Читать книгу "Новое начало"

– За обедом смеёшься с этим очкариком из бухгалтерии, строишь глазки Олегу, уезжаешь на выходные за город, катаешься на дорогих машинах… – мрачно повторял я про себя, лёжа в постели, и каждая мысль жгла, как сигарета на коже.

– Что? – тихо спросила та, что была рядом, её голос сонный, с ноткой любопытства, но я даже не посмотрел на неё.

– Ничего, – отрезал я резко, вставая и одеваясь. Она не стоила объяснений.

Я понимаю одно: так оставлять нельзя. Не кулаками, не выплеском в клубе – у меня есть другие рычаги, более изощрённые. Я не разрешу, чтобы меня использовали или чтобы кто-то по-прежнему распоряжался моим вниманием и ресурсами. Пусть она покажет, на что способна под давлением работы – тогда и решу, кто она на самом деле: искренняя или просто хитрая манипуляторша. Внутри шевельнулось что-то тёмное, удовлетворение от плана – я устрою ей такие рабочие дни, что на «игры» времени не останется, и это даст мне контроль, которого так не хватало.

И проявил я своё коварство уже на следующий день, как только вошёл в приёмную, где воздух был пропитан ароматом кофе и её парфюма. Лебедева сидела за стеклянным столом, потягивала кофе из чашки, листала документы и даже не заметила, как я подошёл – её поза расслабленная, волосы слегка растрёпаны, и это только усилило мою злость: как будто она здесь на пикнике.

– Работы мало, Лебедева, что наслаждаешься кофепитием? – сказал я холодно, с ноткой сарказма, и увидел, как она вздрогнула, кофе чуть не расплескался. Вот и хорошо – пусть привыкает. К концу недели ты, Лебедева, будешь дрожать, едва услышав мой голос, и это даст мне преимущество.

– Я просто сделала паузу, – попыталась возмутиться она, в голосе скользнула нотка раздражения, но глаза опустились, избегая моего взгляда.

– Кофе мне, – оборвал я её резко, не давая договорить. – И займись делами. Никаких пауз без моего разрешения.

Она чуть заметно вздохнула, кивнула и встала – движения скованные, но послушные. Вот и кивни, Лебедева. Ты у меня теперь только кивать будешь, и это вызвало лёгкий триумф внутри, смешанный с guilt, который я быстро подавил.

Весь день я гонял её без передышки: каждое поручение – срочно, с дедлайном в час, каждую мелочь – переделать, перепроверить, пересчитать до копейки. Смотрел, как сжимается у неё челюсть от напряжения, как пальцы слабо дрожат, когда она печатает на клавиатуре, и это будило во мне противоречивые эмоции – удовлетворение от контроля и лёгкую жалость, которую я гнал прочь. Крепкая девчонка, ничего не сказала, не сорвалась, только взгляд становился всё более усталым, с тенями под глазами. До самого вечера, пока стрелки не перевалили за десять, терпела молча, и воздух в офисе казался густым от напряжения. Олег бросал на меня косые взгляды – в них читалось осуждение, но он держал язык за зубами. Он знал, что сейчас любое слово лишнее, взорвусь. К концу недели я сам устал от собственного же рвения – мышцы ныли от сидения за столом, голова гудела от цифр, – но останавливаться не собирался: это была моя битва.

– Завтра чтобы была в офисе, – бросил я, когда она наконец собралась уходить, и увидел, как она застыла.

– Завтра суббота, Марк Андреевич, – тихо ответила она, даже не поднимая головы, голос усталый, с хрипотцой, и это кольнуло – не жалостью, а раздражением на её упрямство.

– Я знаю, какой завтра день. Вот тебе из архива коробку принесли. Введёшь все старые бумажные файлы в систему. Это займёт время, но ты справишься.

– Зачем? – спросила с усталостью, не споря, но и без покорности, и в глазах мелькнуло что-то – вызов? Усталость? Это только подстегнуло меня.

– Так надо. И не задавай глупых вопросов. Или ты думаешь, что здесь можно выбирать?

– Может, я займусь этим в понедельник? – голос хриплый, словно сдерживает раздражение, и она наконец посмотрела на меня – глаза блестят от усталости, но не сломлены.

– Тебе не нравится работа, Лебедева? – я подошёл ближе, чуть склонился, глядя прямо в глаза, чувствуя её дыхание – лёгкое, прерывистое, и аромат её парфюма ударил в ноздри, усиливая напряжение. – Хочешь, покажу, где дверь? Ищи себе другого «друга» с Мустангом.

– Нет.

Глаза блеснули – не слезами, а упрямством, и это впечатлило, несмотря на злость: уставшая, но не сломанная. И не смей, девочка, не пытайся играть на жалости – не куплюсь, это только разожжёт огонь.

– Вот и не испытывай моё терпение, – сказал я ровно, хотя внутри всё кипело от смеси гнева и странного влечения.

Она тихо фыркнула, отвернулась и пошла собирать вещи. Я услышал это фырканье, хоть она и думала, что нет – лёгкое, презрительное, и оно резануло, как нож, усиливая решимость.

– Ты не думаешь, что перегибаешь? – спросил Олег, когда мы зашли в лифт, и двери закрылись с тихим гудением, оставляя нас в полумраке.

– Нет, – отрезал я резко, глядя в пол, где отражались огни.

– Конечно, перегибаю. Но она меня разочаровала, – подумал я про себя, но вслух не сказал. Внутри бурлил конфликт: злость на неё и на себя за то, что она так задела.

