Читать книгу "Соткана солью"

Глава 10

Дилемма “Что есть я? И как это я выбрать?” живо встает ребром буквально через десять минут, когда начинает звонить будильник, поставленный на семь тридцать.

Втягиваю с шумом воздух и прикрываю отекшие веки.

Еще немножко, еще чуть-чуть – приговариваю мысленно, но раздражающее пиканье все продолжается, а пульсирующая боль в висках даже через анальгетики фантомно напоминает о себе.

Честно, с удовольствием бы забралась с головой под одеяло и проспала весь день, но беда в том, что ответственность – мое второе имя, и если я не выполню поставленные на день задачи, я себя сожру.

И вот как тут выбирать? Как найти приемлемый баланс, когда и то, и другое – часть меня?

Очередные вопросы без ответов.

Посидев еще немного, сверля потолок заспанным, но уже истлевшим взглядом, неимоверным усилием воли настраиваюсь на сегодняшний день и иду готовить сыну завтрак, а после приводить себя в порядок.

От того, что я буду рефлексировать, прячась от мира, ничего не изменится. Ни я, ни моя жизнь.

Да и о чем сокрушаться? О том, что я какая-то не такая по мнению моей матери?

Об этом пусть она сама сокрушается, если когда-нибудь до нее дойдет простая истина, что дети взрастают из почвы, именуемой “родители”.

Что вырастет на яде и перманентной критике? Видимо, что-то такое, вечно в чем-то недостаточное для окружающих людей.

И нет, это не перекладывание ответственности или жалость к себе горемычной, просто в который раз убеждаюсь, что семья – это место, где плохие дела совершаются под эгидой хороших намерений, и намерения эти считаются достаточным оправданием, чтобы не извиняться.

Впрочем, мне уже и не нужны ничьи извинения, просто пусть звонят не так часто, этого будет более, чем достаточно.

– Мам, ты чего зависла? – возвращает меня в реальность Денис.

– Ой, – спохватившись, начинаю лопаткой перемешивать скрэмбл, который уже полностью схватился и грозил получиться не той текстуры.

Пока готовлю сыну завтрак, что стараюсь делать по возможности, как можно чаще, наверстываю за пропущенный ужин и узнаю последние новости из подростковой жизни сына.

Он не слишком-то стремится поддерживать диалог, выдавливает каждое слово через губу, но мне и этого вполне достаточно. Хмурое, низкотучное утро не особо располагает к общению, да и возраст у Дениса такой, когда от родителей хочется быть, как можно дальше.

Само собой, меня, как и любую мать, сепарация ребенка огорчает, но уже не так, как с Олькой. То ли опыт делает свое дело, то ли просто с возрастом мудреешь, но в любом случае воспринимаешь это уже не столь остро.

Проводив Дениса в школу, упрямо делаю свою двадцатишаговую бьюти-рутину, хоть и понимаю, что это бесполезно. Излишек вина и недостаток сна теперь никаким макияжем не скроешь. Одно радует – за счет отеков кожа разгладилась и выглядит, как налитое яблочко, но ситуацию это не спасает. Пока завариваю очередную – неизвестно, какую по счету, – кружку артериального давления, смотрю на свое отражение в стекле и едва сдерживаю маты.

Шикарная женщина, ничего не скажешь! Красавин увидел бы и, наверное, даже за деньги не согласился бы такое чудо обхаживать.

Эта мысль возвращает меня к вчерашнему разговору. Всю дорогу до студии йоги, мусолю его, продолжая испытывать испанский стыд за произошедшее в туалете, но к нему примешивается еще что-то такое – скребущее изнутри, дискомфортное, не дающее покоя.

К счастью, тренировка здорово отвлекает, а отсутствие на ней Монастырской и вовсе творит чудеса. Мне, конечно, немного скучно без подруги идти на завтрак, но я лучше денек поскучаю, чем опять буду слушать, что я неправильно вижу ситуацию, неправильно эмоционирую, неправильно понимаю парня и вообще неправильно живу.

Увольте! Людмила Федоровна исчерпала лимит моего терпения.

Да и вообще нужно закрыть уже тему.

Найти себя, конечно, стоит, но в кровати двадцатичетырехлетнего парня – как-то уж совсем радикально. И пусть он вызывает во мне… ладно, признаюсь, вызывает страсть! Все же чисто даже для секса он – совсем не вариант. Как минимум, по той простой причине, что Богдан Красавин, как никак, медийная личность, а мне огласка ни к чему.

