген. Алексеев скомандовал “г.г. офицеры” и встретил Государя. Став по середине зала, лицом к стене, на которой Он уже не увидел своего портрета и, держа в обеих руках фуражку и теребя ее, начал свою речь тихим голосом, волнуясь, делая большие паузы и как бы выжимая слова. «Господа, мне тяжело говорить… я очень взволнован…” – были первые слова Государя. Затем Он говорил о неисповедимых путях Господних, о Божьей воле и своем решении во имя блага Родины отречься от Престола, о необходимости продолжать дальнейшую борьбу с немцами… “Дай Вам Бог сломить врага, чтобы любимая наша Россия жила в благоденствии…” Благодарил собравшихся за совместную верную службу и желал всем так же честно служить Родине при новом Правительстве, как служили при Нём. На глазах Государя блестели слезы…»¹⁰⁸⁴

Итак, у В.М. Пронина впервые появляется упоминание о том, что Государь сказал о своём отречении. Но вот присутствовавший на прощании Великий Князь Александр Михайлович ничего об отречении и о Временном правительстве в речи Государя не услышал. Описывая сцену прощания, он вспоминал: «Генерал Алексеев просит всех нас собраться в главном зале Могилевской Ставки. Никки хочет обратиться с прощальным словом к своему бывшему штабу. К одиннадцати часам зала переполнена: генералы, штаб– и обер-офицеры и лица свиты. Входит Никки, спокойный, сдержанный, с чем-то похожим на улыбку на губах. Он благодарит свой штаб и просит всех продолжать работу “с прежним усердием и жертвенностью”. Он просить всех забыть вражду, служить верой и правдой России и вести нашу армию к победе. Потом он произносит свои прощальные слова, короткими военными фразами, избегая патетических, слов. Его скромность производит на присутствующих громадное впечатление. Мы кричим “ура”, как никогда еще не кричали за последние двадцать три года. Старые генералы плачут»¹⁰⁸⁵.

Генерал Н.М. Тихменёв вспоминает, что Государь об отречении и Временном правительстве говорил следующее: “Сегодня… я вижу вас… в последний раз”, начал Государь, “такова воля Божия и следствие моего решения”. Далее он сказал, что отрекся от престола, видя в этом пользу России и надежду победоносно кончить войну. Отрекся в пользу брата Вел. Кн. Михаила Александровича, который, однако, также отрекся от престола. Судьба родины вверена теперь временному правительству. Он благодарит нас за верную службу ему и родине. Завещает нам верой и правдой служить временному правительству и во что бы то ни стало довести до конца борьбу против коварного, жестокого, упорного – и затем следовал еще целый ряд отлично подобранных эпитетов – врага»¹⁰⁸⁶.