Читать книгу "Шум"

9:50–10:05 Перемена

Звонок пробуждает удивительную бодрость в сонных учениках. Они несутся прочь из класса – кто в столовую за тостами с кетчупом, кто, с сигаретой, за здание спортзала. Мосластый джазмен отбивает на бедрах стремительный бит. Пара молодых кинематографистов страстно целуются на лестнице в бомбоубежище. Начинающая актриса кричит из туалетной кабинки: “У кого-то есть тампон?.. Прокладка?.. Катетер?!” – и заходится хохотом от собственной шутки. Через две кабинки от нее балерина-восьмиклассница засовывает два пальца глубоко в горло.

Габриэла не стоит у входа в дом Йонатана, не сидит в гостиной Йонатана и уж точно не проверяет, слепит ли солнце глаза, когда лежишь на кровати Йонатана. Больше часа Габриэла гоняла себя как арестантку кругами по переулкам, стараясь истощить мозг, высушить мысли, выкорчевать из сердца страх. Увы, пока что она достигла успеха только на поприще истощения.

Ноги дотащили ее до Парка Меир. Она укладывает виолончель боком на землю и плюхается на край пруда с рыбками. Ветра нет, но лилии на воде едва заметно колышутся, свидетельствуя о подводной жизни.

На скамейке возле пруда сидит мужчина в спортивных штанах. Габриэла пытается уловить, что же в нем ее напрягает. Наконец до нее доходит. Он без телефона.

Сегодня если человек просто сидит на скамейке и смотрит по сторонам, это уже повод обратиться в полицию. Он вызывал бы меньше подозрений, если бы смотрел снафф-видео, узнав о существовании которых Габриэла не могла заснуть. Нормальный человек должен держать в руке телефон, а этот на скамейке просто сидит, смотрит и дышит. Брр. На самом деле я тоже, отмечает Габриэла. Сижу, смотрю и дышу.

Булка в руке прохладная и мягкая на ощупь. Она подносит ее к носу. Шоколад и масло. Вместо того чтобы съесть булку, Габриэла крошит ее. Сразиться за добычу тут же подлетают всегда одетая как на похороны ворона и голубь, похожий на грязную невесту.

Ее бабушка, мудрая женщина со слабыми нервами, однажды сказала: “Чем больше у тебя прошлого, тем меньше у тебя будущего”. Кажется, только сейчас, когда прошлое Габриэлы заполнил Йонатан, она по-настоящему понимает, о чем говорила бабушка.

На зыбком фоне пруда она чувствует себя все повидавшей старухой, сидящей на берегу реки жизни. Солнечные лучи укрывают ей колени, точно клетчатый плед, но, поскольку уже середина февраля, лучи не греют. Она отпускает себя на свободу – сейчас никто не требует от нее быть нежной, умной, талантливой, отличницей, здоровой девочкой. Габриэла наполняет свои легкие прохладным воздухом и, выдыхая, сама превращается в воздух, рассеиваясь и разбрызгиваясь во все стороны. Это тот редкий момент, когда она слышит тишину и в ушах не звучит музыка.

Несколько мгновений спустя встроенный звонок, результат десятилетнего пребывания в системе образования, срабатывает, возвращает ее обратно в тело и поднимает со скамейки.

10:05–10:50 Литература

Тишина, пожалуйста. Открываем книги. Кто у нас сегодня будет читать за Креонта?

За пределами книжного кафе “Маленький принц” ветер скулит с обидой брошенного питомца, но как только за спиной Габриэлы закрывается дверь, на нее налетает умоляющий о возвышенной любви саксофон Колтрейна. Габриэла не знает этой музыки, но рада любой, если это не концерт Элгара.

Она пристраивает футляр с виолончелью между стеллажами с художественными альбомами и книгами по философии, довольная, что так избежит набивших оскомину шуточек: “Какая большая гитара! Там труп, да? А меня покатаешь?!”

Габриэла вдыхает запах желтеющих книг. Им стоило бы вложиться в освещение, думает она, но вскоре ее глаза привыкают к полумраку и она меняет мнение – на самом деле тут все идеально.