Надя может жить для себя сколько угодно, у нее дите выросло и встало на ноги, а у меня сын-подросток, переживший тяжелый развод родителей, арест отца, огласку его похождений и переезд в другую страну. Если еще мать начнет выкидывать коленца, тогда вообще тушите свет. Да и выбирать себя, вредя своему ребенку – позиция кукушки. Так что нет и еще раз нет! Закрываем тему окончательно и бесповоротно.

Запала моего хватает буквально на полчаса совещания совета директоров, а потом договориться с собой, как ни стараюсь, не получается. И это в общем-то неудивительно, учитывая, что с собой отношения у меня, мягко говоря, далеки от гармонии, а уровень взаимопонимания и вовсе на нуле. Что-что, а усложнять себе жизнь я умею не хуже суки-судьбы, к которой у меня давно уже парочка вопросов из разряда тех, что задают, ласково держа за шею на весу.

Пока краем уха слушаю выступления финансового отдела, эйчар, отдела управления рисками и стратегического планирования, подкрепленные презентациями и красивыми словами, не могу выкинуть из головы мысль, что оставить все так, как есть с Богданом Красавиным: пошло и совершенно неверно истолковано – выше моих сил.

Наверное, это комплекс хорошей девочки, но быть в глазах этого парня, да и кого бы то ни было, “мамочкой” – невыносимо.

Полночи я взвешиваю все “за” и “против”, нервничаю, не сплю, выпиваю несколько чашек зеленого чая, выхожу на террасу и вновь складываюсь в креветку в кресле – я ведь умею работать над ошибками, и сижу так, пока не начинаю зябнуть.

Уже прохладно, россисто рассветает, когда мой измученный разум, наконец, машет на все рукой и говорит: “Да говори ты уже, что хочешь и с кем хочешь, только дай нормально поспать!”.

И я решаю, что в самом деле поговорю и расставлю все точки над “ё”. В конце концов, вдруг Красавин растреплет все среди парней, и это каким-то образом дойдет до Дениса. Конечно, боксерику не пятнадцать, но слухи – дело такое: никогда не угадаешь, где всплывут, даже, если ты всего лишь пошутил с другом. Так что я должна убедиться, что все под контролем.

Наверное, стоило попросить Сашу – мою личную ассистентку, – договориться о встрече с Красавиным через его менеджера, но тогда бы пришлось объяснять причины, выдумывать предлоги и выглядело бы это, мягко говоря, еще комичнее, чем сейчас, когда я еду к Денису на тренировку, везя в своей Биркин цвета арахисовой пасты маленький, благотворительный чек на развитие клуба и поддержание талантливых ребят, не имеющих возможности платить за лучших тренеров.

Дело, конечно, благое, но, будем честны, является все тем же предлогом, и надо признать, Богдан Красавин обходится недешево. В сущности, он, конечно, не причем, всему виной мои загоны, но с учетом подоплеки так звучит, куда интереснее.

Бесспорно, лучшим вариантом, конечно же, было оставить все, как есть. Однако, лучшее не зря враг хорошего. Утешение слабое и не выдерживающее никакой критики, но уж какое есть.

Думать в тысячный раз о провальности сей затеи – верный способ устроить себе еще парочку бессонных ночей, а я и так уже работать нормально не могу. Недосказанность и чувство незавершенности зудит под кожей, и хоть ты тресни.

Понятие не имею, как буду выкручиваться, если Красавина в клубе не окажется и, тем более, если он там будет.

Как подойти и начать разговор? Как этот разговор вести: в какой форме, тоне, где и к чему?

Вопросы, в попытке ответить на которые, моя решимость в ужасе бежала спонсировать Илона Маска и его идеи полетов на Марс. В итоге все, на что меня хватило – это перемерить весь свой гардероб и с горем пополам решить величайшую задачу всех женщин перед встречей с тем самым мужчиной – какое впечатление она хочет на него произвести?

Исключительно деловое – безапелляционно заявила я, стоя перед зеркалом. Привычная броня придавала немного уверенности, плюс невербально расставляла многие точки, подчеркивая и разницу в возрасте, и в целом, что мы разного поля ягодки.

Совру, если скажу, что глаз не косился в сторону чего-нибудь вычурного, сексуального, но это было бы слишком нелепо. Да и на семисантиметровых шпильках в своей стильной, графитовой юбке-карандаш и ажурной блузке цвета мокко с довольно глубоким V-образным вырезом и серебристыми нитями, перехваченной на талии широким, кожаным поясом в тон сумке, я выглядела на все двести и речь вовсе не про возраст. Напротив, несмотря на стильный, дополненный украшениями из золота, образ серьезной бизнес-вумен, я чувствовала себя глупой, семнадцатилетней девчонкой, перерывшей весь шкаф ради того, чтобы пройти в радиусе километра мимо объекта своей симпатии.

