Читать книгу "Свойство памяти"

Муж работал завотделением в частной клинике и давно уже делился накопленными знаниями с молодыми специалистами, а также, случалось, в качестве приглашенного лектора преподавал в вузе.

Весь вечер накануне его отъезда Самоварова ходила за ним по пятам и задавала свои вопросы. Доктор лишь отмахивался, говорил, что для него это новый интересный опыт и возможность повидать кое-кого из коллег. С утра Валера позавтракал, собрал небольшую спортивную сумку, поцеловал жену в щеку, потрепал за ушами Лаврентия и, дождавшись подтверждения о прибытии такси, уехал.

Погуляв с питомцем в ближайшем парке, Варвара Сергеевна позавтракала в его же обществе. С Лаврентием, прибившимся больше года назад к их дачному дому, а по осени увезенному в город, у них установился ритуал. Слопав свою порцию каши с мясом, пес получал на завтрак бонус от хозяйки. Если Варвара Сергеевна не особенно торопилась, рыжему хитрецу с раскосыми, цвета маслины глазами доставалось полпачки творога или полбутерброда.

При выходе из квартиры Самоварова выполнила еще один ритуал – присела на пуфик и долго трепала любимца за ушами, а потом игриво, словно делая одолжение, поцеловала его в лоб. Дочку и внучку она не видела больше недели. Как и уже совсем старенького кота Пресли, оставшегося жить у дочери.

***

Рассчитывала на теплый прием, но вместо этого получила истерику – муж дочери и отец шестилетней внучки Лины Олег собрался везти гуманитарную помощь на Донбасс.

Бывший начальник Олега по службе в МЧС с первых дней спецоперации организовал фонд помощи пострадавшим от обстрелов врага, и на сей раз зять собрался везти груз сам.

Анька, набросившись на мать практически сразу, едва та вошла, вопила, что Олег сошел с ума.

– Я не совсем понимаю… Он собирается на фронт? – растерялась Варвара Сергеевна.

– Мама, ты меня не слышишь! Олег все чаще заводит разговоры про своих товарищей, которые, отказавшись от брони, собираются воевать. А кто-то уже уехал. Он может там остаться! Он лжет, дело не только в гуманитарке. Ужас, да?!

– Ужас… да, – ответила Варвара Сергеевна.

Ужас заключался в том, что для ее дочери, выросшей в мирные, пусть и не всегда благополучные годы, такое понятие, как «родина», похоже, не существовало. Нет, родина, конечно, была – как некая абстракция, обретавшая понятную форму во время трансляции парада Победы, следующего за ним шествия Бессмертного полка, и новогоднего обращения президента.

И виновата в этом была не Анька. Виновата в этом была она, мать.Вот только еще бы разобраться – в чем конкретно. Что и когда она сделала не так?!

По центральным каналам политики и общественные активисты все прошедшее лето только тем и занимались: пытались объяснить причину отсутствия у некоторой части граждан чувства патриотизма, но Варвара Сергеевна телек почти не смотрела, а за новостями следила в «телеге».

– Мам, надеюсь, ты меня поддержишь? Олег тебя уважает.

– Нет! – неожиданно жестко вырвалось у Самоваровой. – Не поддержу!

– Мам, ты что?! – Анька глядела на нее как на умалишенную. – Внучку без отца оставить хочешь?

– Нет! – не дождавшись кофе (в эмоциональном запале Анька забыла включить кофе-машину), Варвара Сергеевна встала с табуретки и направилась в коридор. – Не хочу.

– А что тогда?! Почему так отвечаешь? – Дочь цепко прихватила ее за рукав.

Ресницы ее часто хлопали. Милое, невзирая на возраст, все еще «девичье» лицо исказила гримаса обиды.

– Потому что Олегу уже за сорок. Он в состоянии и без моих подсказок принимать важные для себя и семьи решения! – Не в силах обсуждать с дочерью тему, всколыхнувшую общество и делающую отныне каждого уязвимым, Варвара Сергеевна, мягко отстранив дочь, стала надевать плащ.

Схватившись за сумку, вспомнила о внучке.

