Текст книги "Краткая история Японии"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kratkaya-istoriya-yaponii-188733.jpg)
Автор книги: Ричард Г. П. Мейсон
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
В 1072 году Го-Сандзё отрекся от престола [41]41
Мотивы Го-Сандзё, побудившие его отречься от престола, до конца не ясны. См.: Hurst. lnsei: Abdicated Sovereigns in the Politics of Late Heian Japan, 1086–1185.
[Закрыть] и стал монахом, но предварительно устроил престолонаследие таким образом, чтобы иметь возможность и дальше влиять на все государственные дела. Представителям и ставленникам рода Фудзивара по-прежнему безраздельно принадлежали все руководящие должности в аппарате имперской администрации, а глава клана так и остался регентом при малолетнем монархе. Однако управлял от его имени уже не он. Реальная власть перешла от родственников матери правящего императора (она была из семьи Фудзивара) к его отцу и другим членам императорской семьи, которые занимали трон до него. С точки зрения бывших императоров, стратегия формальной отставки и ухода от дел земных (отрекшийся монарх становился главой буддистской церкви) оказалась весьма действенной. Она освобождала их от утомительных церемониальных обязанностей и позволяла по своему усмотрению выбирать личных советников и доверенных исполнителей.
![](i_011.jpg)
Го-Сандзё был лишь провозвестником системы правления отрекшихся, или монашествующих императоров (инсэй), передававших престол сыновьям, но сохранявших фактическую власть в лице верховного представителя буддийской церкви. Сам он умер в 1073 году, едва достигнув 40 лет, однако его сын Сиракава прожил долго и оказался достаточно способным политиком, чтобы извлечь из этой системы максимум пользы. Правнук Го-Сандзё Тоба коронован был в раннем детстве, но самостоятельно править стал только в 1129 году, после смерти деда, но тоже, как старшие отрекшиеся императоры, стал действительным правителем страны.
Правление монашествующих императоров, безусловно, стало блестящим ходом в очень непростой игре по удержанию власти. Двор при них наслаждался политическим спокойствием и культурно был изобилен, поскольку и Сиракава, и Тоба оказались хорошими администраторами и щедрыми покровителями религии и искусства. Тем не менее какой-либо реальной силы действующий монарх был лишен. Да, монаршая семья освободилась от ига Фудзивара, но за это пришлось заплатить определенную цену. Императорская семья больше не могла диктовать свою волю через государственные учреждения централизованного агрессивно-монархического государства – она превратилась в одну из многих знатных семей, ведущих борьбу за власть с другими знатными семьями.
Тот факт, что Сиракава и Тоба добились в этой борьбе успехов, не должен дать нам забыть о неустойчивости их положения. В уплату за выбранный ими образ жизни и правления отрекшимся императорам пришлось превратить в сёэны немало земель, находившихся в ведении имперского правительства и плативших ему налоги. Кроме того, правление вдали от двора привело к возникновению там множества фракций и невиданному размаху хитроумных политических игр.
Наряду с правящим монархом в стране могло быть еще несколько отрекшихся императоров, но реальной властью обладал только старший из них. Спровоцированное этим скрытое соперничество и обиды в 1156 году, вскоре после смерти 53-летнего Тобы, стали причиной обострения в стране политической ситуации, а впоследствии гражданской войны, известной как смута Хогэн, в ходе которой решался вопрос о престолонаследии в Японии, а также о контроле над императором в качестве регентов рода Фудзивара. В результате этой смуты власть над императорским домом перешла в руки самурайских кланов, и впервые в японской истории правительство страны возглавил выходец из рода высокопоставленных военных.
Заключение
В эпоху Хэйан в системе земельного права происходили существенные изменения, ставшие необратимыми, однако это не привело к немедленному смещению с вершин власти политической и социальной элиты, обосновавшейся в Киото. Старые привилегии сохранялись, а перемены поначалу сводились к созданию институций для получения правящим классом основной массы излишков производства, о чем бы ни шла речь.
