Текст книги "Вавилон. Сокрытая история"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vavilon-sokrytaya-istoriya-278159.jpg)
Автор книги: Ребекка Куанг
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
– Если ты так считаешь, то что делаешь в Англии? – буркнула Летти.
Рами посмотрел на нее как на умалишенную.
– Учусь.
– Да? Чтобы отточить оружие, которым ты свергнешь империю? – фыркнула она. – Собираешься привезти домой несколько серебряных пластин и устроить революцию? Может, нам стоит сообщить Вавилону о твоих намерениях?
В кои-то веки Рами не нашелся с ответом.
– Все не так просто, – сказал он после паузы.
– Вот как? – Летти нащупала его больное место и теперь вцепилась, как пес в кость. – Потому что мне кажется, что, раз ты здесь, получаешь английское образование, это как раз и говорит о превосходстве англичан. Или в Калькутте есть языковые институты получше?
– В Индии полно великолепных медресе, – огрызнулся Рами. – Превосходство англичан заключается в их пушках. И в готовности использовать их против невинных людей.
– Так ты здесь, чтобы отправить серебро тем бунтовщикам-сипаям?
Может, так ему и следует поступить, чуть не сказал Робин. Может, именно в этом и нуждается весь мир.
Но он сдержался, не успев открыть рот. Не потому что боялся выдать Гриффина, а потому что это признание разрушило бы их жизнь. И потому что сам он не мог разрешить противоречие: он хотел добиться успеха в Вавилоне, хотя день ото дня становилось все очевиднее, насколько неправедны источники его богатств. Робин нашел единственный способ, как оправдать свое нынешнее благополучие и продолжать танцевать на грани двух миров, – это терпеливо ждать ночных посланий Гриффина. Скрытый, молчаливый бунт, главной целью которого было избавиться от чувства вины за то, что все это золото и блеск достались так дорого.
Глава 8
В то время мы отнюдь не считали предосудительным для кучки юнцов, которых еще секли всего три месяца назад и которым дома не давали больше трех рюмок портвейна, засиживаться допоздна друг у друга в комнатах, объедаясь ананасами и мороженым и наливаясь шампанским и кларетом.
Уильям Теккерей. Книга снобов, написанная одним из них
В последние ноябрьские недели Робин помог обществу Гермеса совершить еще три кражи. Все прошло как по маслу, по образу и подобию первой – записка в двери, дождливая ночь, полуночная встреча, минимальный контакт с сообщниками, не считая быстрого взгляда и кивка. Ему так и не удалось поближе их рассмотреть. Робин не знал, те же это люди, что и в первый раз, или нет. Он так и не понял, что именно они украли и как этим воспользовались. Оставалось только верить словам Гриффина, что его вклад помог в борьбе против империи, хотя суть этой борьбы просматривалась смутно.
Робин по-прежнему надеялся, что Гриффин снова позовет его на разговор у «Крученого корня», но единокровный брат, похоже, был слишком занят руководством обширной организацией, в которой Робин играл очень скромную роль.
Во время четвертой кражи Робина чуть не схватили, когда в здание вошла третьекурсница Кэти О'Нелл, пока Робин ждал в вестибюле. К несчастью, Кэти была болтушкой, она специализировалась на гэльском, поэтому, вероятно, чувствовала себя одинокой, поскольку изучала его одна, и пыталась подружиться со всеми подряд.
– Робин! – просияла она. – Что ты здесь делаешь так поздно?
– Забыл книгу Драйдена, – солгал он, похлопав по карману, словно только что положил туда книгу. – Оказывается, я оставил ее в вестибюле.
– А, кошмарный Драйден. Помню, как Плейфер заставлял нас несколько недель его обсуждать. Он методичен, но суховат.
– Чудовищно сухой.
Робин от всей души надеялся, что на этом она отстанет, ведь было уже пять минут первого.
– Он заставляет вас сравнивать переводы на занятиях? – спросила Кэти. – Однажды он почти полчаса расспрашивал о том, почему я выбрала слово «красный» вместо «цвета спелого яблока». Под конец я вся взмокла.
Прошло шесть минут. Взгляд Робина метнулся к лестнице, а потом обратно к Кэти и снова на лестницу, пока Робин не осознал, что девушка выжидающе на него смотрит.
