Текст книги "Чем дальше"
![](/books_files/covers/thumbs_240/chem-dalshe-289429.jpg)
Автор книги: Роман Лошманов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)
Минск в июне 2019 года
В самолете с васильком на хвосте стюардессы сначала объявляли все на белорусском, потом на английском, потом на русском. Командир корабля поздоровался на русском, затем на английском. Бортпроводница, стоявшая передо мной, объясняла жестами, где находятся аварийные выходы, легко, будто отмахиваясь: давно не видел такого изящного исполнения. Но думал я о том, до чего же здесь узкий проход и что у меня на восемнадцатом ряду не будет никаких шансов, если с этим «Боингом» случится то же, что с «Суперджетом».
На пластиковом кармашке впереди стоящего кресла было написано: «Для журналов и газет. Literature Only». Бортовой журнал был толстым, толще, чем даже аэрофлотовский, и показывал отдельную жизнь, похожую и на современную российскую, и на российскую лет двадцать назад: интервью Мамонова и Алексиевич перемежались рекламой водки, пива и казино. Я оставил чтение на обратную дорогу и продолжил распутывать то, за что взялся вдруг в «Аэроэкспрессе». Интересно, как происходил переход от физики и химии к биологии, а от биологии к нравственности, от Большого взрыва к этическим правилам? Как вся эта сложная органическая конструкция вроде меня, или сидящей рядом Марьи, или бортпроводницы, воспринимает себя не суммой частей, а отдельным и бо́льшим, чем части, целым? И как она, эта конструкция, придумывает себе законы для жизни, в которых важнее всего вот это воображаемое что-то: «я» твое собственное и «я» всех остальных – а не репликация генов, электрические сигналы или вот этот вечерний свет над минскими водоемами?
***
Маршрутное такси привезло нас к сияющей модернистской конструкции. На ней светилась надпись «Чугуначны вакзал». Вокзальная площадь была чиста и состояла из обычного городского спокойствия, а не из транзитного беспокойства. На каменных оградах газонов сидела молодежь. Марья поехала на такси, я же решил дойти до гостиницы пешком.
Большие улицы были парадны; их тротуары пустовали, и все движение было автомобильным. На тихой улице Карла Маркса жизни было больше. Под плакучими березами стояли столики кафе; люди за ними спокойно праздновали теплый июньский вечер. В конце улицы я зашел в небольшой супермаркет. В нем были странные цены с небольшими рублями и копейками. Панно в подземных переходах на проспекте Независимости прославляли Великую Октябрьскую социалистическую революцию. Кассира в метро звали Валентина Михайловна Царь. Я хотел купить сыну карточку минского метро, но она сказала, что карточку без поездок купить нельзя.
Улица Энгельса привела из монументальной надчеловечности к Верхнему городу, где дома были невысоки, а улицы узки. Они были переполнены веселыми людьми. Я кружил возле нужного адреса и видел указатели отеля «Монастырский», но сам отель найти не мог. Наконец понял, что надо войти во двор. Это была гостиница в бывшем монастыре бернандинцев. Номера с высокими потолками были бывшими кельями. Я прошел мимо комнаты для переговоров «Монах». Мы встретились с Марьей, осмотрели покои друг друга и теперь поразились их бернандинской величине вместе. В коридоре встретился полупотерянный сухощавый скандинав в очках. Он вошел в лифт вместе с нами, а потом мы встречали его в толпах – он все время шел нам навстречу и никуда. Марья сказала, что поднималась с ним в лифте, когда заселялась: вошел с посторонней помощью и спросил ее по-русски: «Вы тоже едете в этом лифте?»
Мы слонялись от перекрестка к перекрестку, погрузившись в это немосковское веселье. Все было по-простому, никто ничем не кичился; люди переходили из бара в бар или ходили, стояли, сидели просто так. У входа в каждое заведение был охранник, но не ощущалось никакой агрессии: в ней как будто не было никакой надобности. Было похоже на дружелюбный День города где-нибудь в Центральной России, только это была обычная пятница. В одном из уголков-площадей на сцене играла группа, и девушка пела про траву у дома – пела так свободно, что слова и музыка эти как будто очистились от всей своей рокочущей пошлости, и песня стала просто песней. Она и была просто песней для тех легких девушек, которые танцевали сейчас перед сценой и никогда, наверное, не слышали ни про каких «Землян». Мы зашли в какой-то простецкий бар, устроенный из уличного закутка, накрытого тентом. Марья взяла апероль-спритц, я пиво, и мы пошли гулять дальше. «Как думаешь, как это переводится?» – спросил я, показывая ей на вывеску «Напоi i ежа». Марья сказала: «Напои ежа?»
