Текст книги "Чем дальше"
![](/books_files/covers/thumbs_240/chem-dalshe-289429.jpg)
Автор книги: Роман Лошманов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)
***
Мы, как и многие в эти дни, посмотрели фильм Стивена Содерберга «Заражение». Его реализм и убедительность дали нам понимание сути, структуры и масштабов происходящего. Но это еще и фильм о том, как вирусоподобно распространяется информация: яркая иллюстрация идей Ричарда Докинза о мемах, пучках информации, которые обладают способностью к самокопированию в человеческих особях и, как гены, эволюционируют.
То же самое я наблюдаю в реальном времени, когда с утра открываю новости, потом социальные сети, потом снова новости, потом снова хххххххх и телеграм, и уже не могу остановиться, подсаживаясь на постоянное обновление информации. Она поляризована, и ежедневно возобновляемое напряжение между полюсами дезориентирует, генерирует колебания между противоположными друг другу идеями, которые проходят через ускоренный естественный отбор в человеческой популяции.
Карантин поможет, но должен быть строгим, и надо быть готовым к тому, что он продлится до июня, а может, и дольше. – Карантин не поможет, потому что вирус должен инфицировать большинство, чтобы выработался коллективный иммунитет, и он все равно это сделает. – Если отменить карантин, больницы и врачи физически не справятся с ежедневным наплывом зараженных. – Опасность коронавируса преувеличена, смертность в районе одного процента, а на кону экономическая жизнь всего мира. – Посмотрите, какой коллапс в Италии, Испании и США, почитайте, что пишут врачи: смертность превышает норму в десятки раз. – Люди умирают каждый день, а все как будто забыли о других болезнях, как будто нет больше рака, туберкулеза и ВИЧ. – Мы еще не сталкивались с именно такой болезнью, люди умирают тяжело, мучительно и непредсказуемо. – Статистика врет, и это обычная ОРВИ. – Данные доступной статистики труднообъяснимы, мы до сих пор не можем адекватно оценить, что же на самом деле происходит и с чем мы имеем дело.
И каждый день появляются новые футурологические прогнозы. Они востребованы, потому что пытаются объяснить настоящее и его последствия. Но вряд ли реалистичны, потому что неопределенность данных, на основе которых можно делать определенные выводы, с каждым днем только увеличивается.
Я тоже пытаюсь представить себе это общее будущее. В нем будут новые важные идеи, которые будут генерировать новые важные люди. В нем будут не доверять незнакомым продуктам, еда будет все больше стандартизироваться, ее многообразие – сокращаться. Отношения между людьми переживут давление дальнейшей уберизации и дегуманизации. Путешествия в дальние края на долгое время превратятся для многих в воспоминания; многие курорты станут безлюдными и никому не нужными пляжами; и куда денутся все эти произведенные самолеты?
Мир был еще совсем недавно очень маленьким и легкодоступным, теперь реальные пространства и впечатления станут более ценными – но будет еще больше очень доступных виртуальных. Континенты, страны, острова изолируются и займутся своей внутренней жизнью. Бедные станут чуть менее бедными, но ими станет еще больше людей; очень богатые станут еще богаче.
Но может быть, не будут, не переживут, не изолируются, не займутся, не станут?
***
Сначала еще казалось, что когда все закончится – а когда все закончится? – то все отношения, планы, связи, деньги постепенно вернутся к состоянию декабря, января, февраля. Но все прежнее с каждым днем незаметно и заметно, постепенно и внезапно разрушается, прекращается – как во время Первой мировой войны, как во время Второй. Зачем даже думать о том, что все будет так, как было прежде; уже точно так больше не будет. Человеческий мир обнулится, надо все будет начинать сначала, как уже не раз начинали.
Я слежу за картой, где отмечено, из каких домов забирали в больницы людей, у которых потом подтверждали инфицирование коронавирусом. Много дней там были отмечены только небоскребы в квартале от нас, и вот красный кружок появился в соседнем доме. Он стоит как раз напротив «Пятерочки», в которую я хожу.
Всё меняется мгновенно и тяжело, и все плотнее явь идеального шторма – того, что совсем-совсем скоро схлопнет время в одно непрерывное и плотное настоящее, в котором будет совсем не до прошлого, а от будущего возжелается только одно: чтобы оно было. Но, может быть, все будет совсем по-другому.