– Э-э-э… – Он моргнул. – Кстати, о Драйдене, мне правда нужно…
– Ой, прости, на первом курсе всегда так сложно, а я тебя задерживаю…
– В общем, рад был поболтать.
– Дай знать, если я могу тебе чем-то помочь, – радостно сказала она. – Поначалу наваливается столько всего, но обещаю, потом станет легче.
– Конечно. Мне пора. До свидания.
Он чувствовал себя ужасно из-за того, что был так резок. Она была милой, а подобное предложение – весьма щедрое со стороны старшекурсницы. Но Робин мог думать только о сообщниках наверху и что случится, если они спустятся в тот момент, когда Кэти будет подниматься.
– Тогда желаю удачи.
Кэти помахала ему и пошла дальше. Робин молился о том, чтобы она не обернулась.
Прошла, кажется, целая вечность, прежде чем по лестнице с противоположной стороны быстро спустились фигуры в черном.
– О чем она говорила? – прошептал один из них. Его голос показался удивительно знакомым, но Робин был слишком взбудоражен, чтобы понять, кто это.
– Просто дружеская болтовня. – Робин открыл дверь, и все трое быстро вышли в прохладу ночи. – Все в порядке?
Но ответа он не получил. Они уже ушли, оставив его в одиночестве под дождем в темноте.
Человек более осторожный тотчас порвал бы с «Гермесом», не поставил бы на кон все свое будущее ради таких неясных возможностей. Но Робин не отступил. Он помог с пятой кражей, а затем с шестой. Закончился осенний триместр, промелькнули зимние каникулы, и начался второй триместр. Когда Робин в полночь приближался к башне, сердцебиение больше не отдавалось в ушах. Минуты между входом и выходом больше не казались пребыванием в чистилище. Все стало выглядеть простой процедурой – всего-навсего дважды открыть дверь. Настолько простой, что к седьмой краже он убедил себя, будто опасности и вовсе нет.
– У тебя отлично получается, – сказал Гриффин. – Им нравится иметь дело с тобой. Ты придерживаешься указаний и не пытаешься геройствовать.
Спустя неделю после начала второго триместра Гриффин наконец-то соизволил лично встретиться с Робином. Они снова бодро шагали по Оксфорду, на этот раз следуя вдоль Темзы на юг, в сторону Кеннингтона. Встреча была похожа на промежуточный отчет об успеваемости перед суровым и редко появляющимся наставником, и Робин наслаждался похвалой, стараясь не выглядеть окрыленным младшим братом, хотя удавалось с трудом.
– Так я хорошо постарался?
– Очень хорошо. Я весьма доволен.
– Так, значит, теперь ты расскажешь побольше о «Гермесе»? – спросил Робин. – Скажи хотя бы, куда отправляют пластины. Что вы с ними делаете?
Гриффин хохотнул.
– Терпение.
Некоторое время они шли молча. Утром прошла гроза. Под темным небом быстро и шумно текла река Айзис, покрытая туманом. В такие вечера мир словно лишается красок, выглядит наброском к картине, карандашным рисунком в одних только серых тонах.
– У меня есть еще один вопрос, – продолжил Робин. – Понимаю, ты не можешь рассказать подробности о «Гермесе». Но хотя бы скажи, чем все это закончится.
– Чем все это закончится?
– В смысле, ситуация со мной. Сейчас все идет прекрасно, пока меня не поймали, конечно. Но такое положение кажется… сам понимаешь, довольно неустойчивым.
– Разумеется, оно неустойчиво. Ты будешь усердно учиться и окончишь университет, а потом тебя попросят делать всякие мерзости ради империи. Или тебя схватят, как ты и сказал. Все рано или поздно заканчивается, как это случилось с нами.
– Все члены «Гермеса» покинули Вавилон?
– Я знаю лишь немногих, кто остался.
Робин не знал, как к этому относиться. Он часто убаюкивал себя фантазиями на тему жизни после Вавилона: место на кафедре, если он этого захочет, гарантирующее еще много безбедных лет обучения в великолепных библиотеках, проживание в комфортабельном пансионе и уроки латыни для богатых студентов, если ему понадобятся дополнительные карманные деньги; или захватывающая карьера, путешествия за границу с покупателями книг и синхронными переводчиками. У Чжуан-цзы, которого он только что перевел вместе с профессором Чакраварти, фраза таньту[36]36
坦途, tǎntú.