Впервые в жизни она сбежала из школы, чтобы впервые в жизни пойти к Йонатану домой, и какого черта она делает здесь?! Ее маленький заостренный носик упирается в полки, и она задирает его кверху. Рукава свитера натянуты и зажаты в кулачках. Она раскачивается вперед-назад, приятная дрожь будто щекочет затылок. Никто в мире не знает, где она. Правда, никто ее и не ищет.

Чертов Элгар, сама не заметила, как принялась мычать его.

– Нужна помощь?

Нужна ли ей помощь? – вопрос симпатичного продавца эхом отзывается в ней. Кто же, как не он, сможет ей помочь? Легкая улыбка проступает на губах. Ей приходит в голову сказать, что она ищет книгу для друга. “Я ищу книгу для друга. Он скульптор-художник и пироман, читающий по ночам, не то чтобы я была с ним ночами, я даже днем мало с ним общалась. Так что же мы за друзья, спросишь ты? Отличный вопрос, ха-ха, это фальшивый смех, да, ты чуткий человек, поймал меня. Если формально, то он не мой друг, нас свели кошки, длинная история, которая закончилась пятью швами, вот шрам, если ты не веришь. После той встречи он пропал почти на месяц. Декан сказал, что уехал за границу к своему отцу в… Я на самом деле не знаю куда, он мне не писал оттуда, и даже когда вернулся, не сообщил мне об этом. В общем, я не думаю, что знаю о нем достаточно, чтобы помочь тебе посоветовать мне, какую книгу купить ему. Я могу сказать тебе, например, что книгу «Маленький принц» он презирает. Однажды сказал мне, что был бы счастлив, если бы Пилот грохнулся на своем самолете прямо на Принца и оба сгорели бы вместе с розой. Ему вообще нравится, когда вещи горят. Хочешь немного доморощенного психоанализа? Он сжигает вещи, которые любит больше всего, чтобы не привязываться к ним. Одно время я надеялась, что он сожжет и меня. Пусть извращенное, но признание в любви… Стоп! Ты продавец книг или следователь? Куда ты суешь свой нос?”

– Нет, спасибо, – шепчет она, оглядываясь на книжные полки.

Внезапно глаза утыкаются в белое на черном имя: Антигона. Антигона?! Как будто тут знают, что в классе, где ее прямо сейчас изучают, Габриэлы нет.

Дилемма Антигоны – выбор между писаным законом и законом сердца; а что бы выбрали вы?

“Послушай меня внимательно, маленькая гречанка, у меня сейчас нет ну ни капли сил на твои моральные дилеммы. Поверь, у меня достаточно собственных. Так что пока”. Огрубевшей подушечкой пальца, способного извлечь чистейшее вибрато, она давит на корешок Антигоны, и книга проваливается между двумя другими в бездну полки.

“Если бы мое тело лежало посреди площади Рабина, – думает Габриэла, – окруженное вооруженной охраной, а надо мной кружили бы грифы, попробовал бы Йонатан похоронить меня? Хотя, если вдуматься, разве это не то, что случилось?”

Габриэла проходит вглубь старого книжного магазина и выглядывает во двор – потайной уголок с красной плиткой на полу и вымирающими томами по единой символической цене. Между круглыми столиками одинокое дерево, его ствол слаб, но упрям, а ветви воздеты в отчаянной мольбе к серому небу.

– Извините, мы не обслуживаем сейчас на улице, вот-вот пойдет дождь, – сообщает официантка-синоптик.

Габриэла не против – она слишком далеко отошла от виолончели. Она возвращается внутрь и проваливается в старое рваное кресло.

Она надувает щеки и задерживает дыхание, пока шея и лицо не багровеют. Потом зевает и растворяется в окружающем: в книгах, коврах, абажуре в цветочек, в афише независимого театра на двери туалета и даже в подстриженной бородке хипстера, который напыщенно колотит по клавишам своего макбука. Габриэла догадывается: наверняка сценарий сериала, который она никогда не посмотрит.

Какое-то время она так и сидит, пока тревога не поднимается откуда-то изнутри, точно морская болезнь. Будто ее органы отцепились от канатов вен и артерий и пустились в бурный круиз по телу. Чтобы вернуть равновесие, она находит глазами виолончель. Техника, которой ее научила в детстве мама, когда она не могла устоять на одной ноге. Такое когнитивное мошенничество, призванное сбить с толку бушующий мозг, – выбираешь объект в пространстве, цепляешься за него взглядом, мозг думает, что ты действительно держишься, и тогда ты не теряешь равновесие. Кажется, после того успешного урока мать не научила ее ничему, даже твердо стоять на своих двоих. Или Габриэле просто больше не удается обманывать свой мозг.