– Вот! – Она достала упакованное в прозрачный пластик розовое кукольное платьице для Барби. – Передай от меня Лине, когда вернется с танцев.

Пресли лениво вышел из комнаты и с грустным видом потерся о ноги променявшей его на приблудного пса хозяйки. Погладив кота, Варвара Сергеевна выскочила из квартиры.

– Мам! Ма-а-ам!

Анька стояла на пороге и, не стесняясь соседей, требовательно кричала ей в спину.Самоварова всегда удивлялась, откуда в ее воспитанной образованной дочери взялось столько «хабалистости». Дочь мало с кем считалась и свое сиюминутное всегда ставила во главу угла.

– С тобой точно все норм?! Ты же только пришла! У всех сейчас нервы ни к черту! Что за поза? Что я сказала-то такого, не пойму!

Выскочив из подъезда, Варвара Сергеевна увидела того человека…

Как это она уже теперь, в ночи, понимала, он, видимо, успел внедриться в ее эмоциональную дыру. Так действуют гипнотизеры и специально обученные люди – по сути, те же гипнотизеры – подключаются к человеку, пользуясь пробитой на секунды защитной реакцией психики отражать энергетические удары извне.

Наткнувшись на чужой въедливый взгляд, она растерялась. Машинально кивнула, поправила шарф и поспешила по направлению к широкому оживленному проспекту.

И вот сейчас он ей приснился – этот человек без лица.

Да, незнакомец явно к ней «подключился».

***

Прежде чем найти своего кармического подзащитного, Лаврентий проделал огромный путь.

Родился он у моря, в лучшем городе мира. Мать его умерла родами, а сам он чудом остался жив – хозяйка-старуха, сохранив жизнь ему и брату, утопила в бочке лунной апрельской ночью весь остальной помет.

Ушлая знахарка с изъеденным оспой лицом надеялась, что ладные рыжие кобели станут охранять ее участок от местных и понаехавших хулиганов, но любопытный щенок, в отличие от брата, тявкать без нужды не хотел. Чувствительная к тонким материям и знакам свыше, но жадная до лишней крохи старуха, притащив Лаврентия на остановку, пустила щенка в свободное плаванье.

Вскоре пес обрел настоящую семью, по-собачьему – стаю.

Он научился бегать быстрее ветра, добывать отличного качества еду, лечить слюной и подорожниками раны, разбираться в целебных травах, понимать людскую речь, а также читать мысли этих двуногих.

За первое лето и осень привольной жизни Лаврентий познал и милосердие, и предательство, ощутил радость бытия и горечь бед на собственной шкурке.

Он пережил страшную эпидемию вируса и смерть близких друзей, успел подружиться со старейшинами города и подраться с конкурентами как в честных, так и в неравных схватках.

А главное – встретил свою любовь!

Сложилось так, что его подругу первой взяли в дом. Странная сердобольная женщина, ставшая «мамой» чудом выжившей в эпидемию Лапушки, готова была забрать из приюта и Лаврентия, но судьба распорядилась иначе.

Прочитав на карте неба инициалы, совпадающие с именем его нынешней хозяйки, рыжий воин поступился личным во имя долга.

Такое предзнаменование, как объяснила во время прогулки в приюте любимая, давалось не каждой собаке – Лаврентий был избран. Наплакавшись вволю каждый в своем вольере, они решили на время расстаться.

Пес должен был охранять ту, которая сейчас ворочалась с боку на бок, забив свою голову ворохом липких мыслей.

***

В «Моих документах» было ожидаемо многолюдно.

Девушки за стойкой при входе, направлявшие граждан по электронным талончикам к соответствующим окошечкам, уже в двенадцать дня выглядели измученными. Прежде чем ответить на вопрос, милые создания, пытаясь сосредоточиться в царящем шуме и гаме, хлопали наращенными ресничками.

Граждане, среди которых было много трудовых мигрантов из бывших союзных республик, получив на руки талончик, заваливали девушек дополнительными вопросами, а стоявшие сзади настырно их перебивали.

