Читать книгу "Янмэйская охота"

– Мне говорили, что для хорошего удара нужно разозлиться. А вы почти разозлили меня.

– В-ваша светлость, верьте, я н-ничего не скрываю! Все написал в отчете, б-больше нет ничего!

– Стало быть, – с грозною паузой спросил Эрвин, – не стоит рассчитывать на вашу искренность?

Что-то сложилось не так. Либо Эрвин был недостаточно страшен, либо Итан – не так уж пуглив. Агент побледнел, но не сдался:

– М-мне нечего прибавить, милорд. В-все уже сказано.

Тогда альтесса тихонько мурлыкнула:

– Рубани его, дорогой.

Эрвин округлил глаза.

– Ах, не делай лицо! Тебе же хочется. Возьми и рубани эту сволочь! Врет самому герцогу – каков подлец!

Эрвин убрал меч в ножны.

– Капитан Лид!..

Воин появился в дверях, и герцог приказал:

– Заберите этого сударя.

– Куда, милорд? – В глазах кайра хищный интерес.

– На пытки, на пытки! – Подсказала альтесса.

– В каменный мешок. Пускай осмыслит свои показания.

– Поллумеррра, – проворковала альтесса совсем уж по-кошачьи.

– Позвольте мне применить методы.

– Нет! Просто в темницу. Без прогулок, на хлеб и воду.

– Полууумерааа…

– Так точно, милорд.

Кайр развернул Итана и вытолкал прочь. Агент не сказал ни слова – ни возмущения, ни мольбы.

Альтесса качала головой, саркастично ухмыляясь.

– Ты слишком человечен, любимый. Кукловод сожрет тебя.

Он прошипел со злостью:

– Я Ориджин.

– Ты добряк. Смотри.

Альтесса поставила на стол свечу.

Прежде, чем ее пальцы выпустили воск, Глас Зимы покинул ножны, взметнулся к потолку, со свистом ринулся вниз…

Свеча отлетела и шлепнулась на пол – целехонькая.

* * *

Миновал март, начался апрель.

Эрвин не бросал тренировок, хотя результаты удручали. Желая раззлобить его, как злобят при выучке сторожевых псов, альтесса нашептывала: «Мой малыш, Кукловод тебя скушает!» Эрвин силился доказать ей и Роберту, и себе. Все больше вкладывал старания, все яростней кромсал воздух, кусал губы, скрипел зубами – но нет. Нет, и все.

Даже Роберт, при всем флегматизме, отметил:

– Кузен, с тобою что-то не то творится.

– Что не то?! – Взвился Эрвин.

– Ты… как бы сказать… слишком герцог. Раздражаешься, что нужно взять меч и рубить, а он, меч, еще и не слушается. Привык ты, что все по одному приказу: решил, сказал – сделалось. Забудь себя герцогом, представь простым кайром. Представь, что меч – твоя повседневная работа. Не злись на него. Вот плотник же на молоток не злится. Берет себе и забивает гвозди – так и ты…

– Но не о гвоздях речь – о людях!

– Иначе думай. Твое дело – расчищать дорогу. Враг встал на пути. Если б не встал – не был бы врагом. Но коль он закрывает путь, то из человека превращается в преграду. Вот и убери ее.

– Как снег лопатой?

– Ага.

– Но люди – не снег!

– Бывает…

Помимо тренировок, все остальное у Эрвина складывалось на диво удачно.

Отцовская хворь ослабла. Пускай не ушла совсем, но и облегчение было счастьем.

Трофеем Эрвину достался говорящий Предмет – уже второй. Хоть не заговорил, но ожил в его руках, наведя на любопытнейшие мысли.

Принц Гектор Шиммерийский предложил Эрвину купить пятнадцать тысяч искровых очей. С помощью ссуды, обещанной герцогом Фарвеем, возникла возможность принять предложение. Эрвин стал мечтать о том, как создаст личную отборную гвардию, вроде иксов Деймона, но вооруженную искрой. Если убедить кайров дополнить мастерство меча силою искры, то во всем свете не сыщется подобной им армии. Само существование столь могучего войска гарантирует крепкий мир в Империи Полари.