Когда официантка подходит к ней, Габриэла выпаливает, не глядя в меню:

– Травяной сбор и шош. Спасибо.

Травяной сбор содержит майоран, шалфей, лепестки роз и мяту, а шош – это просто сокращенно шоколадный шарик.

– Потрясающе, – оценивает заказ официантка.

Хорошая ты девочка, Габриэла, чай и шоколадный шарик. Молодец – не кофе, не антидепрессанты, не сигарету. Хотя кого она обманывает? Из всего этого она пробовала разве что сигарету. Самокрутку Йонатана. Пробовала прямо тут – во дворе “Принца”.

* * *

Ты что, Габриэла, думала, войдешь сюда и не вспомнишь? Ведь для этого ты и пришла, именно для этого, потому что трагедия-то твоя известна – она в том, что у тебя самой никакой трагедии нет. Ты не Антигона, ты второстепенный персонаж, тот, у которого нет одноименной пьесы, потому что если бы таковая имелась, то была бы смертельной скукотищей. Нет, не смертельной, просто скукотищей. Так что пей травяной чай, жуй шоколадный шарик, и то и другое будет на вкус как самокрутка.

И рот Габриэлы, вопреки любой логике, действительно наполняется дымом. Она стискивает зубы, плотно сжимает губы, но, несмотря на все ее старания, две белые струйки дыма вырываются из ноздрей.

* * *

Был ранний вечер. Йонатан, как обычно в наушниках, сидел возле одинокого дерева во дворе “Принца”. На круглом столе перед ним стояли кружка с травяным сбором и блюдце с шоколадным шариком, лежала пачка табака с фотографией гнилых зубов и пепельница, полная окурков. Он сосредоточенно облизывал край папиросной бумаги.

Габриэла подошла к его столу.

– Ты вернулся, – констатировала она очевидное, вместо того чтобы спросить, куда, черт возьми, он исчезал на целый месяц.

– О! – Он поднял взгляд. – Габриэла. – Голос подозрительно дрогнул. – Ну садись. – И указал подбородком на стул перед собой. – Что ты тут делаешь? Я думал, ты читаешь только Моцарта и всё такое.

– Смешно, – сухо сказала она.

Ей не захотелось объяснять, что зашла она в букинистический в поисках редкой книги стихов – единственной книжки ее бабушки.

– Надолго ты пропал.

Ему необязательно знать, что она считала дни. Его не было ровно тридцать семь дней.

– Ага, – согласился он, и этот огрызок ответа впился в нее как личное оскорбление.

Когда она садилась, ее серый свитер зацепился за ржавый гвоздь, торчащий из ствола дерева.

– Вот же уродский свитер, – вырвалось у нее. Йонатан услышал и не ответил.

Музыка в кафе была издевательски веселой для такой странной встречи.

– В классе сказали, что ты за границей, у отца.

Он кивнул и выпустил струйку белого дыма.

Несколько мгновений Габриэла набиралась смелости, потом сказала:

– Странно, что ты не написал мне ни слова.

– Ну да… Я был без телефона. Забыл его дома, как идиот.

– Ой, ладно! Отец что, не купил тебе новый?

– Он умолял, но я не захотел. (Ей показалось, что зубы пляшут у него во рту.) Было прикольно избавиться от этой гротескной железяки.

У кого угодно это было бы дешевой отговоркой, но от Йонатана прозвучало очень даже логично. Габриэла решила, что правильно поступила, когда не отправляла ему написанные сообщения, особенно злобные. Башня обид, которую Габриэла строила больше месяца, вмиг рассыпалась.

– Интересный эксперимент получился, – продолжил он. – Ты не можешь поговорить ни с кем, если он не прямо перед тобой. Кому вообще нужна эта хрень, которая нон-стоп в прямом эфире сообщает всем, где ты находишься и с кем разговариваешь? Ты вообще понимаешь, что любой начинающий хакер может посмотреть все, что мы когда-либо забивали в строку поиска, или разглядывать нас через камеру на телефоне даже в самые интимные моменты.