Взяв талончик в архив, Варвара Сергеевна поднялась на второй этаж. Окошко, где выдавали повторные свидетельства из архива загса, особой популярностью не пользовалось – перед Варварой Сергеевной, судя по номеру на табло, был один человек.

Обдумывая вчерашний эпизод у дочери, Самоварова решила, что и как мать, и как гражданка была неправа. Ей нужно было не выскакивать, как потерпевшая, из квартиры, а спокойно объяснить дочери свою позицию, не вмешиваясь при этом в дела молодой семьи.

Вот только в чем она, ее позиция?

Какие необходимы слова, чтобы облечь в понятную форму то, о чем в последние месяцы плачет душа?

Душа…

Слово, в последнее время употреблявшееся так же часто, как и вдруг воскресшее, а до этого словно никому не нужное слово «родина». Придя к православной вере в шестьдесят, Варвара Сергеевна не стала примерной прихожанкой: посты почти не соблюдала, на службы ходила редко, исповедовалась и причащалась в лучшем случае раз в год.

В последние годы приверженность к православной вере с новой силой всколыхнулась в народе. От бесчисленных знаменитостей, дающих интервью о смысле жизни на фоне икон, обильно украшавших их дома, Самоварова была так же далека, как и от владельцев машин премиум-класса, в двунадесятые праздники припаркованных на стоянке у храма. Зато в небывалом количестве появились и другие, те, что были ближе к ее планете: доктора районных поликлиник, которые, протягивая рецепт, от всего сердца советовали помолиться целителю Пантелеимону, роженицы, потными руками прижимающие к груди Федоровскую икону Божией Матери, их матери и бабушки – простые труженицы, отцы и деды – отставные военные, учителя, инженеры и бывшие сидельцы – стоящие на службе, идущие на исповедь и принимающие причастие.

Интерес к вере стал всеобщим, но также и ее собственным осознанным выбором. И хотя большую часть жизни она занималась поисками осязаемой материи: преступниками, свидетелями и уликами, эфемерное – неосязаемое, такое как Вера и Любовь, их неоспоримость и непостижимость, стали занимать в сознании Варвары Сергеевны все больше места, потихоньку отодвигая материальное на задний план.

Почему впервые пришла она в храм именно в том мае, когда повстречала Валеру? Пришла робкой гостьей, словно на экскурсию, случайно подслушав разговор в трамвае двух прихожанок.

Той весной она сомневалась во всем, даже в своих желаниях: ее смущал нежданно-негаданно начавшийся роман с Валерой; она испытывала стеснение, переступая порог храма. Валера был некрещен, к религии относился как к важной части истории народа, и уж, конечно, не заводил в их «конфетно-букетный» период никаких разговоров, относящихся к непостижимой части души.

Говорили влюбленные все больше о душах больных, то есть буквально о душевнобольных, которых Валера пытался лечить с помощью понятных ему инструментов – последовательной психотерапии и медикаментозно.

Начав жить одним домом со своим «мозгоправом», как она его ласково окрестила, человеком чутким и умным, но часто, в силу длительного холостяцкого одиночества, придирчивым и даже сварливым, Варвара Сергеевна ловила себя на том, что благодарит Бога за Валеру.

Именно Бога, а не случай или судьбу, как это делала раньше.

Потому что только Бог определяет и случай, и судьбу…

И это простое, почти детское открывшееся ей понимание сложных вещей придавало сил, заставляло мириться с недостатками близкого человека и постепенно отучать себя от того, с чем срослась за годы женского одиночества – обвинять во всем сначала ближнего, а потом уже (иногда) и себя.

В конфликтах с дочерью и мужем– как серьезных, так и пустяковых, Варвара Сергеевна сменила вектор: вопросов к себе у нее появлялось несопоставимо больше, чем к ближним…

Приняли крещение они с доктором вместе, в середине прошедшего августа, в уже – в который раз на ее памяти – обновленной, внезапно восставшей против всего «цивилизованного» мира стране. Как будто тем самым молча сделали выбор – с кем они и на чьей эти такие разные по отдельности люди стороне. Перед этим важным событием Варвара Сергеевна подошла к батюшке и честно призналась, что не знает, была ли крещеной в раннем детстве. Родители ничего об этом не говорили, а метрик или каких-то связанных с таинством крещения артефактов на пыльных антресолях ее бывшей (а ныне дочкиной) квартиры не нашлось.