Торсхавн в июне 2019 года
У Фарерских островов с населением пятьдесят с небольшим тысяч человек есть своя авиакомпания – Atlantic Airways. Туристов на нашем рейсе было не очень много, и Airbus 319 действительно был похож на рейсовый воздушный автобус: пассажиры здоровались со знакомыми пассажирами и бортпроводниками. На карте острова казались прочно оторванными от остального мира и всецело принадлежащими океану, но мы долетели до них от Копенгагена всего за два часа.
Самолет двигался в перламутрово-серых облаках, и казалось, что мы еще высоко, но я услышал, как выдвигаются шасси, в иллюминаторе открылись очень близкие зеленые обрывы, и почти сразу же мы приземлились. Маленький ровный аэропорт был окружен голыми холмами и почти касался быстро бегущего дымчатого неба. Когда мы вышли на летное поле, я понял, что Фареры действительно существуют.
Внутри терминала мы сразу оказались в дьюти-фри. У касс выстроились длинные очереди – люди активно покупали алкоголь: он стоил заметно дешевле, чем в Копенгагене, а снаружи, как я узнал, его можно было купить только в специализированных магазинах по совершенно зверским ценам. Самое заметное место занимали штабеля банок фарерского пива, упакованных в пластик по несколько штук; я купил одну такую – три банки пшеничного со стюардессой Atlantic Airways. Было что-то невероятное в этом самом обычном факте: на Фарерах варят свое пиво.
Но автобус был еще более невероятным – обычный аккуратный синий «Вольво», сделанный в Финляндии и доставленный сюда на корабле (а как еще). Он ехал по очень хорошей дороге и строго по расписанию. Мы сидели на переднем сиденье, и я только и делал, что снимал виды на телефон, потому что все вокруг было совершенно другим, не похожим на то, что я видел прежде. Пустые необработанные долины были очень зелеными; они переходили в зелено-коричневые каменные холмы – то плавные, то крутобокие, хотя и округлые; точнее сказать, местность состояла из холмов, переходящих через долины друг в друга. Потом холмы сближались, дорога прижималась к их каменной сути, потом шла вдоль воды, и открывались уходящие вдаль антагонистичные крутые берега. Мы проезжали через небольшие деревни, которые больше походили на крошечные города. Они состояли из небольших аккуратных одно– и двухцветных домов; многие были вертикально обшиты досками. Иногда автобус подбирал людей на крошечных застекленных остановках. Озеро казалось заливом, а потом плавное однообразие за поворотом раскрывалось – и рядом оказывался настоящий залив с кругами рыбной фермы на поверхности, а дальше серый океан, в котором стояли разноцветные отвесные острова, и цвет их менялся на глазах, потому что облака рассеивались, а за ними было ярко-синее небо и низкое солнце. Иногда было непонятно, вдоль залива мы едем или вдоль пролива. Еще были не очень высокие, но высокие отдельные горы, к которым цеплялись облака, или тянулись массивные длинные стены. Часто посреди зеленой пустоты встречались одинокие и совсем маленькие домики. На траве стояли редкие овцы. С гор и холмов сбегали белые ручьи, а мы переезжали их и видели, что вдоль воды пятнами растут желтые цветы – калужницы, как узнал я потом.
Все это было абсолютно диким, казалось, что по этим грядам и склонам никогда не ходили люди, хотя умом я понимал, все здесь за века населенности исхожено и изучено вдоль и поперек. И тем сильнее поражал контраст между этой первоначальностью и структурированным человеческим обустройством. Сначала мы долго ехали по острову Воару, потом обыденно очутились в тоннеле и целых три с лишним минуты существовали под океаном, а снова поднялись на землю уже на другом острове, Стреймое. Водитель был невозмутим, как его автобус. Наверное, он уже привык к таким восклицающим у него за спиной туристам; к видам за лобовым стеклом-то привык точно. По радио передавали трансляцию футбольного матча, вот ее он слушал очень внимательно. Если что его и волновало, так только то, что в тоннеле сигнал пропал.