Смех, да и только. Кому скажи, покрутят у виска или еще, чего доброго, снисходительно похлопают по плечу, мол, жаль тебя, женщина, столько лет прожила, а ума не нажила. Все так, причем, что бы я ни делала, поэтому, а не пофиг ли уже?

Глава 11

Увы, не пофиг. Сижу минут десять в машине на парковке клуба и раздумываю, не дать ли все-таки деру?

Бугатти Красавина стоит неподалеку и, учитывая наверняка плотный график парня, медлить ни в коем случае нельзя, но… Как же, черт возьми, страшно!

Мне требуется еще минут десять, чтобы, наконец-то, решиться выйти из машины и после пары вдохов-выдохов направиться в клуб, где меня опять мурыжат так, как не мурыжили на допросах по делу Долгова.

Пройдя-таки квест, в кабинет тренера иду, чувствуя себя паленкой, проходящей мимо витрин Луи Виттон.

Ощущение, будто каждый знает, зачем я здесь и смеется надо мной. Хочется сжаться в комок и прошмыгнуть мышкой в тренерскую, чтобы хоть немного перевести дух. Однако, я еще не забыла, чего ради затеяла это позорище.

Забудешь тут, как же…

Решительно вскидываю голову, держу спину максимально прямо и медленно вышагиваю, оглядывая зал якобы неизаитересованным взглядом.

Красавин обнаруживается возле ринга, весело болтающим с каким-то темнокожим парнем. Раскрасневшийся, немного взмыленный после спарринга, он выглядит все так же преступно горячо. Я бы даже сказала, обжигающе. Золотистая от легкого загара кожа лоснится, синие глаза блестят, на острых скулах горит легкий румянец, а темно-русые волосы вьются от влажности и духоты. Такой он весь цветущий, пышущий энергией и молодостью, что глядя на него, хочется всякого: от простого прикосновения до трех детей.

Словно, почувствовав, что на него смотрят, боксерик поворачивается, а я все равно оказываюсь не готова. Сердце спотыкается и делает кувырок под вмиг заострившимся взглядом.

Мальчик слегка прищуривается, уголок рта ползет вверх в ехидной и как будто бы все понимающей усмешке. Мне небрежно салютуют с явным ожиданием ответных действий и надо бы дать понять, что я здесь хоть и “по делу”, но не прочь поговорить, но увы…

К чему эта многоходовочка в обычном домино – неизвестно. Видимо, привычка усложнять себе жизнь сильнее здравого смысла. Не зря говорят, что она – вторая натура.

Фыркнув, будто породистая кобыла при виде тяжеловоза, отворачиваюсь и продолжаю свой путь, мысленно чуть ли не разбивая голову о ближайшую стену: “дура, идиотка, бестолочь!”. Мать мне даже польстила, тут не то, что не своего, вообще никакого ума нет.

Пока мы с тренером и прочим персоналом оформляем по всем правилам мою благотворительную акцию, обдумываю, как исправить ситуацию. В итоге так ни к чему и не придя, просто выхожу опять в зал.

Красавин отрабатывает удары на груше, сосредоточенно чередуя серии быстрых ударов с комбинациями, и я понятия не имею, как привлечь его внимание. Но, видимо, мое присутствие само по себе уже мозолит многим глаз.

Тот же чернокожий парень, что разговаривал с Красавиным до моего позорного бегства, подходит к нему и, хлопнув по плечу, что-то говорит со смешком. Богдан замирает в стойке, готовый к очередному удару и резко оборачивается на меня.

Кровь с размаху бьет в лицо, и я, глядя на веселящегося вовсю темнокожего, вдруг с ужасом осознаю, что, похоже, опоздала. Красавин, кажется, уже все растрепал.

Сглатываю тяжело и едва заметно киваю головой, чтобы подошел.

Теперь уж точно поговорить необходимо.

Мальчик, стремительно пересекающий разделяющее нас расстояние, похож на смерч. У него пружинистая, полная энергии и уверенности в себе, походка. Утерев пот с лица висящим на шее полотенцем, он останавливается в паре шагов от меня и, взяв у подбежавшего парня бутылку воды, начинает жадно пить, не отводя выжидающего взгляда.