Батюшка, моложавый, полноватый, с аккуратно подстриженной бородкой и серыми глазами, во взгляде которых читалось многое: и выпавшие когда-то на его долю сомнения и страдания, и печаль о греховности мира, и радостное удивление ему же, миру, исполненному добра и чудес, выслушав ее, улыбнулся.

Прикоснулся к плечу смущенной, долго и путанно говорившей Варвары Сергеевны:

– Выход есть. И слова в обряде найдутся. Не одна вы такая, кто не знает, а вашей вины в том нет. Время было такое. Приходите, как и хотели, с мужем. Три дня попоститесь, не забудьте накануне исповедаться и причаститься.

Из храма после таинства муж и жена вышли рука в руке, а не под ручку, как бывало, когда отправлялись на прогулку. Шли по городу, молчали каждый о своем и оба вместе – про общее, про то, что накрепко их объединило.

Украдкой поглядывая на мужа, Варвара Сергеевна размышляла: рассказать про ее первый, в период начала их романа робкий визит в храм? Но смолчала, решила сберечь в себе это хрупкое, похожее на сказку воспоминание: как неловко, но искренне, озираясь на примерных прихожанок, крестилась, как ловила слова певчих и, почти не различая этих слов, поражалась их красоте, как любовалась на спокойные, мудрые лики святых, и как неожиданно для себя заплакала, всеми клеточками ощущая благодарность, не судьбе – Богу.

***

И вот теперь, спустя несколько месяцев, поглядывая на цифры электронного табло, она не знала, как объяснить дочери, которая выросла в эпоху распада, что ценности русского человека можно выразить всего в одном предложении: «Вера, долг, семья, любовь». Для зятя слово «долг» оказалось нечуждым, хотя бы за это его стоит уважать и не устраивать истерик…

– Пусть разбираются сами! – вздрогнув от неожиданности, услышала она жесткий женский голос.

Варвара Сергеевна обернулась – подошедших было двое. Говорившая была дамой слегка за шестьдесят, а другая, внимавшая ее словам, выглядела лет на сорок.

– Будешь давать ей советы, еще и виновата во всем окажешься, – рубила фразами воздух возрастная.

У нее было слегка одутловатое, но породистое лицо. Одета она была добротно и со вкусом, в отличие от молодой подруги в трениках-худи.

– Она самый настоящий паразит! Присосалась к тебе и пользует.

– Она моя единственная подруга, – робко оправдывалась темненькая востроносая женщина.

На ее невзрачном миловидном лице застыла растерянность.

– И что?! – напирала возрастная. – Это ты записала ее в лучшие подруги. Поверь, она тебя таковой не считает.

– Считала и считает, – едва слышно, словно извиняясь, отвечала спутница. – Мы со школы вместе.

– Вместе вы до сих пор потому, что она тобою пользовалась! Сливала на тебя, как на бесплатного психолога, весь свой шлак. Десятилетиями сливала, а сама только про деньги и мужиков думала, ты ее и вовсе не интересовала.

Варвара Сергеевна украдкой окинула агрессоршу взглядом: хорошая водолазка, солидные, в модной оправе очки, плюс жесткий личный опыт, не только читающийся во взгляде близко посаженных зеленоватых глаз, но будто тончайшим слоем яда покрывший черты ее лица.

Таким часто верят.

– Пусть так… Виктория Андреевна, Саша сильно изменилась. Мы не про материальное все больше с ней говорим, а… о гуманизме. Она, кстати, в храм стала ходить!

Виктория Андреевна натужно хохотнула и глухо закашлялась в кулак:

– Оля, пространные разговоры о гуманизме, как правило, заводят те, у кого не все хорошо в жизни. И в храм запоздало бегут они же.

Варвара Сергеевна с трудом поборола импульсивное желание вмешаться в подслушанный «монодиалог».