Приарх Галлард Альмера объявил помолвку с Лаурой Фарвей. Леди Аланис пришла в бешенство, Эрвину стоило трудов умерить ее гнев… Сам же он видел в этом событии лучи света. Да, в случае войны Аланис с Галлардом, Надежда встанет на сторону последнего… но это и хорошо. Резня в центре Империи никогда не прельщала Эрвина – а теперь она исключена, ведь Аланис не рискнет пойти против двух герцогств. Зато брак с юною девицей сделал гранитного приарха уязвимым. Эрвин еще не знал, как подступится к нему: через Лауру ли, через будущих ее детей, через родичей – но чувствовал, что сможет подчинить Галларда без помощи мечей. Теперь – сможет.

Владычица Мими совершила самоубийственную глупость, подавшись на переговоры со Степным Огнем. То был дурацкий поступок, но по-своему прекрасный, из тех геройских полубезумств, какими грешил порою и сам Эрвин. Впервые Мими вызвала его восхищение. Не снисходительное, в духе: «Умное дитя», – а по-честному, от души.

И главное. Абсолютно главное. У восставших крестьян – Подснежников Салема – нашлось искровое оружие! Стратегический план Эрвина, главный его расчет оказался верен! Кукловод вывел на поле неожиданную силу, чтобы заманить Эрвина в ловушку, – и так попал в ловушку сам! Эрвин буквально видел фишки на игровом поле. Вот движется громоздкая серповая стратема Кукловода, вот выходят против нее северные мечи. Вот в самый разгар сражения бьет им во фланг главный отряд Кукловода – Пауль с бригадой. А вот сам этот отряд влетает в капкан и гибнет, а искра – Пауль – достается Эрвину! Разгром, после которого нет смысла продолжать партию! Кукловод сдастся на милость победителя или сбежит на Фольтийские острова, откуда рано или поздно его вернут имперскому суду…

Тем вечером Эрвин все рассказал сестре. Затем по душам поговорил с Минервой.

А позже, нетрезвый и полный азарта, никак не мог уснуть. Расхаживал по спальне, пил ордж, красками фантазий рисовал свою скорую победу.

– Иди ко мне!

Альтесса возникла прямо в постели. Улеглась на живот, поболтала в воздухе босыми пятками.

– Милый, сядь рядышком, поговори со мной.

– Как я могу сидеть, когда душа парит на крыльях восторга?!

– Так подлети ближе, сокол ясный, и раздели восторг с любимой!

Он встрепал ей волосы и поцеловал в шею.

– Кстати, о любимых, – мурлыкнула альтесса, – что это было?

– Поцелуй нежности и затаенной страсти!

– Нет, чуть раньше… Примерно час назад. Ты, кажется, флиртовал с Мими?

– И мне кажется нечто подобное.

– Если невинное заигрывание считать за дюжину копейщиков, то ты бросил в атаку рыцарский батальон. Любопытно, что бы ты делал, если б защита владычицы не выдержала?

Вместо ответа Эрвин сжал ягодицу альтессы.

– И тебе ее совсем не жаль?

– Конечно, жаль, в том и дело! Она – императрица и моя кукла! Кто посмеет заигрывать с нею? Бедняжка навек лишена радостей не только любви, но даже флирта!

– И ты… угостил ее конфеткой?

– Она заслужила сладость. Так ловко разыграла шаванов, так старательно ненавидит меня, так бережно хранит пыльную верность трупу Адриана! Разве она не прелестна?

Альтесса мягко оттолкнула руку Эрвина.

– А часом раньше ты поцеловал сестру.

– То было невинно…

– С языком.

– И быстро…

– Я считала Праматерей и дошла до Елены.

– Всего-то!

– До Елены на третьем круге!

– Да пойми же ты: сегодня особый день! Бывают дни, когда каждая девушка – принцесса, каждая монета – золотая, каждая стрела – в цель. Сегодня – такой! Уж прости, мне очень стыдно, но я счастлив! Иона заразилась счастьем от меня, Мими – тоже. Кому это повредило?!

Альтесса села, подобрав ноги и запахнув халат.

– Тебе.

Он хлопнул ресницами.

– Как?

– Иона состряпает алхимическую смесь из любви к тебе и к мужу. Пускай, это ее дело. Мими променяет мечты о гниющем Адриане на твою теплую постель. И хорошо. Беда в том, что ты рановато обрадовался.

