Читать книгу "Шум"

13:30–14:00 Последняя перемена

– Кто-нибудь видел Габриэлу? – Вопрос вылетает из уст юного скрипача, который недавно потребовал обращаться к нему “они”.

– Не-а. Ни ее, ни ее виолончели, – отзывается скрипачка, набивая сообщение солдату, с которым завязала виртуальное знакомство утром.

– Она вообще была сегодня в школе? – спрашивает Кинерет, откусывая от бутерброда с сыром и кетчупом.

Никто из троих не может вспомнить.

– Я позвоню ей, – говорит Кинерет.

– У тебя есть номер ее телефона? – удивляется скрипач.

– Случайно, – оправдывается Кинерет. – Ее мать как-то подвозила нас на репетицию, нужно было созваниваться.

Скрипачка понимает, что не знает, к какой именно армии принадлежит солдат, который пишет ей, потому что чатятся они на английском, а на фото, что он прислал, не видно ни формы, ни лица.

– Она не отвечает, – сообщает Кинерет.

– Отлично, – вскакивает из-за стола скрипач, – домой!

– Ты идиот? – спрашивает скрипачка и поправляется: – Прости, они… вы идиоты? Никто не отпустит нас домой только потому, что Габриэлы нет.

– Конечно, не отпустят, – соглашается Кинерет, – заставят работать над интонацией.

– Но это же квартет, – закипает скрипач, – а не трио! Они просто гробят тут нашу жизнь, лучшие годы!

Скрипач теряют равновесие. Стул опрокидывается, ноты разлетаются, телефон падает, тост на полу, все кричат.

“Где не хватает слов, говорит музыка”, – гласит цитата из Ганса Христиана Андерсена со стены.

Звонок!

14:00–14:45 Специальность: камерный ансамбль

Всем привет. Где Габриэла? Она опаздывает или не пришла сегодня? Почему вы на меня так смотрите?

В небе сохнущим бельем висят тучи, болезненные, пронизанные перистыми венами, они только что выплеснули на мир под собой содержимое своих кишок. Габриэла шагает вверх по улице Буграшов, мимо блестящих, вымытых дождем машин.

Левой ногой она угодила в лужу, и теперь ее сопровождает хлюпающий звук.

Жаль, что у нее нет телефона и наушников, здесь подошел бы стремительный Рахманинов или даже Шопен. Свежесть после дождя быстро улетучивается, и на лбу Габриэлы выступают капли пота. Чавкающий кед начинает раздражать. Бежать не нужно, думает она, через десять минут я буду на месте, а до конца уроков еще целых два часа.

Она пытается угадать, кто откроет ей дверь. Скорей всего, его мать. Йонатан рассказывал, что после развода квартира досталась ей и с тех пор она успела поменять там все: цвет стен, мебель, шторы и даже табличку на двери. Интересно, что там написано, просто “семья Тауб” или что-то дурацкое типа “Тут живут в свое удовольствие Йонатан, Дорит и Собака”. Дорит – мать Йонатана, а Собака – его кот. Йонатан объяснял, что дал ему такое имя, потому что “это собака в кошачьем теле. Когда я прихожу домой, он виляет хвостом, но царапается все равно как кот”, и показывал красные следы на руках. Йонатан очень любил кота-собаку, несмотря на царапины.

На двери ее квартиры разноцветными детскими каракулями накорябано “Голомб-Горен”. Голомб – это фамилия мамы, Горен – фамилия отца, а детские каракули – ее. Если бы мы поженились, думала Габриэла, у наших детей была бы тройная фамилия? Голомб-Горен-Тауб? Трио-фамилия. А как дальше у их детей? Квартет? Квинтет? Октет?

Эта мысль пугает Габриэлу, и она замедляет шаг.

Она пытается подумать о чем-то другом. Например, что будет интересно впервые войти в комнату Йонатана и рассмотреть каждую мелочь, все-все: какая книга лежит у кровати, цвет простыни, что за вид из окна, принюхаться, какой в комнате запах… Ей кажется, что именно в этих деталях и прячется правда, которая ей так необходима.

Когда она сворачивает на улицу Пинскер, к ней прибивается оборванное серое существо с поджатым хвостом.

– Мне нечего тебе дать, – сожалеет Габриэла, – да и задерживаться я уже не могу больше.