Таким образом, два самых важных правовых и организационных процесса этого периода – укрепление семейственности и увеличение числа сёэнов – проходили под сенью реформ Тайка, а не на ее руинах. Иллюстрацией этого служит и двойственный характер власти главы рода Фудзивара, символом которого были его регентство при формально правящем императоре и незыблемая роль патриарха собственного рода. При этом экономическая база императорской семьи упрочилась, поскольку большие площади земли считались облагаемым налогами общественным достоянием, а также потому, что монарх имел право создавать сёэны в собственных интересах и в полной мере реализовывал его. Монашествующие императоры, обладая таким экономическим ресурсом, а также с учетом своего особого положения в качестве религиозных и политических лидеров общества, имели определенные преимущества в конкуренции с другими представителями элиты столичной аристократии. Однако при всем этом был утрачен принцип всепроникающей государственной власти, которой подчинялись все группы знати и которая была воплощена в личности и авторитете императора Камму.
И все же, хотя все сказанное выше верно, история этим не исчерпывается. Да, некоторые важные особенности 500-летнего периода Нара – Хэйан продолжали существовать в течение следующих 600–700 лет феодализма. Например, в основе своей административное деление Японии – около 60 провинций и 600 уездов (гун) с их соединенной системой наземных и водных путей – оставалось таким, как его задумывали организаторы реформ Тайка (разумеется, с расширением и уточнениями), до момента создания нынешних префектур в конце XIX века. Таким образом, в XVIII веке действующий главнокомандующий из рода Токугава, сёгун (в 1603 году первым сёгуном династии, передававшей этот титул по наследству до 1867-го, стал Токугава Иэясу), мог торжественно «вручить» феодальному правителю из военного дома (даймё) такую-то и такую-то территорию (его домен, или хан) в такой-то провинции или провинциях (куни), и она имела определенное название, а в легендарный период Эдо художник Андо Хиросигэ создавал одну за другой гравюры с видами старой дороги Токайдо (Восточный приморский тракт), спроектированной и построенной более тысячи лет назад. Точно так же система придворных рангов, введенная принцем Сётоку, сохранялась до середины ХХ века как окончательная и в своем роде весьма важная сравнительная мера статуса императорских подданных. И так же дело обстояло с рангами, должностями, чинами и всеми ответвлениями издавна сложившейся бюрократии. Она, как и традиция управлять путем делегирования, или консенсуса, то есть тонкого уравновешивания интересов разных столичных и провинциальных групп, никогда не утрачивала силу, и политика власти при этом оставалась полностью в русле корпоративности, помня при этом о плюрализме.
6
Хэйанская литература
При хэйанском дворе литературу знали и любили. Так повелось с начала эпохи при трех преемниках императора Камму, у каждого из которых кроме административных талантов имелись также схоластические и литературные интересы. В те годы всем, кто интересовался изящной словесностью, необходимо было знать китайский язык и разбираться в буддийском учении, поскольку японская культура по-прежнему находилась под непосредственным влиянием культуры материковой. Словом, между литературой и тем, что принято было называть ученостью, существовала тесная связь.
Это, в свою очередь, привело к тому, что литература имела, так сказать, прямое отношение к управлению государством, с одной стороны, и нормам частного поведения – с другой. Конфуцианские и буддийские тексты служили придворным своего рода инструкцией, как действовать в той или иной ситуации, знакомство с ними открывало возможность продвижения по службе. В то же время эти книги наставляли читателей и в общих вопросах поведения. Они были основой личной и семейной, а также социальной нравственности. Таким образом, ученость, административная карьера и частная этика были в равной степени связаны с изучением литературы, и неудивительно, что она столь высоко ценилась, хотя, конечно, занимались ею и просто из любви к искусству.
Как и в эпоху Нара, литература оставалась в целом привилегией столичного высшего класса, поскольку грамотой владели лишь аристократы и священники. Какое-то время она была в основном китайской по форме и содержанию – написана на китайском языке и вдохновлена материковыми образцами (писать по-японски с помощью китайских иероглифов было трудно), но около 900 года с развитием фонетической системы письма [42]42
Эта система письма, кана, является слоговой и состоит из алфавитных символов, обозначающих звуки японского языка. См. также: Watson. Japanese Literature in Chinese. V. I.
[Закрыть], позволившей записывать понятные всем японские слова, ситуация радикально изменилась. Благодаря изобретению фонетического письма выдающиеся произведения на японском языке начали появляться уже в Х веке. Тем не менее китайский какое-то время оставался главным языком деловых и официальных документов, философских трактатов и т. д., отчасти в силу традиции, но также и потому, что обладал более полным и точным словарем, подходившим для этих целей.