– Ведь это нормально для любого думающего человека – говорить не только о проблемах, делах и тряпках, – извинялась Оля. – И…

– Что нормально?! – перебила Виктория Андреевна. – Когда ее какашкина контора процветала, что-то она все больше Миланами да пляжами Испании интересовалась. А сейчас, когда ввели санкции, а на нее открыли уголовное дело, вдруг вспомнила о гуманизме?! Про Бога вспомнила! Оля, не будь наивна. Она подводит тебя к тому, что ты вскоре передачи будешь ей таскать. И левретку ее выгуливать, и вытирать за ней ссанье тоже будешь ты.

– Она приучена к пеленке.

Агрессорша слышать возражения, похоже, не привыкла:

– Думаешь, она сожителю своему теперь нужна? На сколько он ее моложе?

– На десять лет.

– Ты сама-то в это веришь?

– Во что?

– В то, что этот Виталик… или как его там, был с ней по любви?

– У них чувство… Она часто про это говорит.

– Видимо, чувство и заставило его в первых рядах подлежащих мобилизации дернуть в Астану. А тут еще на Сашу дело завели… – В голосе Виктории Андреевны не было ни доли сочувствия, напротив – констатируя факты, она будто ими упивалась. – Не вернется он к ней никогда.

– Но ей дадут условно. Она ничего ужасного не совершила! – В голосе собеседницы впервые послышались упрямые нотки.

– Это не твое дело, голубушка. Виновата-не виновата – осудят, а ты должна понимать, что она скорее всего виновата.

Варвара Сергеевна вдруг «увидела», как эта дамочка бойко строчит, тщательно проверяет на ошибки и рассылает в компетентные органы по электронной почте доносы.

– Подтвердишь свое еврейство, получишь вид на жительство и свалишь отсюда с Наташкой. Там, глядишь, и я за тобой! – В словах Виктории Андреевны впервые послышалась неуверенность, и это отчего-то обрадовало Самоварову.

Грузный мужчина, стоявший у окошка, неловко принялся запихивать в портфель папку с документами, а на табло сменились номера.

– Женщина, вы в какое окно? Если в архив, так проходите, не тормозите! – обратилась к Самоваровой грудастая дама.

– Спасибо за совет! – не оборачиваясь, съязвила Варвара Сергеевна.

Она сделала шаг к окошку, а затем неожиданно обернулась и, глядя на одну только Викторию Андреевну, заговорщицки шепнула:

– А что, по еврейству все еще есть маза свалить? – и, не дожидаясь ответа, бодро двинулась к своему окну.

Все то время, пока общалась с любезной полной девушкой за стеклом, она чувствовала прожигавший спину не то изумленный, не то возмущенный взгляд матроны, продолжавшей уже негромко что-то вещать своей подопечной.

Через полчаса любезная девушка выдала Самоваровой на руки три документа: свидетельство о браке и свидетельства о рождении. Следующим пунктом в ее плане была поездка в военный архив под Москвой, где, подтвердив свое родство с Егором Константиновичем, Варвара Сергеевна рассчитывала получить доступ к его личному делу.

***

– Почему здесь постоянно дует? – обратилась Варвара Сергеевна к дежурному, хилому с виду пареньку.

На его тонкокожем веснушчатом лице лежала печать хронической усталости, делающей его чем-то похожим на блаженного старичка.

Самоварова ощущала пронизывающий холод, от которого не спасал даже потертый, с мужского плеча, тулуп.

Дежурный, бережно сняв с плеча винтовку, прислонил ее к выкрашенной коричневой краской, с многочисленными сколами, стене.

Держась на почтительном расстоянии от начальницы, осторожно ступая, чтобы поменьше наследить, он подошел к окну и подергал расхлябанную ручку форточки.

– Заклеить-то можно, но вы сами сказали, чтобы проветривалось… Дымно, сказали, и сыростью пахнет.

Варвара Сергеевна бросила взгляд на хрустальную пепельницу, полную смятых папирос.

Вдали набирал силу характерный звук – приближался поезд, и, одновременно со свистом, сильнее запахло гарью.