Габриэла всеми силами старалась не представлять себе, что именно Йонатан имеет в виду. Интимные моменты, боялась она, не включали плоских карлиц в маечке и с виолончелью. Хотя кто знает…

“Поздравляю, Габриэла, – разозлилась она на себя, – ты достигла нового дна. Кто вообще сказал тебе, что Йонатан смотрит такие вещи? Да все смотрят”, – ответила она себе, но тут же поняла, что “все” – уже достаточно веская причина для Йонатана не делать этого.

Он разразился антиутопической речью о людях, которые вживляют себе под кожу чип. А она тем временем пыталась понять, что в нем изменилось. Волосы немного отросли, побледнел. Где он был? На Северном полюсе? В Трансильвании? В криокамере?

– А где именно ты был?

– За границей.

– Заграница большая. Уточни локэйшн!

Она использовала чужое слово, чтобы вопрос прозвучал непринужденней.

– Хотите заказать? – спросила длинная официантка в короткой кофточке.

– Я возьму… как у него.

– Травяной сбор и шош? – уточнила официантка.

– Да, спасибо, – ответила Габриэла.

Так она узнала, что входит в чайный сбор и что шош – это сокращенно “шоколадный шарик”.

Ей ужасно хотелось поговорить. Но сначала у нее не было ни одной идеи, что сказать, потом слишком много идей, и она молчала, пока официантка не вернулась с заказом.

– Кстати, для протокола, – вдруг сказал Йонатан. – Я ненавижу “Маленького принца”. Менторская гротескная фальшивка. Лучше бы в самом начале книги Пилот грохнулся прямо на Принца и они сгорели бы вместе. И с розой.

Габриэла не знала, как реагировать, да и не чувствовала, что от нее этого ждут.

Она запихнула шоколадный шарик целиком в рот и долго жевала. Когда же захотела проглотить, поняла, что шош стал в горле комом и его придется растопить, если она хочет, чтобы он все-таки продвинулся дальше. Она глотнула чая и обожгла губы. Этого сражения Йонатан даже не заметил – сидел с закрытыми глазами, обхватив лоб с обеих сторон руками.

– Голова болит? – Она сунула руку в рюкзак. – У меня есть таблетка, тебе сразу станет…

– Не-е, колеса отстой. – Он открыл глаза и встал. – Я на пару минут. Отолью.

Ну почему мальчишкам всегда нужно объявить, что именно они собираются там делать, подумала Габриэла. В классе девочки говорят: “Мне нужно выйти”, а ребята всегда: “Мне в туалет нужно!” Она воспользовалась его отсутствием, включила камеру телефона и посмотрела на себя.

“Брови стали как у мамы”, – с грустью подумала Габриэла.

Только сейчас, оставшись одна, она снова разозлилась. Какого черта он не связался с ней, когда вернулся в Израиль? И он собирается прийти в школу? И как вообще возможно такое, что он не спрашивает о ее ране, он что, не заметил шрама? В последний раз, когда он видел ее, она была на грани обморока, а может, даже смерти. Следующий вопрос, обращенный уже к самой себе, прозвучал ледяным тоном: “С чего вдруг ты взяла, что он тобой вообще интересуется?” Габриэла решила уйти, не дожидаясь его. Пусть это и слишком мелкая месть, но будет правильно тоже внезапно исчезнуть. Пусть ищет ее. Но тут Йонатан вернулся с маленькой книжкой в руке:

– Читала? Надеюсь, нет.

На синей обложке – желтый квадрат, и под ним имя автора и название книги. Габриэла перевернула книгу. На обороте ни слова. Габриэла редко читала книги, но, с другой стороны, только на этой неделе она прочитала две части из Сонаты для арпеджионе и фортепиано Шуберта и еще одну часть из Сонаты для виолончели Дебюсси, а первую часть Концерта для виолончели Элгара она вообще читает постоянно уже полгода.

– Вроде нет.

– Отлично! Тогда это тебе. Прости, что вот так вот исчез.

Только это ей и требовалось. После этих слов мир вокруг преобразился. Неприятная бодрая музыка сменилась на индийский инструментал, официантка опустошила пепельницу, а чайный сбор достиг нужной температуры.

– Здесь есть суперский отрывок. Хочу, чтобы ты его прочла.