Как следствие, в хэйанской литературе существовали два совершенно разных течения. Одно охватывает произведения на китайском языке, записанные идеографическим письмом, – оно ассоциируется с мужчинами. Ко второму относились тексты на японском языке, чаще всего записанные японским фонетическим письмом, – оно соотносится с женщинами. Последнее обладает более высокой литературной ценностью, хотя попутно сто2ит отметить, что написанные на китайском языке произведения эпохи Хэйан представляют собой богатый, в значительной степени неисследованный источник исторических данных и действительно имеют неоспоримые художественные достоинства.
Конечно, нас интересует, почему мужчины предпочитали писать на китайском языке, а женщины на японском. И как японки достигли такого литературного мастерства?
Распространено мнение, что мужчины считали ниже своего достоинства писать на японском языке. Вопросы самоуважения и образования, возможно, играли здесь определенную роль, но в целом это объяснение неудовлетворительно, поскольку были и мужчины, писавшие по-японски, в первую очередь стихи, и женщины, изучавшие китайский язык. Пожалуй, лучше всего это расхождение объясняет разница в образе жизни мужчин и женщин и приспособленность китайского и японского языков для разных целей. Мужчинам, обыкновенно занятым повседневными служебными делами, управлением имениями и домохозяйствами, привыкшим к сравнительно лаконичному и точному китайскому языку, несомненно, было легче писать мемуары, семейные документы (в частности, завещания) и частные заметки об общественных событиях на нем. В то же время домашняя и придворная жизнь женщин, наполненная размышлениями и совместным проведением досуга, побуждала их писать и обмениваться друг с другом сочинениями на японском языке. В конце концов, это был их родной язык, и в Х веке, какой бы пока еще смутной и ограниченной в некоторых отношениях ни являлась его форма, он обладал замечательным потенциалом для передачи тонких эмоций. Этот потенциал придворные дамы научились использовать очень успешно. И последнее, но не менее важное: великолепный расцвет женского литературного таланта в эпоху Хэйан стал возможным благодаря тому, что у представительниц высшего сословия имелась небольшая социальная и интеллектуальная свобода.
Литература на японском языке конца IX – начала XII века охватывает широкий круг тем. Ее основными категориями признаны стихи, путевые заметки, смешанные стихотворно-прозаические зарисовки, частные дневники о придворной и повседневной жизни, сказки и романы, а также художественно переосмысленные повести об исторических персонажах. Технология книгопечатания на Востоке была известна, но вне буддийских кругов не использовалась, поэтому все эти книги писались от руки и распространялись в виде нескольких рукописей. Сие означает, что те произведения, которые мы сегодня считаем хэйанской литературой, – лишь малая сохранившаяся часть общего потока литературной «продукции» того периода. В частности, утрачены оказались почти все прозаические произведения.
Поэзия
Поэтических памятников, по счастью, сохранилось немало. При дворе стихосложение активно поощрялось, и в начале Х века появился ряд императорских, то есть официальных сборников японской поэзии. Самым важным из них признан первый, Кокинсю («Собрание старых и новых песен Японии»), завершенный около 905 года.
В Кокинсю вошли в общей сложности 1111 стихотворений, разделенных на 20 частей (свитков). Тему первых шести книг составляют времена года и природа книг, пяти следующих – любовь. Имеются также свитки с поздравительными стихами, стихотворениями по случаю расставания, стихами-жалобами, акростихами и другими поэтическими формами. За сбор и редактирование сборника отвечала небольшая группа придворных литераторов под руководством Ки-но Цураюки (866–945 или 946).
В Кокинсю есть и старые стихи, но большинство представленных в сборнике поэтов были во время его составления еще живы. Поэтому, если Манъёсю известен относительно большим количеством длинных стихотворений, то Кокинсю составлен в основном из коротких стихов – танка. Эта изысканная стихотворная форма имеет пять строк с разным числом слогов (пять, семь, пять, семь, семь). Ее предпочитали поэты IX века, и престиж первого императорского стихотворного сборника был так велик, что танка стала стандартной формой классической японской поэзии.
![](i_012.jpg)
Безусловно, памятником общественных ценностей породившей его эпохи Кокинсю делают не только стихотворная форма, но и авторство стихотворений и воплощенный в них дух. В сборник входят примечательные стихи, написанные женщинами, а продуманная элегантность, остроумие и техническое совершенство, отличающие все без исключения свитки, свидетельствуют об образованности японского общества и его близком знакомстве с традициями китайской литературы. Некоторые из этих признаков видны в следующем стихотворении, одном из многих, написанных для сборника самим Цураюки.