[Закрыть] в буквальном смысле означала «ровную дорогу», а метафорически – «спокойную жизнь». Именно этого он и хотел: гладкого, ровного пути к будущему без неожиданностей.
Единственным препятствием, естественно, была его совесть.
– Ты останешься в Вавилоне, пока сможешь там оставаться, – сказал Гриффин. – Ты должен. Нам нужно больше людей в Вавилоне. Но это становится все труднее и труднее, сам понимаешь. Ты сам скоро убедишься, как тяжело примириться с тем, о чем тебя будут просить. А если тебя попросят заняться исследованиями для армии? А если пошлют на фронтир в Новую Зеландию или Капскую колонию?
– А нельзя просто отказаться от таких назначений?
Гриффин засмеялся.
– Военные контракты составляют больше половины заказов. Без них не обойдешься, если хочешь получить место на кафедре. И платят тоже хорошо – многие профессора разбогатели во время Наполеоновских войн. Как, по-твоему, наш дражайший отец может содержать три дома? Его желания осуществляются благодаря такой работе.
– И что тогда? – спросил Робин. – Как мне уйти?
– Это просто. Инсценируй свою смерть и уходи в подполье.
– Так ты и поступил?
– Да, лет пять назад. И ты со временем поступишь так же. А потом станешь тенью на улицах Оксфорда, где когда-то ходил свободно, и будешь молиться, чтобы какой-нибудь другой первокурсник нашел в себе силы предоставить тебе доступ к библиотекам. – Гриффин бросил на него косой взгляд. – Тебя не устраивает такой ответ, верно?
Робин колебался. Он точно не знал, как выразить свое смятение. Да, в какой-то степени его привлекала идея бросить Оксфорд ради «Гермеса». Он хотел сделать то же, что и Гриффин, хотел получить доступ к внутренней кухне «Гермеса», увидеть, куда отправляют украденные серебряные пластины и что с ними делают. Хотел увидеть этот скрытый мир.
Но в таком случае он никогда уже не вернется обратно.
– Просто так нелегко оказаться отрезанным от всего, – признался он.
– Ты знаешь, как римляне откармливали сонь? – спросил Гриффин.
Робин вздохнул.
– Гриффин…
– Твои репетиторы ведь задавали тебе читать Варрона? В трактате «Res Rustica»[37]37
«О сельском хозяйстве».
[Закрыть] он описывает глирарий[38]38
Горшок для выращивания сонь, которые считались в Древнем Риме деликатесом.
[Закрыть]. Это довольно элегантное приспособление. Керамический горшок, только с отверстиями, чтобы сони могли дышать, а поверхность отполирована так гладко, что сбежать невозможно. В углубления кладут еду, а чтобы мышам не было слишком скучно, делают выступы и дорожки. И самое главное – всегда держать их в темноте, чтобы сони думали, будто пришло время впадать в спячку. Они только и делают, что спят и нагуливают жир.
– Ладно, – нетерпеливо сказал Робин. – Хорошо. Я понял.
– Понимаю, это трудно, – сказал Гриффин. – Тяжело отказаться от преимуществ своего положения. Конечно же, тебе нравятся твоя стипендия, мантия и вечерние попойки…
– Дело не в попойках, – возразил Робин. – Я не… Я не участвую в попойках. И дело не в стипендии или дурацкой мантии. Просто… Ну, не знаю, это такой скачок…
Как это можно объяснить? Вавилон олицетворял нечто большее, чем просто материальные удобства. Именно благодаря Вавилону Робин жил в Англии, а не клянчил милостыню на улицах Кантона. Только в Вавилоне его таланты что-то значили. Вавилон обеспечивал ему безопасность. Да, наверное, все это неоднозначно с точки зрения морали, но что плохого в желании выжить?
– Не волнуйся, – сказал Гриффин. – Никто не просит тебя покинуть Оксфорд. С точки зрения стратегии это неразумно. Видишь, я свободен и счастлив, находясь вне Оксфорда, но и не могу проникнуть в башню. Мы находимся в симбиотических отношениях с рычагами власти. Нам нужно их серебро. Нужны их инструменты. И, как ни противно это признавать, мы получаем преимущества от их исследований.