***
Торсхавн, Гавань Тора, находится на противоположном берегу Стреймоя. Город оказался разноцветным, малоэтажным, с деревьями и машинами. Автобус остановился рядом с портом, возле киоска Emilia Fast Food. Разгружался паром, гавань была заполнена лодками и яхтами. У воды было какое-то происшествие: стояла пожарная машина и несколько полицейских. Эвакуатор увозил подгоревший павильон из трех киосков в виде крошечных домиков с треугольными крышами. Город, который мы ожидали увидеть не очень населенным, был наполнен людьми и праздником: была пятница, но явно какая-то необычная. Казалось, что в Торсхавн съехались почти все существующие на свете фарерцы. Дети и взрослые гуляли с воздушными шарами. Между аккуратными и четкими домами были натянуты шнуры с разноцветными флажками. На лужайках стояли палатки, где жарили блинчики, бургеры и вафли, а на проезжей части – деревянные столы, за которыми сидели компании подростков. В одной из палаток сидела пожилая женщина в традиционной одежде и продавала желтую, как калужница, пряжу. К палатке были прислонены щит и меч, в траве лежал шлем. Рядом сидела женщина средних лет в зеленом шерстяном платье. Она ела сосиску, которую поджарила на плоской сковороде с длинной витой ручкой – угли тлели на дне широкого плоского котла. Художники рисовали, пели под гитару певцы, люди осматривали выставленные в ряд блистающие длинные машины, которые выпускали до нефтяного кризиса 1973 года, а мы шли через толпы с чемоданами и часто останавливались, чтобы поглазеть. Прямо под красным домом на улице Магнуса Хайнасона, в котором Катя сняла квартиру, установили сцену, на которой диджей в металлической маске настраивал свою аппаратуру.
Ключ мы нашли в маленьком зашифрованном ящичке. За деревянной калиткой обнаружился зеленый дворик. Тем же ключом мы открыли дверь в дом и – поднявшись по узкой деревянной лестнице под самую крышу – дверь в квартиру. Хотелось есть, но не хотелось идти в магазин, а потом готовить: хотелось гулять. Катя предложила вернуться к ларьку у порта. Мы пошли обратно сквозь праздник. «Эмилия» предлагала бургеры, жареную курицу, фиш-н-чипс. Решив, что на островах надо есть рыбу, мы попросили по фиш-н-чипс с горчичным соусом; он стоил 75 крон, то есть 750 рублей.
Ожидая, мы встали за стойку у окна и стали смотреть на мачты. Рядом с нами ждал заказа пожилой мужчина, а мужчина лет сорока и его небольшой сын ели бургеры. Мужчина с бургером прислушался к нашей речи и спросил: «Вы французы?» – «Русские». – «А». – «Ага». – «Приехали посмотреть острова?» – «Нет, по работе». Мы рассказали, что делаем книгу про скандинавское активное отцовство. «У нас это не слишком распространено, – сказал пожилой мужчина. – Общество в основном традиционное, много религиозных семей». А мужчина с бургером сказал: «Наши-то Испании проиграли». Пожилой мужчина спросил: «Правда?» Мужчина с бургером сказал: «Один четыре». – «Ну, слушай, – сказал пожилой мужчина, – не самый плохой результат». Больше они, кажется, не сказали ни слова, пока мы не спросили у них, что происходит в городе. «Культурная ночь, – сказал пожилой мужчина. – Такое бывает у нас раз в году».
Я не ожидал от фиш-н-чипс ничего особенного – предполагал, что будет стандартная непритязательная еда. Но это было очень вкусно: под качественной панировкой оказалась нежная, высшего уровня пикша, а у картошки был объемный земной вкус. Картошки было так много, что доесть мы не смогли и взяли с собой: я решил, что наутро сделаю с ней и с помидорами яичницу. Рядом с нашим домом мы нашли супермаркет FK, который по случаю праздника все еще работал. Цены были выше копенгагенских; полдюжины яиц стоили 25 крон и столько же – 250-граммовая упаковка помидоров черри; еще 19 крон стоила бутылка рапсового масла, а 7 крон – 800-граммовая пачка соли. В холодильниках лежала традиционная местная еда: сушеная треска и вяленая баранина.
Под нашим домом была толпа и гремела музыка; мы до самой поздней белой ночи слышали фарерский хип-хоп и то, как всем весело.
***
За несколько лет до этого я услышал песню фарерской певицы Айвёр Полсдоттир про комнату и подумал тогда: какие они, комнаты на Фарерских островах, где-то там, посреди океана? Из чего они состоят? Что видно из окон? Что такое – комната в доме на северном острове?