– Да, Кукловод еще не пойман, но…

– Но я не о нем. Ты сказал сестре, что бросишь в атаку Нортвудов, а крестьяне отобьют искрой. Как думаешь, во сколько жизней это обойдется?

– Не много. Медведи наткнутся на искру и откатятся…

– Когда один скачет в атаку с обнаженным мечом, а другой лупит в него искрой – один из двух умирает, правда? Твое «наткнутся, откатятся» – это сколько трупов? Сотня? Тысяча?

– Но…

– Помнишь день, когда я ни разу не подшутила над тобой? Ты убил двадцать пять пленников, мы вместе запивали горе. Ты был в таком сумраке, будто погибли друзья. Двадцать пять незнакомцев!

Эрвин сел, помолчал… погас.

– Это необходимые жертвы. Кукловод погубит много больше, если я его не остановлю.

– Не сделаешь омлет, не разбив яиц? Аланис говорила это. Ты ответил, что не любишь яйца.

– Крестьяне сами виноваты. Они, тьма сожри, подняли мятеж! Сами выбрали свою судьбу!

– Но ты не за это их караешь. Знаешь же: пусть не по закону, но по совести они правы. Ты бы всех простил, если б не партия против Кукловода.

Эрвин озлился.

– Тьма сожри, чего ты хочешь? Я, значит, слишком бездушен?! Сама же так хотела! Учила: сметай людей лопатой, как снег! Вот тебе желанная степень бездушия. По моему приказу медведи пойдут бить крестьян – и меня это волнует меньше, чем круглые ляжки Минервы.

– Немного иначе, – альтесса покачала головой, отбросив темные локоны с глаз. Ее взгляд был неприятно острым. – Ты думаешь про ляжки Минервы и про язык сестры в твоем рту, лишь бы не думать о мертвых серпах. Ты зажег свой «факел счастья», чтобы ослепить себя. Сладкий самообман, затмение эйфорией. В Дойле ты не лгал ни себе, ни мне.

– Я просто научился быть злым.

– Докажи.

Альтесса подала ему Глас Зимы.

Эрвин поставил свечу, а сверху – пробку от бутылки орджа. Обнажил меч. Движения обрели хищную плавность. Глас Зимы покорно слился с рукою, рассек воздух парою пробных взмахов, наполнился силой, поднялся для атаки.

Эрвин прицелился в пробку взглядом и процедил: «Умри!», – и хлестнул стальным кнутом.

Раздался треск, когда клинок врубился в столешницу. Он не задел ни пробку, ни даже свечку.

Опустошенный промахом, Эрвин бессильно опустился на ковер. Альтесса легла рядом, прильнула к его плечу.

– Любимый… Где-то бродит шут Менсон, непонятно зачем убивший владыку. Итан до сих пор молчит о чем-то. Знахарка что-то нашептала на ухо Аланис. Кукловод очень умен и может избежать твоей ловушки, и жертвы крестьян окажутся напрасны… Я – Тревога. Я не дам тебе забыть о таких вещах. И разлюблю тебя, если начнешь мне лгать.

* * *

План рухнул не из-за хитрости Кукловода.

Владычица Мими, не учтенная Эрвином в расчетах, примчалась на Святое Поле, с малым эскортом пронеслась сквозь порядки войск, вступила в переговоры с Подснежниками – и достигла соглашения. Битва не состоялась: невозможно было бросить армию на крестьян, только что прощенных императрицей! Кайры не вступили в бой, тыловой штаб не остался беззащитною приманкой, разведчики Кукловода не увидели возможности для атаки – и Пауль ушел от капкана. Эрвин послал во все стороны конные разъезды, надеясь найти хоть след бригады. Тщетно. Какие следы там, где прошло двадцатитысячное войско!..

Вассалы Эрвина осудили поступок Мими и не преминули поделиться негодованием. По законам Севера крестьянин заслуживает сурового наказания даже за непочтение к воину. Можно считать удачей, если мужик нахамил кайру и отделался десятком плетей. Что же говорить о мужиках, которые подняли мятеж, несколько раз вступали в бой с рыцарями, а затем расстреляли послов на переговорах?! Кайры всерьез готовились учинить расправу, отчасти сдерживаясь лишь брезгливостью: неприятно пачкать мечи холопской кровью. Идеальною казалась эрвинова задумка: растоптать мужиков силами нортвудцев, а кайров оставить в резерве, для страховки. Но Минерва своею выходкой испортила все! Мужики отбылись парой козлов отпущения. Стыдно сказать: из ста тысяч мятежников перед судом встанут двое, да и те умрут не на глазах остальной своры! Бунтари разойдутся по домам, уверенные в своей правоте! Вдобавок, Минерва проявила своеволие: поступила так, будто она и впрямь управляет Империей, не нуждаясь в одобрении герцога Ориджина.