[43]43
Здесь и далее Кокинсю цит. в переводе А. А. Долина.
[Закрыть]
Строгая форма стихотворения сочетается с мелодичным звучанием. Кроме того, оно рисует великолепную картину: море и небо опавших цветов, взлетающих и опускающихся на ветру.
Но даже сочиняя стихи о природе, хэйанские поэты смотрели на нее глазами горожан, больше всего озабоченных личным эмоциональным удовлетворением в социальных отношениях. Хэйанское общество определенно было городским, а не сельским, и главной темой его поэзии являлись не боги и не природа, а человек. Это ясно выражает, в частности, одна танка, сложенная знаменитой красавицей Оно-но Комати, поэтессой IX века, победы которой, вероятно, у многих вызывали зависть. Она писала:
![](i_013.jpg)
Два следующих стихотворения из Кокинсю, вероятно, написаны довольно рано, поскольку в начале Х века их авторство было неизвестно. Каждое по-своему является превосходным примером хэйанской поэзии, где техника важна не сама по себе, а как способ подчеркнуть искренность чувств, и, хотя оба они говорят о природе, вызванное ими чувство направлено на другого человека:
![](i_014.jpg)
Ранняя проза и ута-моногатари
Ки-но Цураюки имел высокочтимую репутацию поэта и составителя антологий, он является вероятным автором примечательного образца раннехэйанской японской прозы – Тоса-никки («Путевые заметки из Тоса»), но примечательны и его административные таланты. В провинцию Тоса на юге Сикоку Цураюки был послан в качестве губернатора в 931 году, а этот дневник – его описание возвращения в Киото вместе с домочадцами пять лет спустя.
Книга начинается с описания передачи дел новому губернатору и различных прощальных пиршеств, но в основном она представляет собой каждодневный отчет о путешествии домой через Сикоку, мимо острова Авадзи в Наниву (современная Осака), а затем по реке к окраинам столицы. Путешественники плыли на открытом весельном судне, на котором время от времени поднимали парус. Поездка продолжалась шесть или семь недель и была омрачена штормами, страшным водоворотом Наруто в провинции Ава и морской болезнью. Однако самым большим кошмаром было не все это, а постоянная угроза нападения пиратов. Очевидно, во время своей службы Цураюки сурово обходился с местными морскими разбойниками, так что они поклялись отомстить. В соответствии с морскими обычаями всего мира безраздельная власть на корабле принадлежала капитану. Он, по-видимому, был человеком грубоватым, но вместе с гребцами не раз пытался подбодрить павших духом пассажиров, распевая моряцкие песни. К сожалению, Цураюки счел нужным записать лишь несколько строк, но их достаточно, чтобы уловить связь с хорошо узнаваемой морской традицией.
В конце концов путешественники добрались до Киото целыми и невредимыми. Далее «Путевые заметки из Тоса» рисуют нам печальную картину – обветшавший без хозяев дом и запущенный сад. Их оставили на попечение соседа в надежде, что тот обо всем позаботится… «Всякий раз, посылая письма с новостями или указаниями, мы отправляли ему небольшие подарки. И тем не менее сегодня вечером мы не намерены проявлять какое-либо неудовольствие. Хоть все и выглядит безотрадно, мы поблагодарим его за хлопоты» [44]44
Keene (ed.). Anthology of Japanese Literature. P. 91.
[Закрыть]. Дневник заканчивается горестной записью об умершей в Тоса маленькой дочери, и это еще раз подчеркивает общий настрой произведения.
Тоса-никки вызывают большой интерес не только у литературоведов – это произведение трогает с простой человеческой точки зрения. И конечно, дневник проливает свет на политические и социальные особенности того времени (например, в Тоса-никки упоминается, что в середине Х века еще действовала система назначения высокородных аристократов губернаторами в провинцию на 4–5 лет), а еще там немало данных о расположении портов, приемах навигации и религиозных обычаях.