– Почему поезда здесь никогда не останавливаются?

– Так не положено, товарищ комиссар! – вернувшись на свое место при входе, взял под козырек парень и тут же стал выше ростом и строже лицом.

– Да? Разве? – только для того, чтобы что-то ответить, задумчиво произнесла Варвара Сергеевна.

– Вы же сами вчерась приказали телеграфировать по этому поводу в столицу! – бодро отрапортовал дежурный. – Спросить велели у тамошнего начальства, почему поезда не останавливаются.

Ложка предупреждающе дрогнула в граненом, в серебряной «юбке» с ручкой стакане – до гула в ушах оставались секунды.

Варвара Сергеевна, надеясь отогреть пальцы, схватилась за стакан обеими руками – но чай был холодный.

– Что еще происходит? – Ложка металась внутри своей стеклянной клетки, и Самоварова поняла, что это в том числе от вибрации, исходящей от ее напряженных рук.

– Тихо все пока… С этим сегодня как? – тем определенным тоном, каким иногда позволяют себе говорить с начальством подчиненные, когда речь идет о каком-то особо важном, секретном или неприятном до крайней степени деле, спросил паренек.

– Так же, как и вчера… – уклончиво ответила Варвара Сергеевна, не представляя, о ком или о чем речь.

– После поезда заводить?

Ответить она не успела – невыносимый звук пролетающего мимо состава заставил ее поставить стакан на стол, зажмуриться и зажать уши руками.

Когда все стихло, она открыла глаза и взглянула на паренька.

Тот стоял у двери, прижавшись к стене. На его веснушчатом лице застыло мучительное выражение.

– Вы поесть-то хотите? – прежде чем взяться за ручку обшарпанной двери, услужливо спросил дежурный.

– Нет.

– Тогда завожу?

Самоварова кивнула.

Пытаясь придать осанке начальственный вид, она сцепила пальцы рук. Вначале уложила их на стол, но тут же одернула и тихо выругалась. Тяжелый рукав тулупа задел стакан, и вылившийся чай образовал на разложенной на столе карте мира большую коричневую лужу в районе Тихого океана.

Человек, которого ввел в кабинет дежурный, оказался седым стариком. Невысокий и кряжистый, одетый в светлые костюмные брюки и грязно-зеленую телогрейку, из-под которой выглядывал замусоленный ворот шерстяного красного свитера, он стоял впереди словно чего-то опасавшегося дежурного, не поднимая головы.

Не зная, кто этот человек, и даже не представляя причины, по которой он сюда попал, Варвара Сергеевна между тем отчетливо понимала, что заключенный под стражу является, как бы сказал ее зять Олег, «каким-то мутным пассажиром». Вот только Олега здесь не было и быть не могло – он существовал, как и остальные члены ее семьи, в другом измерении.

В существовании другого измерения она не сомневалась, как и в том, что чай в стакане коричневый и уже совсем холодный, из окна привычно тянет отходами топлива и еще немного лесом, а дежурного зовут Василием.

Его жена, полноватая после родов, молоденькая и веснушчатая, как и он сам, недавно скреблась в кабинет, чтобы угостить начальницу мужа свежеиспеченными, с застревавшей меж зубов ягодой, пирожками.

Дежурный глядел на нее выжидающе – выйти или остаться?

Нет, ей не показалось, задержанный Василия пугал.

Она поспешно махнула рукой – «выходи».

– Вы меня совсем не помните? – Задержанный наконец приподнял тяжелую голову и разжал, будто делая над собой усилие, тонкий и длинный, обветренный рот. Руки за его спиной были связанны толстой грязной веревкой.

– А должна? Я должна вас помнить? – отчего-то смущаясь его присутствия, нарочито игриво спросила Варвара Сергеевна.

Во всех, как бы выразился ее зять Олег, «непонятках» она по наитию включала женщину. Этот проверенный жизнью способ никогда не подводил как в личной жизни, так и на службе – мелкие криминальные рыбешки «кололись» быстрее; а для тех, что покрупнее, требовалось чуть больше времени, чтобы очароваться не только душевной, но и красивой женщиной-следователем.