Он хлопнул Робина по спине. Наверное, хотел выглядеть братом, но ни один из них не был опытен в таких отношениях, и жест вышел скорее угрожающим.
– Усердно занимайся и оставайся внутри башни. И пусть противоречия тебя не тревожат. Твоя вина пока что невелика. Наслаждайся своим глирарием, маленькая соня.
На углу Вудсток-стрит Гриффин его покинул. Робин провожал взглядом его худощавую фигуру в развевающемся пальто, придающем ему сходство с гигантской птицей, и удивлялся, как можно одновременно и восхищаться, и испытывать отвращение к одному и тому же человеку.
В классическом китайском иероглифы 二心 означают «неверность» или «намерение предать», а буквально они переводятся как «два сердца». И Робин очутился в немыслимом положении – он любил то, что предавал, причем дважды.
Он обожал Оксфорд и свою жизнь в нем. Было приятно находиться среди «балаболов», во многих смыслах самой привилегированной группы студентов. Они хвастались своей принадлежностью к Вавилону, им разрешалось посещать любую библиотеку, включая великолепную Кодрингтонскую, в которой на самом деле не хранилось никаких нужных справочных материалов, однако они все равно туда ходили, потому что в ее высоких стенах и на мраморных полах чувствовали свое превосходство. Все их расходы на жизнь оплачивались. В отличие от других студентов, получающих стипендию, им не приходилось подавать еду в столовой или убирать комнаты наставников. Жилье, питание и обучение оплачивались непосредственно Вавилоном, студенты даже не видели счетов. Кроме того, они получали стипендию в двадцать шиллингов в месяц, а также имели доступ к особому фонду, из которого могли покупать все необходимое по своему выбору. Если удавалось доказать, что перьевая ручка с золотым колпачком поможет в учебе, Вавилон оплачивал ее.
Робин никогда не задумывался над значением всего этого до того вечера, когда наткнулся в общей комнате на Билла Джеймсона, который с несчастным видом выписывал цифры на клочке бумаги.
– Отчет за месяц, – объяснил он Робину. – Я потратил больше, чем мне присылают из дома, и скоро у меня не останется ни пенни.
Цифры на бумаге поразили Робина: он и не представлял, что обучение в Оксфорде обходится так дорого.
– И что будешь делать? – спросил он.
– Заложу кое-что до следующего месяца, чтобы покрыть разницу. Или придется реже питаться. – Джеймсон поднял голову. Выглядел он ужасно смущенным. – Мне страшно неприятно спрашивать, но не мог бы ты…
– Конечно, – поспешил ответить Робин. – Сколько тебе нужно?
– Я бы не стал просить, но стоимость триместра… С нас взяли дополнительно за препарирование трупов по анатомии, и я…
– Можешь даже не говорить. – Робин сунул руку в карман, вытащил кошелек и начал отсчитывать монеты. В этот момент Робин показался себе ужасно напыщенным: он только утром получил у казначея стипендию и надеялся, что Джеймсон не решит, будто он всегда ходит с таким набитым кошельком. – Этого хватит хотя бы на еду?
– Ты просто ангел, Свифт. Я отдам в следующем месяце, сразу же. – Джеймсон вздохнул и покачал головой. – Вавилон. Он заботится о своих студентах, да?
Да, заботится. Вавилон не только богат, но и уважаем. Их факультет был, безусловно, самым престижным в Оксфорде. Именно Вавилоном хвастались первокурсники, показывая приехавшим погостить родственникам университет. Именно студент Вавилона неизменно выигрывал ежегодную премию ректора Оксфорда, присуждаемую за лучшее стихотворение на латыни, а также стипендию Кенникотта для изучающих иврит. Именно студентов Вавилона приглашали на специальные приемы[39]39
Эти приемы поначалу вызывали интерес, но быстро стали утомительными, когда выяснилось, что студенты Вавилона присутствуют там не столько как почетные гости, сколько как животные из зоопарка, от которых ждут танцев и выступлений для богатых спонсоров. К Робину, Виктуар и Рами всегда относились как к представителям стран, из которых они прибыли. Робину приходилось терпеть мучительные светские беседы о китайских ботанических садах и лаковой посуде; от Рами ждали подробностей о внутреннем устройстве «индусской расы», что бы это ни значило; а у Виктуар, как ни странно, всегда спрашивали совета по поводу финансовых спекуляций в Капской провинции.