Он пододвинул свой стул ближе и открыл книгу, предлагая ей посмотреть вместе с ним. Его лицо так близко.

– Секунду, сейчас найду…

“Он мне ничего не должен, а он вот тут, рядом. Он тут со мной”. От запаха жевательной резинки со вкусом вишни у нее закружилась голова. Плечо касалось плеча. “Ты не на уроке виолончели, – одернула себя Габриэла, – не сиди так прямо”.

Она вдруг так испугалась, словно он собирается тестировать ее по прочитанному, и слова запрыгали перед глазами. Йонатан быстро скрутил и закурил еще одну сигарету, он наблюдал за Габриэлой с такой гордостью, будто сам это написал.

– Грандиозно, а?!

– Ага, – улыбнулась Габриэла. – Теперь я поняла, кто твой кумир.

Разве она могла знать, что это вызовет такую реакцию.

– Кумир?! – Он вырвал книгу у нее из рук. – Нет у меня никаких кумиров!

– Эй! Я просто имела в виду, что этот Холден немного тебя напоминает. Все время курит и думает, что все вокруг фальшивые.

– Ты зря тратишь время на виолончель, поверь мне, такого блестящего литературного анализа “Над пропастью” мир еще не слышал. Разве что Марк Чепмен понял эту книгу так же глубоко, как ты. Ты хоть знаешь, кто это? У человека, убившего Джона Леннона, была эта книга в кармане в день, когда он… Ты хоть про Джона Леннона слышала?!

Она даже не успела ответить. Казалось, нет на свете ничего, что успокоило бы Йонатана. Он судорожно схватился за шею и резким движением – Габриэлу будто по лицу ударили – надел наушники и ушел.

Габриэла помнила, что наушники у Йонатана для того, чтобы “блокировать лишние шумы”. Теперь лишний шум – это она.

Она ждала, хотя и было ясно, что он не вернется. Габриэла в жизни не закатывала истерик – ни когда ее дергали за волосы в детском саду, ни когда над ней издевались в автобусе во время школьных экскурсий. Вот и сейчас она не стала ломать стулья и переворачивать столы, а просто сделала то, что в ее мире считалось экстремальным. Взяла дымящийся окурок, который Йонатан оставил в пепельнице, и глубоко затянулась. Во рту распространился тухлый привкус, и она зашлась в долгом кашле, закончившемся слезами.

“И кто из нас двоих в этой истории трагический герой, – думала Габриэла, – он или я?”

Как-то раз на уроке литературы она перерисовала с доски таблицу с характеристиками трагического героя.

Отличается от обычных людей – подходит нам обоим, хотя отличия, похоже, не в лучшую сторону.

Принадлежит к высшему классу, что подчеркивает его падение – оба. Все ученики художественной гимназии – своего рода гниловатая элита.

Измучен безмерными страданиями – оба.

Не идет на компромиссы с реальностью – Йонатан.

Грех высокомерия, грех тщеславия – похоже… это я. Всегда считала себя особенной.

Чайный сбор остыл и сделался горьким. Уцелевший шош глядел с тарелки циклопьим глазом. Габриэла посылает пальцами сигнал вверх, в эфир, и официантка идет за счетом.

К следующему уроку я бы хотела, чтобы вы изложили своими словами все выступления хора в пьесе.

Взгляд Габриэлы натыкается на коробку с подержанными стихотворными сборниками, выставленными на распродажу. Стоп!.. Верхняя книга в пачке сигналит ей: “Да, да!” – а Габриэла такая: “Не может быть!” – а редкая книга ей: “А вот и может!”

“Глубже моря” – единственная книга стихов, написанная Ципорой Голомб, когда-то молодой поэтессой, а сейчас бабушкой Габриэлы. Книга вышла задолго до рождения Габриэлы, была жестоко разгромлена тремя критиками и заставила автора обойти книжные один за другим, чтобы скупить и уничтожить все экземпляры.

И все же вот он, последний выживший. Выживший, чтобы свидетельствовать от имени всех жертв.

Габриэла добавляет к счету пять шекелей за редкое сокровище. Резким движением забрасывает виолончель за спину и пристраивает рюкзак на груди. Как только Габриэла выходит, на нее набрасывается февральский ветер и облизывает ей уши холодным языком.