В широком смысле то же самое можно сказать о другой раннехэйанской книге, Исэ моногатари («Повесть об Исэ»). Хотя это произведение привлекает в первую очередь своими литературными достоинствами, оно также дает представление о реалиях и нравах того времени. Ни дата создания, ни авторство «Повести об Исэ» точно неизвестны. Вероятно, она была написана в первой половине X века, и, безусловно, в ее основу легли эмоциональная жизнь и поэзия Аривары-но Нарихиры (825–880), пятого сына принца Або и внука императора Хэйдзэя. Наряду с другими своими братьями он вступил в жизнь в качестве частного лица, служил при дворе и часто ездил в провинции с официальными поручениями. Его общественная деятельность была ничем не примечательна, а громкой славы Аривара достиг благодаря необыкновенно страстной поэзии и многочисленным любовным приключениям, не всегда для него безопасным. В Исэ моногатари, состоящей из 125 самостоятельных кратких отрывков, каждый из которых обязательно содержит пятистишие танка, о нем говорится: «Обыкновенно нам есть дело до одних и нет никакого дела до других, но этот человек не делал таких различий». Впрочем, некоторые новеллы и танка вообще не имеют никакой связи с жизнью Нарихиры, поэтому было высказано предположение, что автор стремился не столько написать романтическую биографию одного человека, сколько изобразить «идеальный тип» придворного японского аристократа. Если это так, то идеалом был человек крайне чувствительный.
«Повесть об Исэ» написана в жанре ута-моногатари, представляя собой сочетание прозаической части и стихотворения. Проза отходит на второй план – она отличается некоторой сухостью и не всегда выразительна, но при этом является неотъемлемой частью произведения, поскольку без нее многие стихотворения понять правильно невозможно. Впрочем, у нее есть и достоинства: она лаконично сообщает нам о многом, и время от времени привносит в повествование оттенок сарказма. Да, характер у книги фрагментарный, но разные эпизоды связывает присутствие одного главного героя (Нарихиры), а структура и стиль новелл достаточно похожи друг на друга, чтобы произведение воспринималось как единое художественное целое.
Приведенный ниже эпизод (новелла XCIX) не только типичен для «Повести об Исэ», но и дает представление о тогдашних нормах общения. Стихотворения хэйанского периода, частные и субъективные по содержанию, зачастую были одновременно публичными и социальными, поскольку сочинялись для конкретного случая. Это могло быть официальное соревнование поэтов, или, как в данном случае, первая встреча возможных любовников: обмен стихами часто являлся единственным способом проявить романтический интерес в благовоспитанном обществе. Подлинный смысл этих стихов – вопрос о неравенстве рангов. Вероятно, Нарихира, бывший, напомним, по рождению принцем императорской крови, стоял на социальной лестнице гораздо ниже, чем женщина, о которой идет речь, и с самого начала чувствовал, что эта разница сделает его ухаживания безнадежными.
В давние времена, в день состязаний на ристалище гвардии, в стоящем напротив экипаже, из-под нижней занавески, слегка виднелось лицо дамы, и кавалер, бывший в чине тюдзё, сложил такое стихотворение:
«“Не вижу” тебя – не скажу,
И “вижу” сказать не могу…
Придется бесплодно весь день
В тоскливых мечтах провести мне
С любовью к тебе…»
А дама в ответ:
Впоследствии он узнал, кто она [46]46
См.: Vos. Study of the lse-Monogatari. V. I. P. 255.
[Закрыть].
Мы же можем предположить, что речь идет о супруге императора или другой очень высокопоставленной особе. В жизни Аривары Нарихиры, во всяком случае, были весьма громкие скандалы.
Тоса-никки, рассказ о путешествии, написана в основном прозой. Исэ моногатари – текст со стихотворной доминантой, это, пожалуй, сборник эссе о чувствах. Несмотря на разницу в литературной форме и целях, эти две книги объединяет нечто общее – невозмутимость героев и стойкость их духа. Отчасти сие обусловлено тем, что в обеих речь идет о провинции и опыте аристократов за пределами столицы. Отчет Цураюки заканчивается его возвращением в Киото. Нарихира часто уезжал из города с поручениями или в поисках удовольствий, и многие эпизоды Исэ моногатари нам представлены в провинциальных декорациях. И все-таки составленные придворными для придворных литературные записки обоих авторов передают ощущение жизни двора и страны в целом. Два мира четко разделены, но связи их – официальные и частные – неизменны и постоянны.