Вот только сохранилась ли ее красота? Зеркал на стенах не было.

Где-то в ящиках стола, возможно, завалялась пудреница, но искать ее сейчас было бы неразумно.

Самоварова крутила в руке папиросу.

– Вы так и не бросили? – глядел на ее руки мужчина.

– А должна была?

– Вы много кому должны, – огорошил он.

Голос его был сух и черен, как опостылевший чай в картонной коробке, что хранилась где-то на кухне. Кокетство мигом улетучилось, и она пошла в атаку:

– А вы что же, бросили?

– Давно.

– Главные борцы с курением – бывшие курильщики. И покурить хочется, и завидно, что другие могут себе позволить попыхтеть. Как, впрочем, и бывшие алкоголики, которые все без исключения ратуют за здоровый образ жизни и своей кислой физиономией портят людям праздник. Так что даже не пытайтесь рассказать мне про умершего от курения дедушку или посоветовать прочитать «ту самую» книгу.

– Вы читали эту книгу?

– И не собираюсь. – Варвара Сергеевна машинально засунула папиросу в обтянутый зеленым сафьяном портсигар. – Книга основана на простейшем внушении.

– А есть что-то в жизни, что на нем не основано? – мужчина, вновь глядевший в пол, казалось, усмехался.

– Вероятно, нет. Все в итоге зависит от того, зачем, кому и что мы внушаем или позволяем внушать нам.

Он не отвечал, и это разозлило Самоварову.

– Итак. Ваши фамилия. Имя. Отчество! – с усилием расправив плечи под тяжестью тулупа, бросила она.

– Вам они известны.

– Да? – на взглянула на внушительную стопку на столе, совершенно не представляя, в какой именно из серых, туго завязанных и пронумерованных по углам белыми квадратиками с черными цифрами папок находилось дело этого человека.

– Вы не там ищете.

Перед глазами на секунды закружились кабинетные стены, две из которых были обильно украшены черно-белыми и цветными, за давностью лет выцветшими на солнце фотографиями, шаткий стул напротив рабочего стола и сам стол с картой мира, грудой бумаг и «допросной» лампой.

– Проявлять упрямство не в ваших интересах, – усилием воли заставив себя собраться, предупредила она.

Задержанный поднял голову и, обнажив ряд желтых зубов, оскалился:

– Упрямство как раз проявляете вы.

***

В военный архив чудом удалось записаться на ближайшую среду.

Варвара Сергеевна была рада удачному стечению обстоятельств: доктор должен был вернуться только в воскресенье, и она могла до субботы оставаться в столице. С возрастом Самоварова научилась трансформировать проблемы в возможности.

С трудом она нашла в сети небольшой частный отель, куда пускали с собаками. Оставлять Лаврентия было решительно не на кого: в доме дочери жил старый, ставший с годами еще более вредным кот, а сама дочь умилялась рыжим псом только на видео.

– Остались мы с тобой вдвоем! – Внеся предоплату за отель, Варвара Сергеевна захлопнула ноут. – И это неплохо, – уставилась она на высунувшуюся из-под стола хитрую длинную морду. – Поедем, хоть и накладно, в купе. Ты парень милый, но не все с этим согласны. Я выкупила для нас эсвэ. Напьемся чаю, поспим ночь, как короли. Утром окажемся в чудесном городе. Сколько же я не была в Москве? Вечность…

И Самоварова только тут сообразила, что до сих пор так и не вытащила доктора в столицу. В Риме были, в Стамбуле были, вдоль и поперек исходили центр родного Питера, а до Москвы не добрались.

– Я так соскучилась по дороге! – гоня тоску, соообщила она псу – Вокзалы пахнут надеждами, а поезд – это паром от старого к новому.

Лаврентию план хозяйки категорически не нравился.

«И что в голове у этих людей? – вылез он из-под стола и потрусил в коридор. – Документы предков были ей не нужны тридцать с лишним лет. Теперь они сгорели, и мне придется таскаться с ней по вокзалам и поездам».