И вот я живу в фарерской квартире, снятой через Airbnb.com. В самом центре столицы, в мансарде небольшого трехэтажного дома. Квартира небольшая и простая, но уютная; в ней есть все необходимое для жизни и нет лишнего. Душ с туалетом, небольшая спальня, гостиная, она же вторая спальня, и кухня с электроплитой на две конфорки. Лаконичная скандинавская мебель, в кухонных шкафах – минимальная икеевская посуда. Плита стоит у окна, и я готовлю яичницу с видом на чистые домики – красные, белые, желтые, с зелеными, серыми, белыми крышами. Они стоят тесно, и высота их разная – из-за рельефа, как я догадываюсь. Между домами растут деревья. Из-за того, что здания скрывают горизонт, кажется, что это обычный северноевропейский – норвежский или датский – город с самыми обычными деревьями, а не культурный феномен на краю вышедшего на поверхность подводного субарктического хребта. Но если посмотреть влево, то можно увидеть, как город совсем близко кончается, а за домами стоит лысая каменная гряда.
Яйца, помидоры и соль – датские, рапсовое масло сделано в Польше, но по заказу финского подразделения Coop, с надписями на бутылке на финском и русском. Сначала я разогреваю в сковородке вчерашнюю картошку, потом добавляю нарезанные помидоры и жду, когда они поджарятся, затем заливаю все яйцами и перемешиваю. На кухне нашелся растворимый кофе. Мы завтракаем и видим в окно другую сторону: затихший после праздника город, за островерхими черными и красными домиками – деловые бетонные здания.
***
Мы приехали взять интервью у двух отцов. Один из них ждал нас на дальнем острове Мичинес, куда можно попасть либо на корабле, либо на вертолете, но только если позволяют погодные условия. Для подстраховки (вдруг не попадем) Катя запаслась третьим героем, и после завтрака мы отправились к нему. Герой сказал, что перепутал день и ждал нас завтра. Мы договорились списаться и увидеться потом, но так больше и не увиделись.
До следующей встречи оставалось несколько часов. Рядом был большой торговый центр, мы походили по нему – в нем были все те же игрушки, одежда, обувь, как и во всем остальном мире, и всего было много, но чувствовалось, что выбор ограничен и что все попадающие на острова вещи ценятся больше, чем на континенте.
По дороге домой зашли в супермаркет за продуктами на ужин. Я нашел на кухне пакеты для запекания и хотел купить рыбу. Но свежей или замороженной рыбы в этом магазине в столице островной страны не было: только консервированная или соленая. Вообще выбор продуктов, как и во вчерашнем месте, можно было назвать необходимым и достаточным, без излишеств, и по полкам можно было понять, что острова сильно зависимы от импорта продовольствия, а фарерцев в еде интересует прежде всего ее наличие и добротность, далеко не разнообразие. Но даже здесь нашлись свежие феттучине – датские; я купил их и пакетик сушеного орегано. Рыба нашлась в FK – там был выбор между дикой треской и фермерским лососем, и больше выбора не было; купил треску. В одной из морозилок нашлись исландские бараньи головы (с уточнением на этикетке: «очищенные»); я подержал одну голову в руке, подумал, что это будет слишком радикально для Кати, и положил обратно.
На карте, взятой в информационном центре, я нашел точку недалеко от Торсхавна, которая была обозначена как музей под открытым небом. Туда мы и отправились, занеся продукты домой.
В Торсхавне живет сорок процентов населения Фарер, двадцать тысяч человек. По местным меркам – мегаполис, шумный, пестрый, оживленный; но стоит подняться на один из невысоких холмов, на которых он стоит, и видно, как внезапно и быстро за последними домами начинается нечеловеческая природа. Можно даже не подниматься – часто даже улица в перспективе кончается тем же самым.
Торсхавнский порт полон лодок и яхт. В нем разгружались два больших сухогруза, наполненных контейнерами. У пассажирского причала стоял паром, один из тех, что соединяет между собой острова. В Торсхавн завозят топливо большие танкеры, заходят круизные лайнеры. То есть порт этот довольно большой – но из-за того, что город невысок, рельеф плавен и плоск, совсем рядом напротив находится почти безлюдный остров Нёльсой, который кажется с набережных не островом, а другим берегом залива, и главное, из-за того, что море тихое и спокойное, – гавань кажется заводью, а не частью океана.