Наутро нам сказали, что еще три-четыре года назад никакого веселья в Верхнем городе не было и что это реакция на Майдан: хлеб и зрелища, чтобы не было протестов. И еще, сказали, в Белоруссии сейчас IT-бум: кто-то шарящий объяснил Лукашенко, что это миллиарды денег, и сейчас в Минске разрабатывается множество приложений. В городе сорок тысяч айтишников, но их надо чем-то развлекать, поэтому появились и бары, и все остальное. При этом, сказали, самые популярные материалы на tut.by, главном сайте страны, – про то, что делать, если за тобой придут; изменения происходят, но все равно все боятся, что это прекратится в любой момент.
***
На площади Свободы и в переулках Верхнего города начинался День Швеции, ради которого мы приехали в Минск. Нам надо было рассказать о двух шведских экспедициях «Еды»: о том, что шведы едят, какие вкусы любят, какие продукты популярны и что из них готовят, чем кормят детей в школах, как спасают выброшенную еду. До выступления было еще полдня, и мы решили прогуляться по Минску. Нам посоветовали идти на Октябрьскую, где станкостроительный завод превратили в место с кафе, кофейнями, магазинами и галереями.
В Верхнем городе было шумно, но чем дальше от него мы удалялись, тем безлюднее становилась улица Ленина. Перед Национальным художественным музеем стоял тонконогий зеленый слон Сальвадора Дали с золотым трубачом на спине. За ним на длинной лавочке сидело два десятка десантников в беретах и значках. Они ели мороженое или дремали, подперев головы руками. Мы зашли в книжный магазин «Сон Гоголя». Он был пуст. Там стояли кресла, пианино, кушетка, там можно было купить кофе и чай, значки и открытки, но книг было на удивление мало. На одной из полок стояли книжки с поэтическими переводами на белорусский. Я увидел «Выбранае» Кавафиса, моего любимого поэта, и не мог его не взять.
На лужайке перед Свислочью стояли два зубра из шерстистого пластика. У одного из них были с доступной для материала тщательностью воссозданы половые органы. Справа виднелся широкий стадион, впереди простиралась модернистско-индустриальная пустыня. Я бывал в разных республиках бывшей большой страны и всегда сравнивал их – Украину, Эстонию, Азербайджан, Белоруссию – с Россией как с разными ее альтернативными версиями. Тут был СССР 2.0: принудительное дисциплинированное будущее, каким его представляли во времена моего детства. Текла в бетонных берегах аккуратная Свислочь. Простирались аккуратные выбритые лужайки с аккуратными деревьями. Стояли аккуратные и тяжелые жилые дома и административные здания, разделенные между собой аккуратной пустотой, называемой по недоразумению общественными пространствами. Казалось, что этой архитектуре не нужны люди, она может существовать без них и воспроизводить сама себя просто ради самовоспроизводства.
Заводские цеха, конторы и заборы на Октябрьской были покрыты множеством монументальных росписей и небольших композиций. В жилых кварталах центра я не заметил стрит-арта, но здесь, где он был разрешен, его было вдоволь и он отличался очень хорошим качеством. Были работы ироничные, были очень тонкие, муралы отличались мастерством размаха. Тут были микрокомиксы, птичьи головы с подробной прорисовкой, приключения персонажей разной степени отрешенности от мира или вовлеченности в него, вариации на тему национальных орнаментов и превращенные в орнаменты контуры живых существ. Мусорные баки тоже превратились в рабочую поверхность: их переделали в человеческие головы. Все четыре были повернуты к нам левыми ушами; лица с резко нарисованными чертами имели разное выражение, но все одинаково хорошо раскрывали метафору мозгов, ежедневно заполняемых мусором. В ремейке брейгелевских «Слепых» над баками участвовали: два слона; Ленин, который с помощниками нес микеланджеловского Адама; пещерный человек; два динозавра; Фрейд; сиамский кот в плаще; человек, похожий на выражение лица Николаса Кейджа; синелицее божество; падающие в бездну голубь и неизвестный человек.