– Надо поговорить, – выдавливаю из себя кое-как.

– Говори, – сделав последний, большущий глоток, выдыхает абсолютно не заинтересовано и вытирает припухшие губы тыльной стороной перебинтованной ладони.

– Наедине, – цежу с нажимом, краем глаза отмечая любопытные взгляды.

– Наедине – это без свидетелей или без трусов? – насмешливо уточняет поганец, вновь давая понять, что он обо мне и моих мотивах думает. Это цепляет за живое. Однако, я решаю промолчать, но промолчать с лицом, которое высказывает все быстрее Эминема.

– Ладно, пошли, – вновь посерьезнев и, что-то явно поняв, кивает Красавин. Он на ходу бросает бутылку обратно своему, судя по всему, ассистенту со словами “сейчас вернусь” и ведет меня куда-то.

Через пару минут меня затаскивают в каморку со всяким спортивным инвентарем на стеллажах. Я в шоке оглядываюсь и от возмущения несколько секунд глупо открываю рот. Свет тускло мигает, грозясь ни сегодня – завтра перегореть. Мрак по углам интимно обнимает комнатушку, и это выглядит жутко… волнующе.

– Ты издеваешься? – оторопело изрекаю я, услышав щелчок замка.

– Ты ведь хотела наедине, – индифферентно пожимает плечами Красавин и, облокотившись на стеллаж напротив, провокационно добавляет. – Что бы это ни значило…

Что ж, несмотря на вспыхнувшее бешенство, не могу не согласиться.

Куда может зайти разговор неизвестно: похоже, диапазон от постели до травмпункта не исключен, как бы стыдно не было это признавать даже на крошечную долю секунды.

Молчание затягивается на добрых пару минут. Удушливое, напряженное и вместе с тем томное. Оно кружит голову, смущает и бесит до нервной дрожи.

Я никогда не умела правильно интерпретировать свои чувства, принимать их, выражать. Всегда все каким-то неведомым даже мне самой образом переворачивалось с ног на голову: забота превращалась в упрек, смущение – в гнев, любовь – в раздражение, желание – в холод. Я привыкла обороняться, привыкла быть начеку и прятать себя настоящую, чтобы никто больше не смог задеть и добраться до самого уязвимого, но Богдан Красавин почему-то играюче, с легкостью разбивает наносное, минуя все барьеры. Он забирается прямо под кожу и дергает там что-то своими провокациями.

Вот и сейчас его неотрывный взгляд, полный снисходительного веселья, поднимает со дна моей души мутную взвесь из злости и протеста.

К черту! – решаю одномоментно. Никаких оправданий! С какой еще стати я буду что-то доказывать зарвавшемуся щенку? Кто он вообще такой, чтобы судить? Тем более, судить со своей порочной, шкурной колокольни, навешивая ярлыки!

– Все рассмотрела? Или мне покрутиться? – издевательски осведомляется боксерик, заставляя меня задрожать от утихнувшего было бешенства. – Я в принципе не против, но время – деньги, а у меня ещё…

– Сколько? – прерываю очередной поток уничижительной иронии, иначе, клянусь, меня увезут отсюда в наручниках. Руки так и чешутся от жажды насилия, и чтобы занять их, лезу за кошельком – так будет нагляднее.

– Серьезно? – вырывается у щенка смешок. А мне вдруг тоже становится как-то так злорадно от понимания, что мальчик сам дал возможность поставить его на место.

– Ну, время же деньги, – поясняю ехидно, отвечая ему тем же превосходством во взгляде, коим он осыпает меня со встречи в ресторане.

– По-твоему, я это имел…

– Мне плевать, что ты там имел, а что – нет. Сколько? Тысяча, две? Какой у чемпионов поминутный тариф? Давай, не стесняйся, “мамочка” выпишет чек.

На мгновение у Красавина взлетает бровь, но уже в следующее он разражается тихим, бархатным смехом.

– Я тебя не пойму: то строишь из себя нетакуську, то включаешь суку. У тебя месячные?

Вот это он зря. Хочешь довести женщину до убийства – спиши все на красные дни.

– О, дорогой, пытаясь меня понять, рискуешь сломать мозг.