[Закрыть] с политиками, аристократами и богачами, которые составляли основную клиентуру факультета. Однажды прошел слух, что на ежегодном приеме в саду факультета будет присутствовать сама принцесса Виктория; это оказалось неправдой, но принцесса подарила Вавилону новый мраморный фонтан, который через неделю установили на лужайке, и профессор Плейфер устроил так, чтобы фонтан выстреливал высокие сверкающие дуги воды и днем и ночью.
К середине второго триместра, как и все студенты до них, Робин, Рами, Виктуар и Летти пропитались невыносимым превосходством университетской элиты. Их забавляло, как новички, которые в буфете относились к ним свысока либо игнорировали, начинали заискивать и жать руки, когда они рассказывали, что изучают теорию перевода. Друзья как бы случайно упоминали, что у них есть доступ в салон для отдыха, очень красивое и недоступное другим студентам помещение, хотя, по правде говоря, они редко проводили там много времени, поскольку трудно вести даже обычный разговор, когда в углу храпит морщинистый профессор.
Виктуар и Летти, теперь понявшие, что присутствие женщин в Оксфорде – скорее всем известная тайна, чем явное табу, начали потихоньку отращивать волосы. Однажды Летти даже появилась в буфете в юбке, а не в брюках. Студенты перешептывались и указывали на нее пальцами, но персонал не проронил ни слова, и ей подали три блюда и вино без каких-либо происшествий.
Но во многом они оставались здесь чужими. Никто не обслужил бы Рами в их любимых пабах, если бы он пришел первым. Летти и Виктуар не могли брать книги из библиотеки без присутствия студента мужского пола, который мог за них поручиться. Владельцы магазинов принимали Виктуар за горничную Летти или Робина. Портье регулярно просили всех четверых не ходить по лужайке, в то время как другие мальчики преспокойно топтали якобы нежную траву.
Более того, им всем потребовалось несколько месяцев, чтобы научиться говорить как оксфордцы. Оксфордский английский отличался от лондонского и появился в основном за счет склонности студентов искажать и сокращать все подряд. «Магдалина» произносили как «Мадлен»; по тому же принципу улица Сент-Олдейт превратилась в Сент-Олд. Летние каникулы сократили до Летних. Новый колледж стал Новым; колледж Сент-Эдмундс стал Тедди. Прошло несколько месяцев, прежде чем Робин привык произносить «универ», когда имел в виду Университетский колледж. Пирушкой называли вечеринку с множеством гостей; «скворечником» называли деревянный ящик, куда поступала почта.
Оксфордские традиции также подразумевали целый ряд негласных правил и условностей, которые, как боялся Робин, он никогда не поймет до конца. Ни один из его друзей не мог разобраться, например, в правилах этикета для визитных карточек, или как проникнуть в студенческий круг общения, или как функционирует множество разных, но пересекающихся уровней этой системы[40]40
Через Колина Торнхилла и братьев Шарп Робин узнал о различных группах, с которыми можно столкнуться в Оксфорде, среди них были «проныры», «тугодумы», «книгочеи», «джентльмены», «холуи», «грешники», «хохотуны» и «святые». Себя Робин отнес к категории «книгочеев». Он надеялся, что не был «холуем».
[Закрыть]. До них постоянно доходили слухи о бурных вечеринках по ночам в пабе, выходящих из-под контроля, о собраниях тайного общества, чаепитиях, где некий имярек нагрубил своему наставнику или оскорбил чью-то сестру, но сами они никогда не были свидетелями этих событий.
– Почему нас не приглашают на пирушки? – спросил Рами. – Они восхитительны.
– Я не пью вино, – заметила Виктуар.
– Ну, мне просто интересна сама атмосфера…
– Это потому что ты никогда сам не устраивал пирушки, – сказала Летти. – Тут же все должно быть взаимно. Кто-нибудь из вас отправлял кому-то свою визитную карточку?
– Кажется, я никогда даже не видел визитной карточки, – ответил Робин. – Это что, особое искусство?
– Ну, они выглядят довольно просто, – сказал Рами. – «Пенденнису, эсквайру. Мерзкое чудовище, приглашаю тебя сегодня на попойку. Проклинаю тебя, твой враг Мирза». Разве не так?