Мы зашли в галерею с одеждой и сувенирами: красно-белые узоры, футболки с репродукциями Малевича, наклейки с минскими трамваями и памятниками, значок со словом «Пися», магниты с рецептами белорусской еды: «Верашчака», «Яечня», «Дранiкi», «Куцця». За стенкой было кафе с пекарней, облицованной белой кафельной плиткой. Я купил там теплый и очень вкусный гречишный хлеб. В узкой лавочке под названием «Лаўка» мы взяли себе кофе и сели на лавочке напротив огромного цеха. Бетонно-стеклянный фасад был геометрически расписан так, что у него появился иллюзорный объем. Посередине улицы тянулись заброшенные рельсы, в их желобах до уровня асфальта лежала плотная пыль. Вокруг было вот что. Безликое торжество индустрии, которое подчиняло себе людей общей сверхцелью, осталось в тех же архитектурных формах. Но теперь здесь шли к собственным целям многие, и оно разбилось на множество очеловеченных частей.
***
В День Швеции Швеция решала свои задачи и рассказывала о себе разными способами. На площадках компаний показывали, какие товары делают Volvo, Scania, Husqvarna, IKEA и Oriflame. На детских площадках показывали Пестона и Финдуса и играли в экологические игры. В других местах проводили викторины на знание Швеции и уроки шведского языка, представляли учебные программы шведских университетов, читали лекции про шведское экологичное отношение к жизни. На главной сцене мы рассказывали про шведскую еду, а после нас выступал Йенс Лекман. На одной из небольших площадей проходила выставка про шведских активных пап. Я разглядывал фотографии счастливых мужчин и их детей и думал о том, что мне предстоит уже на следующий день – самолет в Осло и начало книги про активное отцовство в северных странах.
И еще думал о том, что на все это шведское государство и компании выделяют деньги не только ради привлечения в страну квалифицированной рабочей силы и продвижения своих товаров. И не только из-за своего социалистического мессианства: Швеция экспортирует идеи в том числе для нормального существования себя самой. Она, например, вкладывает большие средства и усилия в модернизацию очистных сооружений в Белоруссии, потому что многие белорусские реки относятся к бассейну Балтийского моря. И она пропагандирует в других странах равноправие и толерантность, чтобы обеспечивать устойчивость своего собственного развития.
Все это приметы глобального медленного поворота. Опыт выхода в космос, высадки на Луну, освоения арктических территорий и экологических катастроф приводит к тому, что все больше землян начинает воспринимать Землю как планету, а не как безгранично раздвигаемое пространство: мы тут колонизаторы – мы живем как на большой космической станции. Раньше люди не замечали воздуха, для него не было даже слова; сейчас воздух ощутим, его свойства описываются многими словами, по нему летают самолеты, а вместо его бесконечности мы увидели его запас. Швеция отделена от Белоруссии другими странами и морем, но чтобы было чисто у берегов Готланда, надо модернизировать очистные сооружения в Бресте, Витебске и Гродно. Ведущие на главной сцене говорили на белорусском, а если нечаянно переходили на русский, то просили прощения, повторяли то же самое на белорусском и продолжали говорить дальше. Нам сказали, что эта новая белорусизация – тоже ответ на Майдан: если вам нужна особость, то вот вам особость.
***
Зачем издавать Кавафиса на белорусском, если есть его хорошие издания на русском, а почти все, кто знает белорусский, знают как родной и русский? Имеет ли это какой-либо другой смысл, кроме того, чтобы издать тоненькую книжку тиражом 250 экземпляров не на русском? Точнее, так: есть ли у этих переводов значение бо́льшее, чем филологическое упражнение? Стоит ли переводить Кавафиса, например, на валлийский или ирландский, если есть английские переводы? Так я думал, когда попробовал читать «Выбранае» в Москве.
Вова Макаров, мой сосед по комнате в общежитии Литинститута, учился в группе переводчиков с чувашского и на чувашский. В качестве дипломной работы он перевел «Эпос о Гильгамеше» и сделал это с русского текста «Литературных памятников». Историк Гвоздева заставляла нас на первом курсе знать эпос почти наизусть – как источник, не как литературу. Идея пришла Вове после того, как он узнал о сказочной теории происхождения чувашей от шумеров. Я не мог оценить качество перевода, но все же каким бы тот ни был и какой бы ни была предыстория, он в любом случае факт чувашского языка.
У переводов стихов, как и вообще у стихов, есть, как ни странно, практическое значение. Они демонстрируют то, на что этот язык способен, какие смыслы может передавать и как. Делают его гибче и богаче, включая в культуру новые контексты. Высвечивают – в темноте неназванного – все новые части сада расходящихся тропок, в потенциале бесконечного; делают его объемным, подсвечивая с разных сторон. Благодаря переводам Кавафиса на белорусском могут быть написаны новые хорошие стихи – это ли не сверхзадача.