Все это вассалы Эрвина высказали не раз и не два. Одни держались в рамках вежливости: «Поведение Минервы неприемлемо, она слишком много мнит о себе и нарушает субординацию. Милорд, необходимо взять ее под контроль». Другие – близкие соратники Эрвина – не стеснялись в выражениях: «Ваша кукла обнаглела! Попробует снова – скинем ее, посадим другую! Нам это в два счета». Но возмущенные вассалы в большинстве своем даже не знали главной вины Минервы. Лишь пара ближайших помощников знала план охоты на Кукловода – только они и поняли, как глупо Мими сорвала то, на что Эрвин положил полгода усилий!

Эрвин кипел от бешенства, разочарования и досады. Сколько расчетов сорвано, сколько трудов впустую! Подобное было год назад, когда отец услал его в Запределье. Но отец был герцог, сюзерен, он хоть имел право. А Мими!..

Я ей покажу! – думал Эрвин с обидою, едва ли не детской. Она еще пожалеет! Обложу своими людьми, чтоб каждый ее шаг был под контролем. Чтобы ни выпить, ни чихнуть не могла без моего ведома! Чтобы спать не легла, пока я не позволю!

Или лучше: оборву все нитки власти, сделаю, чтобы ни одно ее слово не исполнялось. Всех при дворе так запугаю, что ни одна собачонка не рискнет исполнить приказ Минервы!

Или так: надавлю на прохвоста Конто и закрою все ее счета. Прикажу Роберту: ни агатки Минерве! Пускай хоть клянчит, хоть побирается – своих средств у нее не будет. Ни одну собачку она не наймет, если я не позволю!

А посмеет еще раз – хоть одну дерзость, хоть слово! – заменю ее. Уж я умею менять императоров. Первый раз было трудно, второй пойдет, как по маслу. Кем заменю? Безумным цареубийцей Менсоном? Хмурой старухой из Дарквотера?.. Да какая разница! Заменю просто в назидание! Чтобы каждый понимал, кто на самом деле правит Империей.

– Милый, позволь предложить другой метод наказания, – альтесса вмешалась в его диалоги с самим собою. – Положи Мими себе на колено, задери ей подол и хорошенько отшлепай.

– Что, прости?

– Помнится, тебя интересовали ее ляжки. Вот и совмести кару с удовольствием.

– Ты могла заметить, что мне не до шуток.

– А я и не шучу. Кончай с нею враждовать. Сделай Мими своей союзницей. Или просто своей.

– Ты свихнулась!

– А ты ослеп, если не видишь. Минерва – настоящая Янмэй, идеальный инструмент власти. Такие, как она, построили Империю.

– Всего лишь нахальная пигалица!

– Она на троне три месяца. За это время ввела бумажные деньги, усмирила степняков и разобралась с крестьянским бунтом. Используя лишь те крохи власти, какие ты ей оставил! Дай ей больше сил и времени, сделай союзницей – и она свернет для тебя горы.

– Эта дрянь ударила мне в спину! Испортила план, ради которого…

– Она не знала твоего плана! Ты же не доверился ей! Зато спасла крестьян, которых и ты хотел спасти. И тебе не пришлось самому прощать бунтарей, нарушая хваленый северный закон. Она избавила тебя от обвинений в мягкотелости.

– Все, чего она хотела, – унизить и высмеять меня.

– Милый, ты – не центр вселенской спирали. Она хотела погасить бунт и восстановить справедливость. Она виновна лишь в том, что слишком хорошо играет роль императрицы.

– Ты бредишь! Поди прочь!

Альтесса была очень хитра. Она провоцировала Эрвина выплескивать злость, и чем больше он плескал, тем меньше оставалось. Запасы гнева истощались, Эрвин начинал слышать ее аргументы.

– Возможно, Мими поступила правильно…

– Не возможно, а точно, милый. Ты поступил бы так же, окажись на ее месте.