Придворные художественные дневники (никки)
Хэйанские никки, или придворные художественные дневники, жизнь провинций, напротив, полностью игнорируют. Они автобиографичны и посвящены бытию знати в столице. Все их написали женщины, а сами дневники – не столько каждодневный рассказ о происходящих событиях, сколько описание самых ярких впечатлений авторов. Эти впечатления рождали чувства, о которых пишущие посчитали нужным рассказать, поэтому никки отличаются глубоко личными интонациями, это своего рода исповеди. И тем не менее есть основания полагать, что никки были не просто частными записками. По-видимому, их распространяли среди небольшой группы заинтересованных читателей и, возможно, после критического обсуждения переписывали. Вполне вероятно, они были не только хроникой самонаблюдения, но и продуктом хэйанского «салонного общества».
Старейший и самый длинный из придворных дневников – Кагэро никки («Дневник эфемерной жизни»), датируемый приблизительно 975 годом. Имя написавшей его женщины неизвестно, но мы знаем, что это жена Фудзивара-но Канэиэ, занимавшего пост регента в 986–990 годах. Жен и любовниц у Канэиэ было много, и хотя от союза с женщиной, написавшей Кагэро никки, у него родился сын Митицуна, Фудзивара пренебрегал ею. Женщина пишет об этом с горечью и возмущением. Дневник, по сути, представляет собой рассказ об его ухаживаниях в 954 году и о последующем браке – глубоко несчастном для нее. Обрывается никки вечером последнего дня 974 года, в тот момент, когда в ворота ее дома кто-то громко постучал. Возможно, это Канэиэ решил нанести очередной короткий визит, но к тому времени супруги ведь расстались – на сей раз окончательно, и она почти примирилась с ситуацией.
Преобладающее настроение Кагэро никки – жалость к себе, приправленная ревностью и порой мелочным раздражением по отношению к Канэиэ. Вместе с тем дневник свидетельствует и о других чувствах автора, похвальных, – беспокойстве о будущем сына и обращении к буддизму в поисках утешения. Эта женщина редко бывала при дворе, если вообще когда-либо там появлялась, и в течение многих лет, по-видимому, покидала свой уединенный особняк лишь для того, чтобы посещать храмы в окрестностях Киото. Иногда, предаваясь молитвам и размышлениям, она проводила там несколько дней.
Кагэро никки, конечно, представляет для нас немалый интерес как подробный автопортрет женщины, которая его написала, но еще более примечателен он размышлениями о супружеской несовместимости. Некоторые специалисты считают это произведение осознанной критикой системы брака в эпоху Хэйан, хотя доказательств подобной точки зрения не так уж много. В действительности матери Митицуны жилось не так уж плохо. Да, Канэиэ ее не любил, но даже если бы их связывали нежные чувства, обязанности сначала регента, а потом чиновника все равно на очень высокой должности при дворе требовали от него предельной концентрации на делах, занимающих львиную долю времени. К тому же Канэиэ часто отсутствовал – ему нужно было посещать провинции и другие свои домохозяйства. Тем не менее он позаботился о содержании для бывшей жены, подобающем ее положению, и многое сделал для сына. По-видимому, реальная проблема заключалась в том, что автор дневника была женщиной ревнивой и капризной. Она и сама признает это, когда пишет: «Жизнь не была тягостной; просто поведение принца [то есть Канэиэ] постоянно вызывало у меня недовольство» [47]47
Seidensticker (transl.). The Gossamer Years – The Diary of a Noblewoman of Heian Japan. P. 39.
[Закрыть].
Похожий образ жизни отражен в Сарасина никки («Одинокая луна в Сарасина»). Эти мемуары охватывают события 1008–1059 годов, и написаны они дочерью Сугавары Такасуэ, характер у которой, судя по всему, был гораздо более покладистым. Сугавара – род знатный, но враждебность Фудзивара низвела клан до положения, когда средства к существованию его представителей зависели от назначений на официальные должности, причем не в столице, а в провинциях. Автор начала повествование с 1008-го – года своего рождения, но детальным оно становится начиная с 1022-го, когда срок правления ее отца на посту губернатора восточной провинции Кадзуса подошел к концу и семья вернулась в Киото. Будущей писательнице в то время было 13 лет, и поездка произвела на нее неизгладимое впечатление. Точно известно, что автор написала свой дневник уже в преклонном возрасте: «Дневник благородной госпожи, дочери Сугавара-но Такасуэ, написавшей его на склоне лет, когда даже луна в Сарасина кажется одинокой…», но давние воспоминания об отдаленной провинции у нее отнюдь не радужные.