10:55–11:40 Иврит

Благословенные часы свободы утекают неумолимо, она должна вернуться домой сразу после уроков, иначе попадет под ледяной водопад бесконечных “Мы живем в ненормальной стране – кто выходит из дома без телефона?!”, “Как может быть, что твое будущее важнее для меня, чем для тебя?”.

“Вперед, к дому Йонатана”, – шепотом подстегивает она свои ноги, и они послушно припускают по улице Кинг Джордж мимо безмолвных манекенов в витринах, мимо магазина “Все за доллар”, мимо яркого ларька с соками. Габриэла не замечает всех этих красот, она читает на ходу: “Роза была и останется розой, только ты измени́шься сто раз”. Строфа, позволившая критикам испить крови молодой поэтессы, отзывается в сердце внучки. Габриэла знает одного такого, который все время меняется. Один раз…

Оторвав взгляд от книги, Габриэла обнаруживает, что ноги, вместо того чтобы доставить к дому Йонатана, привели ее на улицу Буки Бен Яглом, где живет бабушка.

“Я же сказала: к дому Йонатана!” – ругает она свои белые кеды, но в ней уже зреет подозрение, что, скорее всего, виновата книга. Книга хочет вернуться к порвавшему с ней автору.

“Прости, – мысленно обращается Габриэла к книге, – но вам придется встретиться без меня. Бабушка наверняка рада будет меня видеть и не будет ругаться из-за того, что я прогуляла школу, а когда я сниму со спины виолончель, она скажет, как всегда: «Почему ты не выбрала пианино, девочка? Никому не придет в голову таскать на спине Стейнвэй». Она угостит меня шоколадом, который непременно будет горьким из-за ее бесконечных обид на маму, которая не умеет слышать никого, кроме себя, и на мое поколение, которое не читает книг. А я скажу, что как раз прочла совершенно прекрасную книгу стихов, и покажу ей тебя, и тогда… Кто же знает, что она сделает тогда. Может, как Йонатан, сожжет тебя на моих глазах, а может, станет шумно дышать, сцепив зубы”.

Нет, нет, нет, этого ей сейчас не выдержать, решает Габриэла и опускает “Глубже моря” в серебристый почтовый ящик, на котором черным маркером написано: “Голомб”.

“А вы, – Габриэла снова обращается к ногам, – вы предатели. Я вам не Красная Шапочка, а даже если бы и была ею, то должна идти не к бабушке, а к волку! Кру-гом! Домой к Йонатану, шагом марш!”

Когда она выходит на улицу, ее встречает глухой гром. Тонкие капли впитываются в волосы и впиваются в лицо. Ей хочется остановиться и позволить дождю намочить свитер, джинсы, залить кеды, но Деревянному медведю, с которым она, как цыганка, таскается по миру, промокнуть нельзя.

Усталый охранник смотрит в небо, словно инопланетянин, который ждет, когда его заберут домой. Он кивает на футляр на спине Габриэлы:

– Это у тебя что? Гранатомет?

Она не отвечает.

Зайдя в Дизенгоф-Центр, Габриэла растерянно озирается – она будто раскрыла ужасный заговор. Пока дети заперты в загонах системы образования, в торговом центре, оказывается, полно людей, которые лениво прохаживаются, делают покупки, потягивают зеленые смузи и, похоже, просто наслаждаются свободой. Она тоже бродит по магазинам, пока не высыхают волосы и не испаряются мысли. Время становится текучим – возможно, благодаря желтому освещению, не различающему день и ночь, или жидкой поп-музыке без начала и конца, льющейся из динамиков.

Какой у нее сейчас урок? Невинный вопрос, промелькнувший в голове, неожиданно крепнет, разрастается и вскоре заставляет Габриэлу по-настоящему страдать.

Она прокручивает в голове расписание на среду. Математика, история, литература… Забуксовав, начинает сначала уже в голос: “Математика, история, литература…” Идущие навстречу люди останавливаются, думая, что она обращается к ним, но она не обращается, Габриэла вообще их не видит. Математика, история, литература… Пот стекает вдоль швов майки, корсет стыда стягивает грудную клетку под свитером, она пытается вызвать в памяти страницу расписания, приклеенную к шкафу в ее комнате: математика, история, литература и… тупик! Модель с плаката в витрине магазина показывает ей язык – ты никогда не вспомнишь, какой сейчас урок, и умрешь от отчаяния. Габриэла показывает язык в ответ, и рот сам собой неожиданно выкрикивает искомое:

– Язык!