Вокзал, в отличие от хозяйки, ассоциировался у него с самым большим страхом попавшей в добрый дом собаки – потеряться. Дело здесь было не в том, что ему сложно было снова адаптироваться к улице, Лаврентий знал законы бродяжьего мира получше многих скитальцев.

Он боялся облав.

Пойманную собаку могли ошибочно определить как бешеную, и тогда – шприц с «вечным сном». Как лучший вариант – из ветеринарки потеряшку могли взять к себе люди из другого города, но любимая Лапушка жила через две улицы от дома его хозяйки.

Собаки, особенно познавшие вольную жизнь, обладают телепатическим даром, и Лаврентий встречался со своей любимой в неведомом людям измерении. Но загвоздка была в расстоянии – установить сеанс связи можно было в радиусе, не превышающем ста километров.

Пес улегся на коврик у входной двери и стал ждать, когда хозяйка приготовится к отъезду. Для того чтобы сообщить о своем отъезде Лапушке, необходима была полная тишина.

Хозяйка же, как назло, металась по квартире, приговаривая:

– Если повезет, попаду в Большой. Хоть на галерку билет достать! Ну, переплачу посредникам… оно ж того стоит. Что думаешь? – выкрикивала она из спальни.

«Час от часу не легче, – вяло злился Лаврентий. – Придется целый вечер сидеть в какой-то чужой комнате. А если она решит до утра загулять? Подружку какую встретит? А то и романчик закрутит… Эта может. Ей бы с внучкой нянчиться, а у нее все шило в одном месте. Эх… И как только доктор с ней живет?»

Хозяйка долго копошилась в шкафу.

– Вот! —Она вышла в коридор, держа в руках бархатное черное платье. – Что думаешь, друг?

Приложив платье к груди, неловко потопталась как первоклассница перед зеркалом:

– В этом платье я встречала Новый год. Тот самый, в который тебя нашла. Или ты меня нашел? – склонив голову набок и мечтательно округлив глаза, завела она любимую пластинку. – Собака же никогда не приходит в дом просто так, верно?

«Хоть что-то вы в этой жизни понимаете», – вздохнул Лаврентий.

Откинув платье на тумбочку, хозяйка согнула ноги в коленях и картинно отвела назад правую руку.

– Когда-то я неплохо играла в бадминтон, даже за нашу студенческую команду! И мы тогда выиграли! – продолжала она кривляться перед зеркалом.

«Даже не сомневаюсь. Небось лупила по волану так, что с тобой никто и связываться не хотел!» – Пес вздохнул и отвернул голову к входной двери.

Вскоре хозяйка, оценив содержимое чемодана, сообразила, что в дорогу следует взять небольшие миски для Лаврентия, и отправилась в зоомагазин.

Сеанс связи с Лапушкой состоялся.Любимой очевидно не здоровилось – ее хозяйка впала в депрессию и целыми днями плакала. Лапушка безропотно забирала на себя часть негатива, чтобы хозяйка серьезно не заболела от нервного истощения. Лаврентий понимал, что в мире двуногих творится что-то невообразимое. Эпидемия вируса была только началом.

Вернувшись, доукомплектовав чемодан и просидев еще битый час в инете, хозяйка наконец угомонилась и решила вздремнуть перед ночной дорогой. Вожделенный билет в «Большой» лежал в заметках айфона.

***

В прошедшую ночь во дворе родила собака. Тощая и облезлая, в последний месяц зимы изуродованная свисающим как вымя животом.

Самоварова выяснила у дежурного, что сука ощенилась тремя щенками, и двое вскоре умерли. Оставшийся в живых вместе с матерью не без хлопот жены Василия был размещен в утепленном подвале здания.

С тех пор как об этом узнала, в привычном одиночестве за рабочим столом она будто слышала под полом два дыхания – тревожное, жесткое, сиплое от холодов, и вторящее ему мягкое, доверчивое и нежное, похожее на шум крохотного весеннего ручейка.

Какое ей было дело до собак?

Какое ей было дело до странного человека, из-за которого (она уже в том не сомневалась) ей приходилось торчать в сыром и прокуренном, пропахшим побоями и помоями здании полустанка.