И все же она наклоняется вместе со всей тяжестью виолончели, чтобы скользнуть рукой по изогнутому загривку. Тонкий слой шерсти отделяет ее пальцы от скелета. Приглушенный гул будто резонирует в каждой клетке маленького тельца, и этого достаточно, чтобы еще одно воспоминание всплыло на поверхность сознания.

Хорошо, тогда поработаем над интонацией.

– Мне снился тот кот, которого ты сжег.

– Я не сжигал кота, я сжег куклу. Поэтому я и назвал это “кот в мешке”.

– Спасибо, что объяснил, инфернал! Нужно было выбирать куклу, которая выглядит не так правдоподобно. Эта горящая голова с ушами и усами. Брр…

– Мне нравится, когда ты так делаешь.

– Что делаю?

– Ну вот это твое “брр”.

– А-а-а! Ну да. Тебе только это во мне нравится?

– А что в тебе еще есть? Музыкальный дар? Кого он волнует? Я поверхностный парень, разговариваю с тобой только потому, что ты красивая.

Мама постоянно говорит ей, что она красивая, но она так часто это повторяет, что Габриэла давно уже не верит ей. Йонатан сказал это полушутя, но прозвучало очень убедительно.

– Хочешь сегодня после школы пойти со мной в Центр?

– Я не могу.

– Что, останешься на кинофакультатив?

– Нет, мне нужно заниматься. В четверг у меня мастер-класс с японским виолончелистом-гением. У меня просто паника случается, как подумаю об этом.

– Ну тогда тем более тебе не помешает чуток расслабиться, так что погнали в Центр.

– И что мы там будем делать?

– Покатаемся на слоне.

– Звучит как то, что должно перевести мою жизнь на новый уровень.

Я знаю, что вы устали к концу дня, но мы все еще на уроке – я прошу концентрации!

Габриэла спрашивает женщину с большим стаканом кофе:

– Простите, который час?

Та показывает ей экран своего телефона. 14:41 – вот только минута сразу сменяется, и гармония нарушается. Габриэла бормочет:

– Блядь. – И тут же: – Извините. – А затем: – Спасибо.

Габриэла проходит старое кладбище на улице Трумпельдор, сворачивает в переулок, где живет Йонатан, но там она вынуждена остановиться и торопливо скользнуть во двор ближайшего дома.

Амнон, учитель клоунады, – один из самых ярких преподавателей в школе. Его либо обожали, либо ненавидели. Габриэла, например, ненавидела, хоть и не училась у него. У Амнона была привычка постоянно ходить среди учеников на переменах и передразнивать их. В клоунской манере, понятное дело. Вот ученик сидит и спокойно ест. И вдруг к нему подсаживается Амнон, начинает повторять все его движения, и из этого уже не вырваться. Ты говоришь ему: все, отстань, – он вторит тебе какой-то тарабарщиной. Показываешь ему средний палец – тут же “фак” возвращается тебе зеркальным отражением. И конечно же, мгновенно слетаются умиляющиеся подхалимы из театрального. Наверное, этот неотъемлемый этап взросления, который должен пройти каждый ученик, состоит в том, чтобы к окончанию школы осознать, что учитель-клоун – психопат, взрослый Питер Пэн, который приглашает заблудшие души в свой испорченный мир. А твоя задача научиться говорить ему: никогда.

Один ученик как-то забыл дома красный нос – священный артефакт на уроках клоунады. Амнон поставил бедолагу в угол, и все швыряли в него мячики для жонглирования. Воспитательное наказание. Другую ученицу из 11-го класса он ткнул лицом в торт со взбитыми сливками. Та смеялась и рыдала, потому что было больно, а еще потому, что была в него влюблена.

И вот он идет по улице, где живет Йонатан, в туфлях на платформе, с нелепыми кудряшками вокруг лысины. Странно встретить учителя за пределами школы – его словно вклеили сюда фотошопом. Габриэла наблюдает за Амноном из-за живой изгороди. Кажется, что в любую секунду он развернется к ней и крикнет: “Б-у-у!” С него станется. Возможно, это станет для нее таким ударом, что она никогда не оправится, ее парализует или что еще, и до самого последнего своего часа она будет слышать его мерзкий смех. Но Амнон делает нечто совершенно другое. Он останавливается, трет глаза кулаками, будто обиженная белка, и плачет. И это совсем не похоже на гротескный плач, который он изображал на переменах. Но тихий скулеж неожиданно обрывается – Амнон изо всей силы пинает припаркованную машину. Все внутри Габриэлы переворачивается. Амнон печально шаркает прочь, а она стоит в кустах еще несколько долгих минут, прежде чем приходит в себя и выбирается из укрытия.