Мне было интересно еще, как переводчик, Левон Борщевский, справился с тем обстоятельством, что стихи Кавафиса появились в ситуации диглоссии, схожей с белорусской. Ранние тексты поэта были написаны на более архаичной и консервативной кафаревусе, в поздних он переходит на демократичную и живую димотику, используя тем не менее возможности кафаревусы как прием. Белорусский димотичен по отношению к русскому, но он кафаревусен по отношению к трасянке, смешанной русско-белорусской речи, которую пуристы вообще не считают за язык: так, чавня какая-то.
Я погрузился в белорусские тексты, «Русскую кавафиану», в оригиналы и их англоязычные переводы, в онлайн-переводчики и словари. Обнаружил, что переводы Борщевского вообще довольно точны и адекватны и в этом смысле лучше многих русских (конкретно – лучше переводов Юнны Мориц, которая затемняет то, что у Кавафиса сказано ясно и просто). Но встретился мне вот какой показательный пример.
В стихотворении «Витрина табачной лавки» есть строчка, в которой появляется, как это сделано на русском, закрытый экипаж. То есть буквально, как в греческом, просто экипаж, как нейтральное обозначение городской пассажирской повозки, вроде сегодняшней машины, а закрытый он потому, что бывают и открытые. У Борщевского он превращается в «рыдван, з усiх бакоў закрыты». Вместо нейтрального слова выбрано устаревшее и с совсем другим значением: большая дорожная карета, закрытая по определению. Либо выбрано польское – колесница, – лишь бы не использовать те другие подходящие белорусские слова, которые будут такими же, как в современном русском. В любом случае в ситуации димотики переводчик, в отличие от автора, вставляет кафаревусу.
***
Таксист был спокойным и обстоятельным. Он рассказывал о том, что проспект Независимости, по которому мы ехали, – самый длинный в Европе, и перечислял здания и районы, которые мы проезжали. Потом спросил нас о впечатлениях от Минска. «Чисто», – сказал я. «Чисто», – сказала Марья. – «Ну да, чисто. А еще что?» – «Дороги». – «Ну да, дороги». – «Дома все покрашены и в хорошем состоянии». – «Ну да. У нас тут скоро Европейские игры. Чтобы не ударить в грязь лицом, как говорится».
Да, мы ехали по одной и той же длинной центральной улице, переходящей в шоссе, но дома были в хорошем состоянии не только в центре. На окраинах, в бетонных кварталах, они были такими, какими были задуманы архитекторами и градостроителями, а не такими, какими просто получились. Я сравнивал эти кварталы с позднесоветскими районами Москвы: от чего зависела нормальность или ненормальность строительства? Почему в столице БССР массовую застройку возводили аккуратно, а в столице РСФСР и всего Союза – не всегда?
Мы выехали за город, и водитель сказал: «Обратите внимание: нет ни одного пустого клочка, все засеяно, ничего не пустует. За это мы нашему президенту благодарны. Но он нам надоел – так долго, и нет движения вперед». «А что такое движение вперед? – спросил я. – Чего вам не хватает?» Он помолчал, посмотрев на окультуренную зеленую землю, и ответил так: «Не знаю. Но не двигается. Один вот, подвозил, дальнобойщик – обиделся на меня, что я его так назвал, он водитель большегрузных автопоездов, – сказал: «Вы тут квартиры при советской власти получили, потом приватизировали, дорогие хорошие, все есть. А в Европе по-другому: сначала выплачиваешь всю жизнь кредит на квартиру, а на пенсии трудно ее содержать». И я подумал: «Вот, не все так плохо, оказывается». «Так что же плохо?» – спросил я. «Не знаю, – сказал он и снова замолчал; потом заговорил о другом, но о том же самом: – У нас тут продолжается СССР. Вот, допустим, парень хотел стать хирургом, отучился в медицинском, а его отправляют в тьмутаракань, где хирурги не нужны. А нужны, допустим, терапевты – но ему-то не хочется быть терапевтом. К нам вот приезжают учиться из Ирана; хотят быть пластическими хирургами, стоматологами. Им родители оплачивают учебу, а они потом должны отбить вложенное». Он не закончил, но было понятно, что иранских пластических хирургов не заставляют работать терапевтами. И снова продолжил: «Здесь ездит президент, здесь все вылизано. Перед тем, как ему проехать, кагэбэшники весь лес прочесывают, все мосты, ищут взрывные устройства. Проверят участок – ставят постового. Чего он боится? Народа своего боится? Народ же его выбрал. И во все мелочи он влезает. Даже в коровники».