– …однако она не смела действовать в обход меня!

– Но ты всегда действуешь в обход ее! Ты сам установил сию добрую традицию.

– Она возомнила о себе! Это я сверг тирана, разбил искровиков, захватил столицу. Это я усадил ее на престол!

– А мне думалось, она – наследница по закону.

– Минерва должна подчиняться мне!

– Потому, что ты старше и умнее? Или потому, что тебя слушаются злые дядьки с мечами?.. Она – не твой вассал и не давала клятвы верности.

– Мими обязана мне по меньшей мере свободой. Долг чести велит ей повиноваться!

– Правда? Вот уж новинка в кодексе чести!

– Она – неопытное дитя! Должна быть послушной хотя бы поэтому.

– Верно, детям нужна покорность. А еще собакам и овцам… Скажи, ты хочешь видеть на троне Империи собаку или овцу?

Марш до столицы длился два дня. Эрвин имел много времени на общение с альтессой. Каждый возглас негодования он повторил не раз и не десять, и под конец начал казаться себе обидчивым идиотом. Слова альтессы, напротив, обретали все больше смысла.

– Мими помешала тебе убить Кукловода. Но ты еще найдешь способ поймать его, а сейчас вспомни, что говорил отец. «Обрести достойного союзника ценнее, чем убить врага. Врагов много, союзников мало. Достойных людей вообще мало на свете». Помирись с нею. Тебе верят агатовцы, ей – янмэйцы. Ее любят крестьяне и чиновники, тебя – солдаты и дворяне. Ты – мастер политики, она станет мастером финансов. Вместе вы сможете править миром!

– К чему это ты клонишь, не могу понять?

– Экий недогадливый. Женись на ней, милый!

– На Мими?

– А на ком? На леди Нексии, которую забыл? На Аланис, что шепталась с вражеским агентом? На собственной сестре?

– Но Мими…

– Что – Мими? Она умна, ты это любишь. Наделена чувством юмора. Играет в стратемы – по слухам, недурно. Смела. Способна на красивое безумство. Боги, да чем она плоха? Даже задница ее тебе по вкусу!

– Она влюблена в труп.

– Это пройдет со временем.

– Я не люблю ее.

– Мне кажется, это тоже пройдет.

– Я поклялся не жениться на ней.

– Ты поклялся не делать этого насильно. Что может быть проще – добейся, чтобы она сама захотела!

– Я не знаю…

– Ты знаешь. Вы вдвоем обретете власть, какая и не снилась твоим предкам. Твой сын родится императором. Герцог Ориджин – император Полари! В своих мечтах о славе ты мог вообразить что-нибудь более великое?

Эрвин ответил после паузы:

– Победа над Хозяином Перстов.

– Мими и с этим поможет тебе.

Полагая за собою полную победу в споре, альтесса довольно улыбнулась, поцеловала Эрвина и растворилась в воздухе.

Он сказал, уже неслышимый ею:

– Мими испортила мне охоту.

Эрвин въезжал во дворец, почти уже успокоенный. Почти до дна исчерпавший злость, почти готовый восхититься поступком Минервы.

Однако во дворце что-то переменилось. Неуловимое, едва заметное, но Эрвин почувствовал сразу. Чиновники и слуги смотрели на него иначе. Не то, чтобы дерзко, и не так, чтобы совсем без страха, – но с какою-то новой уверенностью. Глазами собак. Мелких беззлобных шавок… но уже не кроликов.

– Крикните: «Слава Агате!» – Попросил Эрвин кайра Сорок Два.

– Слава Агате!

Двор отозвался:

– Слава Агате! Слава!..

Немножечко – ползвука – не хватило.

– Теперь: «Слава Янмэй!»

– Слава Янмэй!

Тогда грохнуло…

В кабинете Эрвина стоял цветок. Подснежник.

– Подарок императрицы, – доложил слуга.

Подснежники отцвели недели две назад. Где Мими взяла этот – загадка.

Эрвин снял ленту, которою был обвязан цветок. На ней аккуратным девичьим почерком значилось:

«Свое место в мире прими с достоинством. Вы – не владыка, милорд. Смиритесь».

Эрвин замер на пару вдохов. Положил на стол ленточку.

Тихо произнес:

– Лейла Тальмир. Капитан Шаттэрхенд. Банкир Конто. Министр путей. Кто еще?..