– Очень изящно, – фыркнула Летти. – Неудивительно, что ты не принадлежишь к сливкам местного общества.
Они определенно не были университетской элитой. Даже белые «балаболы», которые учились на курс старше, не принадлежали к элите, потому что в Вавилоне все студенты были слишком загружены учебой, чтобы вести светскую жизнь. Оксфордской элитой можно было назвать только второкурсника универа Элтона Пенденниса и его друзей. Все они были джентльменами и вносили высокую плату за обучение, чтобы избежать вступительных экзаменов и пользоваться определенными привилегиями. Они сидели за лучшим столом в буфете, жили в хороших квартирах, не таких, как пансион на Мэгпай-лейн, и играли в снукер в салоне для отдыха, когда вздумается. По выходным они развлекали себя охотой, теннисом и бильярдом, а каждый месяц отправлялись в экипаже в Лондон на званые ужины и балы. Они никогда не делали покупок на Хай-стрит; все модные новинки, сигары и прочее им доставляли прямо из Лондона торговцы, которые даже не называли цен.
Летти, выросшая в окружении таких молодых людей, как Пенденнис, выбрала его компанию в качестве темы для постоянного потока язвительных замечаний. «Богатые мальчики учатся на отцовские деньги. Могу поспорить, они никогда в жизни не открывали учебник». «Не знаю, почему Элтон считает себя таким красавчиком. У него девичьи губы, зачем он их выпячивает?» «Эти двубортные фиолетовые сюртуки выглядят нелепо». «И не понимаю, почему он говорит всем, будто у него отношения с Кларой Лилли. Я знаю Клару, и она обручена со старшим сыном Вулкоттов…»
И все же Робин не мог не завидовать тем, кто родился в этом мире и безупречно говорил на его языке. Глядя, как Элтон Пенденнис с друзьями прогуливаются и шутят на лужайке, он не мог не представить хотя бы на мгновение, каково быть частью этого круга. Он стремился к такой же, как у Пенденниса, жизни не столько ради материальных удовольствий – вина, сигар, одежды, ужинов, – сколько ради уверенности в том, что в Англии ему всегда будут рады. Если бы он только мог говорить так же бегло, как Пенденнис, или хотя бы подражать ему, он тоже вписался бы в гобелен этой идиллической университетской жизни. И больше не будет иностранцем, на каждом шагу сомневающимся в произношении, а станет своим, и никто не будет оспаривать его право здесь находиться.
Однажды вечером Робин был потрясен, обнаружив в «скворечнике» карточку с тиснеными буквами. На ней было написано:
Робин Свифт!
Будем рады вашему обществу на вечеринке в пятницу, в семь часов, если вы соблаговолите явиться к началу, или в любое время позже, мы не привередливы.
Послание было подписано впечатляющим каллиграфическим росчерком, который Робин не сразу разобрал: Элтон Пенденнис.
– Ты придаешь этому слишком большое значение, – сказал Рами, когда Робин показал ему карточку. – Только не говори, что ты пойдешь.
– Не хочу показаться грубияном, – слабо промямлил Робин.
– Кому какое дело, если Пенденнис сочтет тебя грубияном? Он пригласил тебя не из-за безупречных манер, а просто хочет подружиться с кем-то из Вавилона.
– Спасибо, Рами.
Рами отмахнулся.
– Вопрос только в том, почему он выбрал тебя. Я определенно более очарователен.
– Но не истинный джентльмен, – вмешалась Виктуар. – В отличие от Робина.
– Не понимаю, что вы имеете в виду под словом «джентльмен», – сказал Рами. – Люди постоянно используют это слово, говоря о высокородных и хорошо воспитанных. Но что оно означает на самом деле? Может, только то, что ты богат?
– Я говорю о манерах, – объяснила Виктуар.
– Очень смешно, – отозвался Рами. – Потому что дело явно не в манерах. Просто Робин может сойти за белого, а мы – нет.
Робин ушам своим не верил, услышав от них такую грубость.
– Неужели настолько невероятно, что ему просто может понравиться мое общество?
– Это возможно, но маловероятно. Ты ужасен в общении с малознакомыми людьми.
– Вовсе нет.
– Нет да. Ты вечно замыкаешься и отступаешь в угол, как будто тебя собираются пристрелить. – Рами скрестил руки на груди и наклонил голову. – Зачем ты хочешь туда пойти?