В историческом центре сохранились старые дома, такие, какие здесь строили лет двести назад: приземистые, маленькие, но двухэтажные, с крышами, покрытыми зеленым-зеленым дерном – видно, как ценили и ценят здесь тепло и экономят ресурсы. На некоторых из этих зданий, на длинных круглых перекладинах висели связки сушеной трески; мне показалось, что именно здесь они предназначены для туристического глаза. Перед одним из таких домов стоит небольшой памятник двум братьям-поэтам Джюрхусам, которые в нем жили. Это две небольшие статуэтки, старший брат стоит за младшим, за ними – стеклянная стела, на которую они как будто отбрасывают большие прозрачные тени, а сквозь эти силуэты видны стена, окна, крыша их родного жилища. Метафора проста и понятна даже тому, кто не знает фарерского и не сможет прочесть стихи этих людей: их дело больше и важнее того, кем они были в своих конкретных физических телах, оно принадлежит их родине и совершено ради нее. На стеле надпись, дублированная на английском: «Старший был поэтом изгнания и спора, младший – поэтом света, для которого ребенок был королем бытия. Общим для обоих была вера в фарерский язык». Джюрхусы первыми стали писать стихи на фарерском, и для такого маленького народа это очень важные люди: поэзия развивает язык, бережет его и хранит, демонстрирует его скрытые возможности, открывает новые смыслы, вплетается в коллективную память – объединяет, наконец.
В Торсхавне вообще много городских скульптур. Они небольшие, соразмерные тихим улицам с цветными однотонными домами и крошечным площадям, на которых находятся; скрепляют место, объясняют его и наполняют значениями. Когда мы вышли на дорогу, которая ведет из Торсхавна вдоль моря, то встретили на берегу странную скульптуру. На гранитном кубе стоял наискосок другой гранитный куб, к которому сбоку, то есть перпендикулярно, была прикреплена статуя сидящей обнаженной девушки – она положила голову на колени, сжатые руками, и смотрела на пролив. Рядом стоял еще один куб, на котором та же девушка и в той же позе сидела как обычно, то есть сверху. Наверняка у этого произведения был заложенный художником и не разгаданный мною смысл – но возможно, смысл был в том, что он должен возникать в каждом новом зрителе, который видит эти кубы и бронзовых девушек, противопоставленных проливу и соседнему острову, зеленой траве и желтым калужницам, монотонному небу. Противопоставленных – но вписанных в пейзаж непротиворечиво.
Мы шли по дороге вдоль моря, и было непонятно, кончился город или еще нет. Слева оставались улицы, но потом вместо улиц по обеим сторонам дороги были отдельно стоящие посреди травы и камней дома, которые тоже были городскими, но без города. Как будто дом – современный, со всеми необходимыми удобствами – был здесь отдельной минимальной городской единицей, которую можно поставить где угодно, связать его с остальными домами дорогами и другими коммуникациями и так создать городскую среду в разделенном пустошами пространстве. По траве гуляли мохнатые овцы, возлежали ягнята, между ними переваливались гуси; в небольших загончиках стояли курицы и петухи. Один баран с завитыми рогами подошел к сетчатой изгороди, я познакомился с ним и потрогал его: он обнюхал мою протянутую руку.
Дорога свернула налево, а мы спустились в каменистую долину, где бежала к океану через голыши и маленькие водопады крошечная речка. Перешли через нее, поднялись на гряду – было видно, как кончается остров напротив, а внизу по зеленому тянулась к океанскому обрыву ломаная желтая линия калужниц, обозначая русло ручья. Музей оказался небольшой фермой: издалека она почти сливалась с пейзажем из-за того, что ее строения были обшиты коричневыми досками или сделаны из таких же, как повсюду, камней, а крыши покрыты таким же, как вокруг, дерном. Никого не было, и было непонятно, работает музей или нет; но нам и не хотелось никуда заходить. На этих ветреных и неприютных островах в таких приземистых домах – простых, лаконичных, без украшений – люди жили веками и строили их крепко, потому что знали, что они и их дети, и дети детей, внуков и правнуков останутся здесь навсегда.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?