Верный кайр Сорок Два подобрался, услышав тон герцога.

– Прихвостни Минервы? Еще наставники: Альберт Виаль, Франк Морлин-Мэй.

– Всех сюда.

– Так точно, милорд.

– Передайте капитану Лиду: пусть вытрясет из Итана все. Любым способом.

– Да, милорд.

Эрвин кивнул, Сорок Два убежал, не теряя ни секунды.

– Любимый, не стоит…

Эрвин зло оттолкнул альтессу. От обиды она замерцала, став полупрозрачной. Сквозь силуэт ее тела показался одинокий цветок на столе.

Глас Зимы вылетел из ножен. Вспорхнул к потолку – и вспышкой вниз, наискось. Воздух прянул холодною рваной волной. Эрвин отступил, клинок взлетел перед грудью в защитную позицию.

Отсеченный цветок один миг висел над стеблем, затем упал на стол.

Янмэйская охота

Моя благодарность адвокату Владу Каланжову

за правовые консультации по делу

весьма важного для сюжета подзащитного

Том 1

Монета – 1

Октябрь – декабрь 1774 г. от Сошествия

Мелисон (королевство Шиммери)

Если покинуть Лаэм, столицу шиммерийских королей, через северные ворота и двинуться в сторону Пентаго, то под колесами расстелется Белый Тракт – лучшая дорога на Юге, а может, и во всей Империи. Он вымощен шестиугольными плитами песчаника, так плотно подогнанными, что ни одна травинка не пробивается в стыки. Белый Тракт пересекает горы с тем изящным искусством, с каким опытный мужчина завоевывает сердце барышни: огибает слишком острые неровности рельефа, избегает крутых подъемов и резких провалов, идет наверх столь плавно, что впору и вовсе не заметить. Спустя полдня езды остановишься на обочине, спрыгнешь с телеги размять кости – и ахнешь: Лаэм уже остался далеко внизу, и ты глядишь на него с высоты птичьего полета.

К закату второго дня пути в фургоне (либо к концу первого, если верхом) можно достигнуть Малого Перевала. Лошаденки подустанут к тому часу, а время будет самым подходящим для ужина, холодного чая и мягкой постели, потому вполне разумным покажется сделать остановку на ночлег. К услугам тех путников, кто внемлет голосу разума, здесь, на Малом Перевале имеется целая дюжина гостиниц и трактиров разного пошиба, а также конюшня, винный погреб, шляпная, мастерская сапожника и уютный бордельчик «Венок незабудок». Утолив все возможные желания, ты сладко уснешь, а с рассветом продолжишь путь. И не найдется у тебя мотива, чтобы спустя милю свернуть с Белого Тракта на запад по узкой дорожке. Вряд ли ты ее и заметишь – так она завалена осколками камней и до того заросла острой жесткой травой, что впору принять за обычный разлом между скал. А если даже заметишь, то какой резон будет тебе – сытому, свежему и целеустремленному – сворачивать с Белого Тракта? И ты продолжишь путь, не узнав того, что двумя милями западнее в укромной долине лежит Мелисон – пригожий городок виноделов.

Люди, живущие там, говорят со смешным горским акцентом, не носят шляп, шевелят губами, когда приходится сложить в уме числа, и никогда никуда не спешат. Лаэмцы считают мелисонцев тугодумами и в голос смеются над ними, если встретят на базаре. По этой причине мелисонцы не любят ни лаэмцев, ни базары. До недавнего времени Мелисоном владел славный барон Монат-Эрлин. Но все три года правления владыки Адриана осень в Шиммери выпадала исключительно солнечной, и виноград набирался излишней сладости. Славный Монат-Эрлин, который терпеть не мог полных женщин и сладких вин, лишился любви к своему владению и выставил его на продажу. Городок Мелисон с прилегающими виноградниками приобрел славный граф Огюст-Римар, Третий из Пяти. Граф совершил покупку только ради дохода, а не для жизни в этакой глуши, и потому отказался купить вместе с городом старое поместье Монат-Эрлинов. Барон продал поместье отдельно, само по себе. Оно было не ахти каким товаром: большой дом в захолустье, подобно слишком ревнивой любовнице, приносит мало удовольствия и много мороки. Потому барон Монат-Эрлин отдал его за скромных четыреста эфесов анонимному покупателю. Рьяный лаэмский делец, бывший посредником при продаже, так измучил барона торгами, что Монат-Эрлин почел за счастье быстро и без вопросов подписать купчую. Строка для имени покупателя осталась пустой, посредник позже сам заполнил ее, выведя: «Славный Хорам Паулина Роберта». Осенью года Северной Вспышки новый владелец въехал в поместье Монат-Эрлинов.