– Не знаю. Это же просто вечеринка.
– И что с того? – не унимался Рами. – Думаешь, они впустят тебя в свой круг? Надеешься, что они возьмут тебя в клуб «Буллингтон»?
Клуб «Буллингтон» был роскошным заведением с ресторанами и зонами отдыха, где молодые люди могли скоротать время за охотой или игрой в крикет. Членство в клубе присваивалось на таинственных основаниях, которые, похоже, были неразрывно связаны с богатством и влиянием. Несмотря на престиж Вавилона, никто из его студентов, насколько знал Робин, и не надеялся, что их туда пригласят.
– Возможно, – сказал Робин из чувства противоречия. – Было бы занятно поглядеть, как там внутри.
– Ты слишком восторженно реагируешь, – с укоризной сказал Рами. – Надеюсь, ты им понравишься.
– Лучше признай, что ты просто завидуешь.
– Только не приходи поплакаться, когда они обольют тебя вином и начнут обзывать.
Робин ухмыльнулся.
– И ты защитишь мою честь?
Рами похлопал его по плечу.
– Укради там пепельницу. Я заложу ее, чтобы заплатить долги Джеймсона.
По какой-то причине Летти больше всех противилась тому, чтобы Робин принял приглашение Пенденниса. Когда они вышли из кофейни и направились в библиотеку, а разговор давно уже перешел на другую тему, она вдруг потянула Робина за локоть, и они на несколько шагов отстали от Рами и Виктуар.
– Это отвратительные люди, – заявила она. – Они ленивые, пьяницы и плохо на тебя повлияют.
Робин засмеялся.
– Это всего лишь студенческая пирушка, Летти.
– Но зачем ты им там нужен? – напирала она. – Ты же почти не пьешь.
Робин не мог понять, почему она делает из мухи слона.
– Мне просто любопытно, вот и все. Наверняка там не будет ничего интересного.
– Так не ходи. Просто выброси эту карточку.
– Ну уж нет, это невежливо. И у меня нет никаких дел в этот вечер…
– Можешь провести его с нами. Рами с удовольствием что-нибудь приготовит.
– Рами постоянно что-то готовит, и на вкус это отвратительно.
– Так ты надеешься, что они примут тебя в свои ряды? – Она вздернула бровь. – Свифт и Пенденнис, закадычные друзья, ты этого хочешь?
Он почувствовал вспышку раздражения.
– Тебя так злит, что я могу завести других друзей? Поверь, Летиция, с твоим обществом ничто не сравнится.
– Понятно. – К потрясению Робина, ее голос дрогнул. А глаза покраснели. Она что, вот-вот расплачется? Что это с ней? – Вот, значит, как.
– Это всего лишь вечеринка, – раздраженно произнес он. – В чем дело, Летти?
– Да ни в чем, – сказала она и ускорила шаг. – Можешь пить с кем заблагорассудится.
– Так и сделаю, – огрызнулся он, но Летти уже ушла вперед.
В следующую пятницу без десяти семь Робин надел лучший сюртук, вытащил из-под кровати бутылку портвейна, купленную у Тейлора, и пошел к пансиону на Мертон-стрит. Найти жилище Элтона Пенденниса оказалось нетрудно. Робин не успел даже дойти до нужной улицы, как услышал громкие голоса и нестройные звуки фортепиано, доносящиеся из окон.
Ему пришлось постучать несколько раз, прежде чем его услышали. Дверь распахнулась, и на пороге появился блондин, которого, как смутно помнил Робин, вроде бы звали Сент-Клауд.
– А, вот и ты, – сказал он, оглядывая Робина с головы до пят из-под набрякших век.
Выглядел он совершенно пьяным.
– Решил, что отказываться невежливо, – отозвался Робин. – Раз уж меня пригласили?
Он с отвращением услышал в своей фразе вопросительные интонации.
Сент-Клауд поморгал, развернулся и неопределенным жестом пригласил его в дом.
– Ну, заходи же.
В гостиной развалились в креслах еще три молодых человека. В комнате было так накурено, что Робин закашлялся.