14:45–15:30 Специальность: камерный ансамбль

У входа в дом на улице Хеврон Габриэла неожиданно глохнет. Она давит пальцами на ушные раковины, но безрезультатно. Кто-то нажал кнопку mute, вырубив весь мир. По асфальту беззвучно скользит машина, бесшумно качаются на ветру деревья, с веток вспархивают молчаливые птицы. Анабиоз, как от сирены, но без сирены. Странно, что перестали функционировать именно уши, хотя на самом деле должны были выйти из строя глаза, выплеснуть искры, как при коротком замыкании, и погаснуть. Потому что пострадало зрение, причина инвалидности – зрительная информация. Сам собой складывается вывод: “Я мертва. Вот в чем дело – я призрак”. А раз она неприкаянный дух, то никогда и не было никакой опасности, что учитель клоунады заметит ее за кустами, а что касается официантки в книжном кафе, продавца пиццы, похитителя виолончелей, мамы и других статистов – все они лишь плод воображения в ее мертвом сне. Просто скопившиеся при жизни страхи приняли человеческое обличье.

“Я мертва, – с облегчением думает Габриэла, – поэтому меня и не ищут и поэтому я сразу не поднялась в квартиру Йонатана. Кто бы мог подумать, что даже в виде призрака я продолжу таскать на спине виолончель”. Но именно вес виолончели, такой ощутимый, врезающиеся в плечи лямки – все это дает ей понять, что она не права. Увы и ах, но она жива. Ее тело здесь, и душа по-прежнему заключена в нем. Вот почтовый ящик с фамилией Тауб. А вот и входная дверь, и на ней объявление: “С великой скорбью сообщаем… Йонатан Тауб… несвоевременно… шива проходит в доме покойного… скорбящая семья…” Утром она не решилась прочитать, а теперь кажется, что никогда не сможет отвести взгляд.

В прошлый понедельник, когда Йонатан не пришел в школу, Габриэла отправила ему сообщение из одного слова: “Инфернал”. Он не ответил.

Ладно, я вижу и слышу, что вы умираете, на этом на сегодня закончим. Всем большое спасибо.

Во вторник в классе появились двое полицейских. Один говорил (свистящий голос, режущий слух), а другой разглядывал учеников, как на поверке. Свистун спросил, слышал ли кто-нибудь недавно о Йонатане Таубе. Тон сменился на угрожающий, когда полицейский разъяснял, что если кто-то прячет его или помогает Йонатану скрываться, то ему грозят большие неприятности. К концу речи его голос сделался слащавым – родители Йонатана очень, очень, очень волнуются.

Кто-то прошептал, мол, конечно, пусть он будет в порядке и все такое, но какой кайф, что отменили тест по математике! Ученики разделились на поисковые группы, но Габриэла не присоединилась ни к одной из них. Она вернулась домой и села готовиться к мастер-классу, хотя трудно назвать это подготовкой, если не двигаешь смычком. “Что случилось, красавица? – спросила мама. – Ты выглядишь усталой, может, отдохнешь?” В половине седьмого вечера, не разобрав постель и не раздевшись, Габриэла уснула. Проснулась рано утром, когда весь мир еще спал, и написала Йонатану: “Ты где?! Если снова поедешь за границу и забудешь свой телефон, я тебя убью”. Потом стерла и вместо этого отправила: “Пожалуйста, ответь”.

Утро среды началось с того, что завуч вошла в класс с пачкой салфеток и срывающимся голосом рассказала, что рано утром тело Йонатана вытащили из моря на пляже возле дельфинария в Тель-Авиве. Когда первый шок схлынул, раздался плач. Мальчики и девочки, едва знавшие его, с ужасным скрежетом сдвигали стулья, чтобы обняться.

– Из соображений конфиденциальности, – продолжала завуч шепотом, который должен был выражать сочувствие, – я не вправе рассказывать вам подробности, но у Йонатана была болезнь, которая…

– У него был рак? – с придыханием спросила ученица театрального класса.