Поначалу к купцу Хораму со свитой в Мелисоне отнеслись настороженно. Чего еще было ждать от жителей маленького городка в укромной долине? Женщины сторонились чужаков, дети глазели издали и чуть что убегали, мужчины говорили с такою обстоятельной вежливостью, за которой ничего внятного нельзя было расслышать. Если чужаки показывались на мелисонском базаре, местные назначали умеренную цену, чтобы не дать повода для спора. Если чужаки заходили в кабачок, завсегдатаи как по команде прекращали сплетничать и принимались обсуждать погоду. Словом, никакой дружбы между обитателями Мелисона и свитой славного Хорама не предвиделось, как, впрочем, и вражды. Однако любопытное обстоятельство переменило ход событий.

Вышло так, что Хорам переезжал в Мелисон не за раз, а в несколько заходов. Первым днем он прибыл всего на двух телегах: в одной помещался сам Хорам, его спутники и три сундука, а в другой – бесформенная куча тряпья да еще громадная плетеная корзина. Ясно было, что для жизни на новом месте этого багажа не хватит. Что такое три сундука на четверых человек? А тряпье это – только на простыни порезать, а корзина – вообще непонятно кому нужна, слишком уж большая. И верно: один из людей Хорама тут же уехал назад в Лаэм, а спустя неделю вернулся на двух телегах с новой поклажей. Но груз этот оказался вовсе не тем, что требуется для жизни. Дюжина сувоев шелка, четыре бухты веревок, непонятный станок с колесом, сосуды с краской – зачем все это, спрашивается? Может, Хорам хочет открыть швейный или красильный цех? Тогда ему нужно испросить разрешения у мелисонских старейшин, иначе совсем никуда не годится! Мастер Корнелий, носящий шарф бургомистра Мелисона, так встревожился от внезапной угрозы своему авторитету, что два дня собирался с духом и на третий сказал Хораму:

– Славный, если волею богов вы желаете поговорить о швейном деле, то я не имею ничего против того, чтобы обсудить это с вами.

Хорам ответил в том духе, что швейного дела он не знает и беседовать о нем не может. Мастер Корнелий ушел, глубоко оскорбленный, и два часа обсуждал с трактирщиком, как хорошо было раньше, при старом бароне.

А помощник Хорама опять уехал в Лаэм, и вернулся через неделю с новым странным грузом. Теперь в телеге помещались три связки книг, саквояжик с писчими принадлежностями, несколько заколоченных ящиков и ученого вида старичок. Добрые жители Мелисона терялись в догадках: как это может пригодиться для швейного цеха? В книгах что – выкройки? А в ящиках? А старичок зачем? Скверным портным он будет, при его-то зрении! Бургомистр Корнелий снова счел нужным побеседовать с Хорамом, зайдя на сей раз с другого конца:

– Коли человек делает что-нибудь, то ему надо гордиться своим делом, а не держать его в постыдной тайне. Это так я думаю, а если вам угодно не согласиться, то вы можете сказать, как оно по-вашему.

Хорам согласился, но Корнелий не сумел понять, с чем именно. Ушел растерянный и всерьез задумался написать барону Монат-Эрлину, чтобы тот выкупил поместье обратно.

– Клянусь Софьей и Еленой, я непременно напишу, если Хорам продолжит в том же духе! – сказал Корнелий трактирщику.

А хорамов прихвостень снова укатил в Лаэм. Жители тихого Мелисона с дрожью ждали его возвращения. Что творил Хорам в своем поместье – оставалось загадкой. Ничего похожего на швейный цех там не возникло, и от этого становилось еще тревожнее. Мало того, что лаэмские зазнайки задирают носы у себя в Лаэме, так теперь они явились в Мелисон творить здесь свои делишки! Как можно терпеть такое?! Четверо самых видных городских дам выставили ультиматум бургомистру Корнелию: он обязан что-нибудь предпринять! Если в ближайшее время Корнелий не совладает с Хорамом, то винить ему придется только себя.