Молодые люди окружили Элтона Пенденниса, как листья цветок. При ближайшем рассмотрении оказалось, что отзывы о его внешности ничуть не преувеличены. Он был одним из самых красивых мужчин, которых Робин когда-либо встречал, воплощением байронического героя. Его глаза с полуприкрытыми веками были обрамлены густыми темными ресницами; а пухлые губы выглядели бы девичьими, как заявляла Летти, если бы их не подчеркивала сильная, квадратная челюсть.
– Дело не в компании, а в скуке, – говорил он. – В Лондоне весело один сезон, но потом видишь те же лица из года в год, а девушки не становятся красивее, только старше. Побывав на одном балу, ты все равно что побывал на всех. Знаете, один приятель моего отца однажды пообещал своим близким друзьям, что оживит их сборища. Он приготовил замысловатый званый ужин, а затем велел слугам раздать приглашения всем нищим и бездомным соплякам, которые попадутся им на пути. Приехав, его друзья увидели пеструю смесь бродяг, пьяных в стельку или танцующих на столах, это было просто уморительно, жаль, что меня не пригласили.
На этом шутка закончилась, и присутствующие засмеялись как по команде. Завершив монолог, Пенденнис поднял голову.
– А, привет. Робин Свифт, верно?
К этой минуте оптимизм Робина относительно теплого приема испарился. Он чувствовал себя опустошенным.
– Да.
– Элтон Пенденнис, – сказал тот, протягивая руку для пожатия. – Мы очень рады, что ты смог прийти.
Он обвел комнату рукой с сигарой, из которой струился дым.
– Это Винси Вулкомб. – Рыжий парень, сидящий рядом с Пенденнисом, дружелюбно помахал Робину. – Милтон Сент-Клауд, который обеспечивает нам музыкальное сопровождение. – Веснушчатый блондин, занявший место за роялем, лениво кивнул и заиграл нестройную мелодию. – А это Колин Торнхилл, с ним ты знаком.
– Мы соседи на Мэгпай-лейн, – с готовностью подтвердил Колин. – Робин живет в седьмой комнате, а я в третьей…
– Ты уже говорил, – перебил его Пенденнис. – И много раз.
Колин умолк. Робин пожалел, что Рами этого не видит – он никогда не встречал человека, способного уничтожить Колина одним взглядом.
– Выпить хочешь? – спросил Пенденнис. На столе имелся богатый выбор спиртного, от одного взгляда на все это у Робина голова шла кругом. – Наливай что пожелаешь. Мы никогда не можем выбрать одно и то же. Портвейн и шерри вон там… А, как я вижу, ты кое-что принес, так поставь на стол. – Пенденнис даже не взглянул на бутылку. – Тут есть абсент и ром… А джина осталось совсем мало, но можешь допить бутылку, он отличный. Еще мы заказали десерт у Сэдлера, так что угощайся, пока он не протух.
– Я только выпью вина, – сказал Робин. – Если есть.
Он редко пил вместе с однокурсниками, прежде всего из уважения к Рами, пока не изучил разницу между спиртными напитками, и не знал, что можно сказать о характере человека по тому, какой напиток тот предпочитает. Однако профессор Ловелл всегда пил за ужином вино, так что оно выглядело безопасным вариантом.
– Разумеется. Есть кларет, портвейн или мадера, если хочешь чего покрепче. Сигару?
– О нет, не стоит, но мадера подойдет, благодарю.
Наполнив бокал, Робин сел на свободное место.
– Так, значит, ты балабол, – сказал Пенденнис, откинувшись на спинку кресла.
Робин потягивал вино, стараясь перенять манеру Пенденниса. Как можно одновременно быть таким расслабленным и таким элегантным?
– Так нас называют.
– И чем ты там занимаешься? Китайским?
– Мандаринским, – ответил Робин. – Хотя я также изучаю японский и немного санскрит.
– Так ты китаец, да? – напирал Пенденнис. – Мы точно не уверены, выглядишь ты как англичанин, но Колин божится, что ты азиат.
– Я родился в Кантоне, – терпеливо сказал Робин. – Хотя могу назвать себя и англичанином.
– Я знаю про Китай, – вмешался Вудкомб. – «Кубла-хан».
На мгновение повисла пауза.
– Да, – сказал Робин, гадая, зачем тот это сказал.
– Это поэма Кольриджа, – уточнил Вулкомб. – Произведение с восточным духом. И все же очень романтичное.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?