– Не рак, – заверила завуч и тут же нарушила конфиденциальность: – Йонатан страдал психическим заболеванием. Я говорю об этом только для того, чтобы вы поняли, как важно делиться и рассказывать обо всем, что вас беспокоит. И еще очень важно, чтобы вы не винили себя. Случившееся не связано с тем, что вы сказали или сделали, и предотвратить это было никак невозможно. Даже профессиональное лечение, которое получал Йонатан, не помогло. В основном из-за того, что Йонатан отказывался сотрудничать с врачами. Я не обвиняю его, не дай бог, просто болезнь оказалась сильнее. – Она закусила губу, помолчала и продолжила: – Сердце разрывается… Невероятно жалко… Важно, чтобы мы все вместе в такой момент…

– Обалдеть. Он будто вошел в воду, чтобы потушить огонь внутри себя, – сказал кто-то из кинокласса, словно анализировал польский фильм.

Ученица в худи попросилась на воздух, потому что задыхается. Ей разрешили.

– Если кто-то чувствует, что ему нужно с кем-то поговорить… – завершила завуч и написала зеленым маркером на доске номер своего мобильного, который никто не стал записывать.

Габриэла неотрывно смотрела на муху, ожесточенно бившуюся об оконное стекло. Достаточно было самую малость приоткрыть окно, и муха смогла бы вылететь, но у Габриэлы едва хватало сил просто дышать.

На перемене она зашла в кабинет завуча, с легким щелчком закрыла за собой дверь.

– Простите, а почему вы сказали, что Йонатан был…

– Габриэла, – перебила завуч, – хочешь присесть?

– Кто вам сказал эту чушь, его мать? Она лишь думает, как потратить деньги отца, который живет за границей.

– Отец Йонатана не живет за границей.

– Конечно, живет, Йонатан недавно ездил к нему на целый месяц.

– Йонатана на месяц госпитализировали в психиатрическую клинику. Мне тоже ужасно больно, поверь. Мы пытались ему помочь. Ты сидела с ним рядом и наверняка видела порезы на его руках.

– Это не порезы, это царапины, которые оставила Собака.

– У него не было собаки.

– Ну да. У него был кот, которого он зовет Собакой, потому что у него душа собаки… но он кот.

Габриэла сама уже не понимала, что говорит.

– Может, все-таки присядешь? – спросила завуч. – Сделать тебе чай? Я была бы рада, если бы мы немного поговорили о Йонатане. Ты, думаю, поможешь мне понять, не издевался ли кто-то над ним или что-то такое. Это останется между нами. Видишь ли, это то, что сломало его в предыдущей школе, – бойкоты, буллинг. Из-за этого он и перешел к нам. Мне важно знать, не было ли чего-то подобного и у нас в гимназии.

– Я плохо его знала, – сказала Габриэла и вышла из кабинета.

* * *

Дома отец прошептал матери:

– Ты слышала о парнишке из класса Габриэлы?

– Это ужасно, – тихо ответила мама. – Может, завтра ей нужно отказаться от этого мастер-класса?

Транспорт на похороны от школы не организовали, побоялись, что случившееся скажется на репутации гимназии. Но кое-кто из учеников все же решил поехать. Они завели чат в “Ватсап” под названием “Наш Йонатан”. После сообщения “Купил поминальные свечи. Кто приносит цветы?” Габриэла удалилась из группы.

Несколько девочек из класса написали ей в приват, извинились, пожалели, что посмеялись над тем видео, и пообещали сообщить директору имена мальчиков, которые это сделали. Габриэла не ответила, но тут же кинулась искать тот ролик, чтобы увидеть Йонатана. К сожалению, его уже удалили. А фотографий с ним у нее не было.

“Кто все-таки умер? – задавалась она вопросом и не находила ответа. – Тайная любовь? Приятель? Гротескный лгун?”

“Все, кто убил себя, – припомнила она рассуждения Йонатана, говорившего с видом эксперта по самоубившимся знаменитостям, – Самсон, Курт Кобейн или долбаный Гитлер, сделали это вовсе не потому, что они хотели умереть, а потому что не хотели жить. И мало кто думает об этом важном моменте”.

Этот разговор, один из немногих, который у них случился, происходил во время перемены, когда оба остались в классе.

“Никто не хочет умирать, потому что никто не знает, что такое смерть. Но те, кто знает жизнь, легко могут не хотеть жить”.

Габриэла не думала тогда, что встретит человека, у которого хватит смелости покончить с собой. Думала, что все трусы, как она сама. Но в тот раз она уверенно ответила: “Я прекрасно понимаю, о чем ты говоришь”, хотя на самом деле вообще ничего не понимала. Какой стыд.

И теперь Габриэла пришла к неизбежному выводу: без нее этого бы не случилось. Если бы Йонатан не сблизился с ней, то не сбросил бы свой панцирь, свой защитный кожух. Это ее вина, она его убила.