– Ну надо же, со мной разговаривает кубик Рубика, – тянет он насмешливо и, оттолкнувшись от стеллажа, подходит почти вплотную, обдавая терпким запахом разгоряченного физической нагрузкой мужчины. Он не противный, но слишком интимный, личный, слышный даже под слоем отдушек и это в очередной раз смущает. Я не хочу знать запах этого мужчины, не хочу, чтобы он заставлял меня чувствовать себя неловко и возбужденно. Эта близость плавит нервы, коротит и вгоняет в лютый стыд, а боксерик меж тем чувствует себя прекрасно в моем личном пространстве. – Имей в виду, – склонившись надо мной, опаляет он предупреждением, – я пытался его собрать однажды. А потом просто взял молоток, раздробил и собрал в нужном мне порядке.

Что сказать? Верю. Такой и раздробит, и соберёт, и ещё скажет, что стало лучше. Но в том, собственно, и беда. Слишком много в моей жизни было горе-конструкторов. Всё ломали, ломали, ломали… А лучше не становилось, только больнее.

Поэтому больше я никому не позволю. Хватит с меня!

– Какой упрямый мальчик, – тяжело сглотнув под пристальным взглядом, скалюсь с ядовитой издевкой, – смотри, молоток искать не утомись.

– А ты ещё не поняла? – возвращает боксерик издевательски-двусмысленную ухмылку, и выдыхает прямо в губы вкрадчиво. – «Мальчик» и есть молоток.

Я должна бы рассмеяться от столь пафосной ахинеи, но в исполнении мальчика это звучит на восемь оргазмов из десяти. Меня бросает в жар, и становится окончательно очевидно – пора последовать Надиному совету и найти мужика для здоровья. А то совсем кукуха отлетает.

– И почем у нас “молотки” нынче? – бесшумно выдохнув, возвращаю маску язвительной суки.

– Ты щас прикалываешься или реально позвала меня, чтоб обсудить куплю-продажу?

– А что, слишком прямолинейно для вашей звездной тусовки? Или надо было через менеджера?

– Пиздец! – смеется он неверяще и, наконец, отстраняется. Аминь, раунд выигран.

– Чем-то недоволен? – продолжаю давить, нащупав ту самую точку. – Разве в ресторане побежал за мной не сам?

– Ебать, ты догадливая! – парирует Красавин все еще насмешливым тоном, но видно, что желваки так и ходят раздраженно ходуном. Задело мальчика. И следующая фраза это только подтверждает.

– Короче, я сваливаю. На хуй такой базар! Ни поболтать с ней, ни потрахаться бесплатно. Ты людям всем платишь за то, что они на тебя внимание обращают или это конкретно у меня на лбу написано что-то эдакое – лижу за хлеб, трахаюсь за воду? Знаешь, а ты мне сначала даже понравилась, пока не погнала дичь…

– А ты мне сразу показался узколобым спортсменюгой. Впрочем, когда постоянно получаешь по голове, хочешь – не хочешь, приходится мыслить шаблонами, верно?

– Ай, щас вот больно было! – театрально хватается он за сердце и также наигранно щерится, вопрошая. – Че так завелась вдруг? Любишь всем нравиться или снова игра в нетакуську?

Наша перепалка становится все больше похожа на битву двух мужиков, которые сражались за расположение барышни, а в итоге она выбрала вино.

– Психология не твое, малыш, так что угомонись, – решаю, что пора поставить точку в этом бессмысленном противостоянии. – Можешь думать, что хочешь. Главное – языком не трепи – это, собственно, все, что я хотела сказать.

– Мм, вон оно что. Мамочка испугалась, – растягивает Красавин гласные с довольной ухмылкой. – Боишься, что сыночка-корзиночка узнает…

– Слушай сюда, – мгновенно вспыхнув, подаюсь к нему сама, готовая вцепиться в горло, – моего сына даже не смей приплетать, иначе…

– Что? – бросает с вызовом, откинувшись полностью на стеллаж, будто подначивая. – Что ты сделаешь? Выкатишь мне стандартный набор богатенькой сучки, которой отказали? Сломаешь карьеру, челюсть, ноги… что там еще?

– Я тебе ничего не предлагала, чтобы ты отказывал – это, во– первых, а во-вторых, повторяю последний раз, держи свои фантазии при себе и язык тоже!

– Тогда не торчи на меня, как мартовская кошка и твоему пацану не придется выслушивать каждого второго о том, как его мамка просится на член!

Это звучит настолько грубо, мерзко и унизительно, что стоит представить Дениса в эпицентре подобных сплетен, как перед глазами встает пелена животной ярости, разум отключается, и я сама не понимаю, как взмахиваю рукой.

Рывок и вместо жгучего шлепка острая, разрывающая ладонь боль.

Будто со стороны слышу свой крик и, ничего не понимая, с ужасом смотрю на хлынувшую кровь.