– Что?! – шарахается от нее пожилая женщина с ходунками.

Габриэла бормочет извинения. Четвертый урок, “Выразительные средства иврита”, конечно. Но какая разница, какой сейчас урок? “Тьфу, Габриэла, – она теперь обращается к себе во втором лице, – знала бы ты, как я от тебя устала”.

Привет, как ваши дела? Юваль, все хорошо? Тогда не пристраивай голову на стол. Роми, ты подстригла челку? Наконец-то видны твои прекрасные глаза. Я хочу начать сегодняшний урок с соревнования – девочки против мальчиков. Тема: распространенные языковые ошибки. Готовы? Ну! Не будьте такими тугодумами… команда-победитель освобождается от сегодняшнего домашнего задания! О, проснулись! Отлично! Отвечать, только поднимая руку. Итак, первый вопрос – как правильно: парАлич или паралИч?

Пока ее одноклассники учат родной язык, как репатрианты, только что сошедшие с корабля, Габриэла опирается на перила третьего этажа Дизенгоф-Центра. Почему они не натянули сетку безопасности или что-то в этом роде, это же так просто – перекинуть через оградку одну ногу, затем другую и сорваться вниз. С этой мыслью на Габриэлу опускается завораживающее спокойствие, но тут же она представляет себя с парализованными ногами, но вполне уцелевшими руками. Мама, конечно же, заставит ее продолжить играть. Может быть, она даже вспомнит Ицхака Перлмана, который в детстве переболел полиомиелитом, что не помешало ему стать одним из величайших скрипачей в мире. Габриэла в ответ заорет на нее: “Скрипка – не виолончель!” Никогда раньше она не кричала на мать, но, может быть, в такой ситуации и осмелится.

“Почему мы не можем поменяться, чтобы ты немного понес меня?” – жалуется она своему Деревянному медведю. Взяла его с собой утром, чтобы не вызывать подозрений, так как день заканчивается уроком по музыке, но расплата за это алиби нелегка.

Гадкий привкус наполняет рот Габриэлы. Ей чудится, что язык раздулся, как губка. Может быть, просто слишком много слюны во рту? Похоже, она проголодалась. Запах пиццы заставляет ее сесть перед стеклянной стойкой. Заодно можно и отдохнуть. Она заказывает треугольник.

Как правильно: клеЮт или клеЯт?

– Откуда я тебя знаю? – спрашивает продавец пиццы. – Ты снималась где-то?

– Нет.

– Не-е! Точно снималась. – Он выкладывает ломоть “Маргариты” на прямоугольную картонку. – Это ты была в рекламе “Зары”? – Тон вежливый, так что Габриэла не понимает, издевается он над ней или нет. – Может, “Фокс”? “Кастро”? “Интимисими”?

Вот же убожество. А уж какое она сама убожество, раз на мгновение поверила ему.

– Топпинг? За мой счет. – Он подмигивает. – У меня есть грибы, есть оливки, есть кукуруза. Что смешного?

– Ничего, ничего, это я о своем. С тобой вообще не связано.

Но связь есть. В шестом классе у Габриэлы появился телефон – ее первый мобильник. Она скролила интернет, как и все, и находила, как и все, фильмы, которые не для всех, но которые смотрят все. И там она увидела женщину, которая… неважно. С тех пор она не ест кукурузу.

Иногда она думает, что, может, Йонатан – это как то видео, что ранило ее, видео, которое лучше бы она вообще не смотрела.

– Тебе нравится молотый чеснок? Ничего нет круче молотого чеснока.

Габриэла совершает самую распространенную ошибку поедателей пиццы – вгрызается в треугольник, пока тот еще горячий.

– Обожгла язык?

Пока она пытается справиться с немотой, продавец с белыми от муки руками и кривым носом – возможно, результат драки, в которой он проиграл, – продолжает упорствовать:

– Ой! До чего у тебя маленькие зубки! Совсем как у пираньи. А я, вот глянь – кролик. – Он обнажает выступающие передние зубы. – Можно спрошу, сколько тебе лет? Не стесняйся – мне прям нравится, что ты такая юная. А что ты здесь делаешь в это время? Ты не похожа на прогульщицу. Убегаешь от кого-то? Хочешь спрятаться со мной? Можно под прилавком. Иди, глянь.