Вокруг была скромная земля: смешанные леса, ухоженные поля, чистые обочины, аккуратные села. Рядом с аэропортом стояли законсервированные самолеты и вертолеты, которые обычно стоят забытыми на окраинах летных полей: «Это у нас как музей. А знаете, что у нас есть танколеты? „World of Tanks“ ребята-белорусы придумали, и „Белавиа“ раскрасила самолеты. Не играете? Нет? Ну и хорошо. Во всем мире миллионы играют. У меня вот, – сделал таксист грустную паузу, – семьдесят тысяч боев». И на прощание, когда мы пожелали ему удачи, сказал: «Я в Москве в молодости жил. Сначала срочную служил, потом работал. Уехал и не жалею. Остался бы – спился бы».
Когда я вышел на Белорусском вокзале из «Аэроэкспресса», то в глаза сразу бросилось, какие неровные и выщербленные в Москве бордюры, как коряво уложена плитка и до чего же много на вокзале и около него мусора: как будто люди не для себя сделали этот город.
Стамбул в сентябре 2013 года
С утра мы ходили по Бейоглу: ели вареные бараньи головы, а потом, в одном из рыбных истикляльских переулков Экин показал, где продают лучшую на его скромный поварской вкус мидие-долму. Я ел ее только холодной, но тут впервые попробовал теплую, хранимую крышкой. Потом мы переправились в Кадыкей и погрузились в него с головой – рыбное серебро, бордовые гроздья сушеных перцев, запахи кокореча и жареной хамсы, пузатые лепешки с оранжевым рассыпным сыром, канонические мезе и кебабы в сердечной «Чийе».
К вечеру мы вернулись на европейский берег. Экин повел нас к знакомому бармену в бар Peyote в паре кварталов от Истикляля. Бармен налил в стопки ракы, разбавил ее водой и накрыл анисовые туманы дольками зеленых яблок. Экин перевернул страницу моего блокнота, где накануне нарисовал мне продуктовую карту Турции, и стал писать рецепт, поясняя вслух разные тонкости. Сначала обжарить лук, потом добавить замоченный рис, жарить еще, добавить молотый душистый горошек, корицу, сахар, соль, перец, потом начинить мидии: «Много риса не клади, клади столько, сколько в ракушке мяса. Залей водой, накрой тарелкой, чтобы они не раскрылись, и вари двадцать минут. А, подожди, ты же, наверное, не знаешь, как их открывать», – и он показал мне, как и куда нужно вставлять между створками нож.
На Истикляле подростки продавали людей-пауков, бросая их в стены. Аккордеонист пел «Катюшу»; духовой оркестр украшал улицу джазом. Нарядный парень месил и тянул свою дондурму. По трамвайным путям шел человек в наушниках, и за его спиной без пользы сигналил трамвай, спускавшийся от Таксима. Наконец вагоновожатый не выдержал, скомкал какую-то бумажку и кинул тому в плечо. На Таксиме мы взяли по мокрому бургеру. Вокруг было полно полицейских. Экин показывал на деревья и рассказывал, что тут творилось весной: «Они хотели все тут вырубить, но мы им не дали».
Он повел нас в гости к своей знакомой, которая жила неподалеку, на одной из улиц, которые спускаются от Таксима к Босфору. Это была подводный фотограф. Она показывала нам сине-голубые снимки глубин, Ваня – свои фотографии корриды и индийских лесов. У нас было с собой виски, у нее нашлась ракы. Мы говорили про фотографию, Стамбул, Россию. Ваня открыл на ее компьютере ютьюб, и мы стали смотреть клипы «Ленинграда».