Когда прибыл очередной груз для славного Хорама, Корнелий пошел на решительные меры: велел констеблю остановить телеги и тщательным образом обыскать. Констебль смешался: никогда прежде ему не доводилось кого-либо обыскивать, поскольку горожане ничего не скрывали. Но, движимый чувством долга, он набрался смелости и сдернул мешковину с груза.

– Что я вижу?! – вскричал он от возмущения. – Вы везете вино в город виноделов! Противу всех правил, законов и воли богов! Вопиющее кощунство!

Констебль ожег огненным взглядом хорамова слугу.

– Вас может оправдать лишь одно: если это вино – плохого качества и не ровня нашему.

Он потянул пробку, чтобы удостовериться, но помощник Хорама сдержал его руку:

– О слабый рассудком защитник закона, если ты опробуешь эту жидкость, то злодейство и произвол расцветут буйным цветом на улицах Мелисона, ибо это не вино, а кислота.

– Кислота?!

– И весьма едкая, именно потому на сосудах изображены недвусмысленные черепа, которые ты почему-то обогнул своим взглядом.

– Нарушение! – возопил констебль. – Ради покоя горожан, я должен арестовать груз!

– Если ты служитель закона, то должен исполнять его волю. А воля закона такова, чтобы ты делал то, что в законе написано. Вот и скажи мне, где написано, что в Мелисон нельзя ввозить кислоту?

– Эээ…

Констебль призадумался. Насколько он знал, ни в одном кодексе, действительно, не содержалось запрета на кислоту, ибо никто прежде не пытался ввозить в город этакую дрянь. Как же поступить, если совесть требует одного, а закон – иного? Пока констебль обмозговывал вопрос, помощник Хорама приказал извозчику, тот хлестнул лошадей и укатил.

Это уже было слишком! Это было до такой степени слишком, что бедный бургомистр Корнелий утратил сон. Он видел лишь два объяснения событиям: либо лаэмцы хотят отравить виноградники Мелисона, либо прислали кислоту сюда затем, чтобы избавиться от нее, вроде как выбросили. В любом случае налицо грубые оскорбительные происки, и как бороться с ними – Корнелий не знал. Барон Монат-Эрлин продал городок и больше здесь не властен. Новый хозяин, граф Огюст-Римар, ни разу не показался в Мелисоне, а бургомистру воспитание не позволяло слать письма незнакомому человеку. Жаловаться шерифу Лаэма на лаэмцев – безнадежная затея. Своими силами выдворить Хорама из города? Но как выдворишь, если он купил поместье? Всякий знает: город – это одно, а поместье – другое.

В отчаянье Корнелий пошел за советом к священнику. Добродушный отец Элизий жил согласно одному принципу: боги благостны, мир устроен справедливо, потому жди – и все само образуется. Так обычно и говорил, когда у него просили совета. Выслушав рассказ бургомистра, отец Элизий спросил:

– Ты знаешь свое место в мире?

– Конечно, – ответил бургомистр, подергав конец шарфа.

– Усердно трудишься?

– Еще как.

– Получаешь удовольствие от своих или чужих страданий?

– Да какое удовольствие! Извелся уже с этим приезжим шельмецом!

– Развиваешь свое тело и разум?..

Так отец Элизий прошелся по всем двенадцати главным заповедям. Получив благочестивые ответы, он сказал:

– Вот видишь, мастер Корнелий: ты – хороший человек, живешь порядочно, следуешь писанию. А значит, боги о тебе позаботятся, и все наладится со временем.

Это успокоило бургомистра, он вернулся домой и сладко уснул, а наутро узнал, что все уже начало налаживаться.

Извозчик, что доставлял Хораму странные грузы, на обратном пути завернул в трактир выпить. Он и раньше туда захаживал, но прежде трактирщик избегал с ним говорить, ибо извозчик был лаэмцем. Теперь же происки Хорама зашли так далеко, что трактирщик не сдержал любопытства:

– Как поживает твой наниматель? Не жалеет ли, что съехал из Лаэма?

– Туда ему и дорога, – задрал нос извозчик. – У нас никто по нему не скучает.

– Но разве сам он не лаэмец?

– Хорам – лаэмец? – извозчик расхохотался. – Из него такой лаэмец, как из курицы – птица!