Жизнь в дальних регионах для людей сословия, к которому она принадлежала по праву рождения, была чрезвычайно скучной, а дорога туда и оттуда связана с большими трудностями. Путь из Кадзусы в Киото проходил по суше. В XI веке для дочери губернатора, которой приходилось сообразно своему званию путешествовать в паланкине, это означало два или три месяца тряски по дорогам и частые ночевки под открытым небом. И лишь однажды, когда губернатор с семьей остановился в бедной хижине, их развлекли три местных певца – голоса этих людей были упоительны и вызвали у девочки-подростка восторг. Так или иначе, ей хотелось как можно скорее добраться до Киото. В Сарасина никки автор рассказывает, что, подрастая в Кадзусе, она любила слушать все, что было написано при дворе, и очень хотела прочитать эти книги сама. Дочь Сугавары Такасуэ не скрывает: голова была полна романтических мечтаний о том, что ждет ее в блистательной столице.
Эти надежды до конца так и не сбылись. Такасуэ не сразу удалось получить новую должность, и семье пришлось вести очень скромную жизнь. Девушка занимала себя чтением всего, что попадало к ней в руки. Имелась у нее и другая радость – она начала посещать храмы. Отца, к которому она была чрезвычайно привязана, в конце концов отправили в Хитати помощником губернатора, но в семье приняли решение, что ей лучше остаться в столице с матерью, которую автор в своем дневнике называет старомодной. С 1036 года отец уже не служил, и после этого ее родители вели жизнь затворников. Сама она получила назначение в свиту принцессы Юси, дочери императора Го-Судзаку, но это скорее пугало, чем радовало, – девушка была слишком робкой и чувствовала себя неловко. Одна-две случайные встречи с красивым и одаренным молодым человеком дали ей было надежду, но… «У него был очень хороший характер, он был непохож на остальных мужчин, но время шло, а между нами так и не случилось ничего больше».
Впрочем, за время, проведенное при дворе (1040–1045 годы), она все-таки вышла замуж. Ее супругом стал Татибана Тосимити. По-видимому, человеком он был добрым, и брак этот стал счастливым. В Сарасина никки описаны заботы о супруге и родившихся детях, а также неторопливые паломничества в храмы в районе Киото – Нара. Муж, как и отец, занимал должности в провинциях. В 1057 году его назначили губернатором Синано, но вскоре они вернулись в Киото, и Татибана умер. Его вдова была, очевидно, глубоко потрясена этим несчастьем. Она стала почти отшельницей, время от времени переписывалась со старыми друзьями и много размышляла о религии, а также о превратностях судьбы. В это время она и написала Сарасина никки. Такого эмоционального накала, как в Кагэро никки, в этой книге нет, в ней преобладает смирение, а не гнев. Она интересна и в качестве личного дневника, и как источник сведений о положении не самой высокородной придворной знати, на которую в то время ложилась бо2льшая часть обязанностей провинциальной администрации.
Заметной представительницей этого сословия была Мурасаки Сикибу (предположительно 970–1040). Ее дневник, Мурасаки Сикибу никки, драгоценный источник сведений о начале жизни великой поэтессы и писательницы, охватывает всего два года, 1008–1010-й. В этот период Мурасаки состояла в свите императрицы Сёси (Акико), которая, по-видимому, была любимой дочерью Фудзивары Митинаги. Мурасаки рисует яркую картину жизни в императорском доме, кульминацией которой стало рождение у императрицы сына (это произошло в 1008 году в собственном особняке Митинаги, а роды были очень трудными). Судя по ее дневнику, Митинага был частым гостем в женских покоях. Младенец-принц для него – важная фигура в политическом отношении, но все-таки чувствуется, как регент эмоционально вовлечен в его рождение, будучи дедом. Далее Мурасаки приводит много подробностей, в частности пишет, что однажды, когда ребенок совершил «неразумный поступок», обмочив одежды великого человека, тот лишь добродушно рассмеялся, невзирая на всеобщее смущение. В дневнике есть и другие эпизоды, дающие нам представление о том, каким Митинага был отцом и дедом.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?