– Извини, милая, я знаю, что ты занимаешься. – В дверях возникла мама. – Ты не пойдешь на похороны Йонатана Тауба, того мальчика из твоего класса?

Габриэлу потрясло, что мама произнесла его имя, она что-то пробормотала и продолжила взбираться по гаммам и арпеджио, чтобы не свалиться в распахнувшуюся под ней бездну.

– Габриэла, милая, – настаивала мама, – я понимаю, что тебе не хочется находиться рядом с такой трагедией, но и игнорировать случившееся тоже не стоит.

“Она ничего не знает обо мне, о нас, – подумала Габриэла, – никто на самом деле ничего не знает”.

– У меня сегодня мастер-класс, – сказала Габриэла, – я не могу не пойти туда.

“Браво!” – воскликнул великий японский виолончелист после аплодисментов, прогремевших в Цукер-Холле филармонии. Габриэла сидела прямо и неподвижно – бесстрастный труп, а японец обратился к ней по-английски:

– Я никогда не слышал, чтобы кто-то в вашем возрасте так играл. Я действительно почувствовал боль Элгара. И один совет, если позволите: пожалейте ногти. Если будете продолжать их грызть, скоро догрызете до кости.

* * *

А после мастер-класса – полное опустошение. Пустота во сне. Пустота наяву. Все системы были на грани коллапса: дыхательная, пищеварительная, система образования. В гимназии Йонатану Таубу посвятили целый урок. Ученики наперебой предлагали оригинальные способы почтить его память. Победила идея ученицы из класса визуальных искусств – его имя из горящих букв во дворе гимназии. Габриэле казалось, что все вокруг знают Йонатана лучше, чем она.

– Шива пройдет в доме семьи Тауб, – сообщили педагоги. – Будет правильно, если мы все сходим отдать Йонатану последнюю дань уважения.

Габриэла никогда не была на шиве. В детстве родители оберегали ее, а когда она подросла, никто из близких не умирал. Она постеснялась спрашивать, в чем суть ритуала, и прочитала про шиву в Википедии: древний еврейский обычай, когда скорбящие собираются в доме усопшего, сидят на полу и печалятся, занавешивают зеркала, едят сваренные вкрутую яйца – символ жизненного круга, – зажигают заупокойную свечу, вспоминают усопшего и молятся о восхождении его души. Нельзя работать, бриться и заниматься сексом, а по окончании семи дней шивы скорбящие должны встать и пойти себе жить дальше.

Габриэла не пошла на шиву – ни с учителями, ни с одноклассниками.

Она хотела быть там одна, даже без матери Йонатана. Как она ей представится? Ведь тогда ложь, в которой Габриэла убедила себя, раскроется. Как она может назваться его девушкой, если никогда не бывала у них дома? Скорее всего, Йонатан даже не упоминал ее имени.

Но сегодня, в последний день шивы, она проснулась и поняла, что пойдет.

Она не простит себе, если не сходит. Хотя вот она пришла – и что? Она простила себя?

Габриэла собиралась представиться просто одноклассницей, занудной виолончелисткой с музыкального направления, выпить сока, посмотреть на фотографии Йонатана и поплакать. Да. Может быть, наконец она заплачет.

И вот она тут. Перед траурным объявлением. Снова вспоминает Антигону. Если подумать, какая разница – похоронят тело или нет, мертвый уже мертв.

Суль понтичелло – музыкальный прием игры на струнных, когда проводят смычком близко к подставке. Звук получается резкий и сухой, пугающий, как дуновение ветра в полом черепе. Такой звук прорывается через временную глухоту, охватившую Габриэлу, он свистит и скрежещет в ее голове, и, пока он длится, она остается стоять, задержав дыхание, но когда он стихает, она делает глубокий вдох и уходит.

– Как дела в школе? – Мама на мгновение убирает телефон от уха, пытаясь поймать взгляд дочери.

– Как обычно, – отвечает Габриэла.

Она закрывает дверь в свою комнату и садится на край стула. Деревянный медведь зажат между ног, смычок в руке. Несмотря на то что окно закрыто, листы с нотами напротив нее внезапно срываются с пюпитра и разлетаются по комнате. Габриэла осторожно оглядывается и вдруг ощущает, как в левое ухо ей дунуло теплым воздухом. Слегка раздражает, но да, он был прав, это еще и очень, очень приятно.