“Я в общем-то не голодная совсем”, – решает Габриэла и выбрасывает надкушенный треугольник в мусорную корзину.

– Эй, да в чем твоя проблема?!

Как правильно: оплатить еду или оплатить за еду?

– Пятнадцать шекелей! – провозглашает продавец.

Габриэла перебирает монеты, чтобы заплатить и поскорее уйти, но мелочи не хватает. Она протягивает двадцатку и ждет сдачу, пристраивая виолончель на спину.

– Хочешь сдачу? Тогда улыбнись. Что я такого попросил у тебя – улыбочку!

Габриэла решает плюнуть на сдачу и уходит.

– Ну и вали, карлица! Иди, иди. Умри целкой! – кричит ей в спину продавец. – Спасибо за чаевые!

Сдача звенит в пустом стакане для чаевых. Этот звон, прозвучавший необычно громко, заставляет Габриэлу резко остановиться и вернуться назад.

– Чем могу быть полезен? – спрашивает продавец с улыбкой будто из плавленого сыра.

Габриэла выстреливает средним пальцем.

– У меня тоже есть, но настоящий, – ухмыляется продавец, – хочешь глянуть?

Габриэла засовывает указательный палец в рот, глубоко в горло. Какой-то особенно гадкой рвоты не получается – просто кукурузные хлопья с миндальным молоком, желчь со вкусом вишневой жвачки, травяной сбор, картонное тесто, сырное крошево и томатная паста. Блевать Габриэла не умеет, но этого хватает, чтобы испачкать прилавок и стекло витрины.

Продавец орет, но Габриэла, как никогда спокойная, достав из металлической коробочки салфетку с рисунком пиццы, вытирает рот и уходит. Виолончель на ее спине, кажется, стала легче.

Девочки победили! Молодцы девочки!

Победный марш Габриэлы завершается у винтовой лестницы. Ее колотит. Она смотрит на шрам на руке и потирает костяшки пальцев.

В уголках глаз жжет так, что кажется, сейчас вспыхнут ресницы. Лишь когда Габриэла принимается тихонько мычать тему первой части Элгара, она снова начинает ощущать себя – сперва будто со стороны, а потом и всю целиком. Закадычный друг, Деревянный медведь, обнимает ее сзади, как она его, когда играет.

Обстоятельство – второстепенный член предложения, обозначающий время, место, причину действия или отказа от него…

Габриэла, решив пока не думать, куда она направится дальше, поскольку ничего путного в голову не лезет, переходит во второе здание Дизенгоф-Центра, выстроенного как пара легких. Там у нее наконец получается раздышаться.

Она разглядывает витрину тату-салона. Несмотря на то что в классе уже как минимум у шестерых есть татуировки, сама она знает, что никогда не решится на это.

Прямо перед этой витриной Йонатан заявил: “Я не буду делать татуировку, потому что это навсегда, а я намерен измениться”, а она – черт его знает, откуда это взялось – сказала: “Сделай татуировку хамелеона”. Он тогда прямо-таки пришел в восторг от ее ответа, но, понятное дело, никакого хамелеона набивать не стал.

“Придется смириться с тем, что сегодня все будет напоминать мне о Йонатане, – думает Габриэла, – от шоколадного шарика и татуировок до… слона!”

Она направляется к знаменитой галерее, где установлена самая необычная конструкция, когда-либо оказывавшаяся на детской площадке. Над матами возвышается серый слон в натуральную величину, у которого между двумя изогнутыми бивнями прячется хобот, а из разинутой пасти спускается красный язык в виде лестницы. Малышня вскарабкивается по ней и исчезает у слона в брюхе. Самые мелкие еще в подгузниках, другие постарше – шустрые, как ниндзя. Тех, кто попал в пасть слона, поджидают кромешная тьма и встреча с сонмом вирусов. Большинство детей не задерживаются внутри ни на миг и тут же вылетают к родителям, ожидающим с другой стороны, у подножия горки, выходящей прямо из задницы слона.