За полночь мы вышли к Таксиму, и у точки с мокрыми бургерами Экин поймал нам такси. Таксист был высоким худым парнем. Когда мы с Ваней загрузились, то на переднее сиденье подсел еще один высокий худой парень. Водитель сказал, что это его друг, которому по пути. Мне это показалось странным, но я промолчал. Дорога становилась какой-то слишком длинной. Я сказал об этом Ване. Он что-то напевал, подремывая, и сказал, что у меня паранойя. Но он был в Стамбуле в первый раз, а я в третий, и нас везли определенно куда-то не туда. Когда мы стали переезжать через Золотой Рог, я увидел, что Галатский мост светится далеко слева, и спросил, в чем дело. Таксист сказал, что там ремонт, и он поехал другой дорогой. «Ремонт?» – переспросил я. «Ремонт, – кивнул он. – Я знаю дорогу». Машина остановилась на темной улице, и он сказал выходить: «Там дальше все перекопано, вон там Голубая мечеть, а рядом ваш отель». «Ничего там не перекопано», – сказал я. «Все перекопано», – сказал он. Я сказал: «Ладно», – и протянул сто лир. Он взял их, но вместо сдачи показал купюру и сказал, что я дал всего десять. «Я дал сто», – сказал я. «Деньги давайте!» – сказал он, уже не глядя в зеркало, а развернувшись. «Ничего я вам больше не дам», – сказал я. Его приятель сказал, что мы уже такие пьяные, что ничего не соображаем, выскочил из машины, распахнул мою дверь и заорал, чтобы мы проваливали. Я успел записать номер в блокнот. Мы побрели в сторону Султанахмета. Ваня посмеивался, но я был взбешен. Потом обнаружил, что телефона в кармане джинсов тоже больше нет: возможно, выпал в машине.
На следующее утро мы пошли снимать кебабную Maya’s Corner. Ее нам посоветовал в Москве Миша: она принадлежала его знакомому торговцу коврами Алпаслану, у которого тут же была лавка и небольшой отель. Мы разговорились с ним и рассказали по вчерашнее. Алпаслан, грузный человек с очками на веревочке, покачал головой и посоветовал дойти до полицейского участка, где у него знакомый начальник. Он написал на своей визитке «Мелих, директор полиции» и дал ее мне.
Участок был в паре кварталов. Дежурный вызвал Мелиха. Тот выслушал меня сочувственно, попросил показать на карте точное место, где нас высадили. Я показал. Он спросил: «Вы уверены, что здесь? Он не переезжал через перекресток?» Я сказал, что не переезжал. Мелих с тем же сочувственным выражением лица, но уже с некоторым чуть заметным облегчением сказал, что этот перекресток – граница двух полицейских участков. Если бы машина переехала через улицу, то он бы мне помог, но поскольку не переехала, мне нужно обратиться в отделение в Кумкапы. Он показал на карте, где это.
В Кумкапы, в участке, на котором лежали узорные платановые тени, никто из полицейских не говорил на английском. Кто-то показал мне на стул и жестом пригласил подождать. Через некоторое время один из полицейских привел ко мне чернокожего парня в потрепанной одежде. Тот сказал, что его зовут Измаил, он из Танзании, нелегальный иммигрант, ждет выдворения – и что будет моим переводчиком.
Мы втроем прошли в кабинет, где было еще два полицейских. Они разбирали за столом папки с бумагами. Первый полицейский сел за компьютер и стал заполнять форму, расспрашивая меня о подробностях. «Они вас оскорбляли? – перевел Измаил. – Говорили, например, „Fuck you“?» «Вроде нет, – сказал я. – Хотя тон был такой, что как будто говорили». Измаил перевел мои слова на турецкий. Полицейский взялся за клавиатуру, но остановился. «Fuck you, – сказал он самому себе и повторил, слегка изменив интонацию: – Fuck you!» «Fuck you?» – сказал он Измаилу. «Fuck you», – ответил Измаил. «Fuck you!» – сказал ему полицейский. «Fuck you», – сказал он второму полицейскому. «Fuck you!» – сказал полицейский ему в ответ. «Fuck you», – сказал третий полицейский, который сидел напротив второго. «Fuck you!» – ответил ему второй полицейский. «Fuck you!» – сказал третий полицейский второму. «Fuck you! Fuck you. Fuck you. Fuck you! Fuck you», – говорили они друг другу разными голосами и с разными интонациями. «Fuck you!» – вставил снова Измаил. «Fuck you? – сказал ему первый полицейский. – Fuck you!» На шум в комнату заглянул еще один полицейский. Он сказал: «Fuck you all».
Через день я зашел узнать, не нашли ли мой телефон. Измаила в участке не было. Дежурный показал мне на стул, потом привел ко мне хмурого бородатого человека в наручниках, и тот перевел мне на русский то, что сказал полицейский: «Иди домой. Нашли их». – «Кого их?» – «Этих».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?