– Кажется, ты к ней неровно дышишь, – тяжело вздохнул Олег, вглядываясь в меня, и его слова ударили в цель, вызывая вспышку раздражения.

– Не неси чушь. В клуб поедем? Нужно развеяться.

– Мы туда теперь каждый вечер ездим, брат.

– И что? С каких пор тебе клубы не по душе? – огрызнулся я, чувствуя, как напряжение нарастает.

– С тех пор, как на тебя тёлки жалуются, что ты ведёшь себя как зверь и постоянно кого-то отчитываешь. Интересно, кого ты имеешь в виду? – его тон был серьёзным, с ноткой заботы, которая только бесила.

– Кажется, у кого-то язык слишком длинный, – хмыкнул я, но без юмора, внутри кольнуло – он прав.

– Тебе надо выдохнуть, Марк. Что ты к этой девушке прицепился? Она просто ассистентка, а ты ведёшь себя, как будто она тебе изменила.

– Всё в норме, Олег, – раздражённо ответил я, выходя из лифта.

– Ну да, видно, – пробормотал он вслед, и его слова эхом отозвались в голове.

Я отвернулся, шагая к машине. Он прав, конечно – это не просто проверка, это что-то личное. Но признать это – последнее, что я готов сделать. Пусть лучше она сломается первой, чем я признаю, что она засела в голове глубже, чем должна.

3.5 Леся

– Мама, я не приеду на эти выходные, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал, но он предательски дрогнул на последнем слове, выдавая всю усталость, накопившуюся за неделю. В горле стоял ком, и я сжала телефон так сильно, что пальцы побелели, – боялась, что если расслаблюсь, то разрыдаюсь прямо в трубку.

– Почему, дочка? Мы соскучились, – в её голосе слышалась печаль, такая знакомая, теплая, как объятия, которых мне так не хватало. Я представила её лицо – морщинки у глаз, мягкую улыбку, которая всегда успокаивала меня в детстве, и сердце сжалось от вины и тоски. Как же я хотела оказаться дома, в той уютной кухне с запахом свежих пирогов, где всё просто и безопасно.

– Я тоже по вам скучаю. Но работы много, – тяжело вздохнула я и посмотрела на коробку с документами, стоящую у стола как напоминание о моём аде. Она была тяжёлой, набитой пожелтевшими бумагами, и от одного вида её внутри всё переворачивалось – символ бесконечного, бессмысленного труда, который высасывал все силы. – Похоже, и в воскресенье придётся работать. Босс… он не даёт передышки.

– Что за работа такая, что без выходных? – возмутилась мама, и в её тоне скользнула та материнская ярость, которая всегда защищала меня от мира. Я услышала, как она шуршит чем-то на кухне – наверное, ставит чайник, чтобы успокоиться, – и это простое, домашнее действие кольнуло в самое сердце, вызывая волну ностальгии по нормальной жизни.

– Выбирать не приходится, мама. Я не могу остаться без работы, не сейчас, – ответила я честно, и голос мой стал тише, почти шёпотом, потому что правда жгла внутри: запасы кончаются, я уже на всём экономлю, считая каждую копейку на еду и автобус. Хотя хорошо, что взяла с собой платья и костюмы из дома – те, что мама шила когда-то с такой любовью, – иначе пришлось бы срочно покупать приличную одежду для офиса, а на это денег нет. Впечатление от собственной уязвимости было унизительным: я, взрослая женщина, мать, вынуждена считать гроши, чтобы не рухнуть в пропасть.

– Ладно, не расстраивайся. Позвонишь по видеосвязи, – успокоила она, и её голос стал мягче, как тёплое одеяло, обволакивающее душу. – Насчёт нас не переживай, у нас всё есть. Давид спрашивает о тебе каждый день, рисует тебе картинки.

– Поцелуй Давида от меня. Я вас люблю, – прошептала я, и слёзы уже жгли глаза, но я сдержалась, чтобы не расстроить её ещё больше. Представила сына – его кудрявые волосы, смех, маленькие ручки, обнимающие меня, – и сердце разрывалось от боли: он ждёт меня, а я здесь, в этом холодном офисе, как в клетке.

Положила трубку и заплакала: тихо, по привычке, чтобы никто не услышал, – слёзы текли по щекам, горячие и солёные, оставляя следы на блузке. Собиралась быстро, судорожно запихивая вещи в сумку, скоро последний автобус, и, если его пропущу, придётся ночевать в офисе на жёстком диване, среди бумаг и тишины, которая давит как пресс. Как я устала – тело ныло от бесконечного сидения, ноги гудели от каблуков, а душа… душа была измотана до предела. Что я ему сделала? За неделю прошла все круги ада: унижения, придирки, бесконечные переделки, которые казались бессмысленными пытками.

«Ты слепая? Я что просил, Лебедева?» – звучал в голове его голос, резкий, как удар хлыста, и каждый раз от воспоминания внутри вспыхивала боль.

«Что это за помои, Лебедева? Я, кажется, кофе просил» – и это после того, как я варила его три раза, чтобы угодить его капризам, чувствуя себя служанкой, а не ассистенткой.

«Час на обед – это роскошь. Полчаса хватит» – и я глотала еду на бегу, чтобы не опоздать, с комом в горле от спешки и обиды.

«Не буду ждать весь день документы, потому что ты на каблуках» – как будто моя обувь виновата в его нетерпении, и это кололо, унижая до слёз.

«Веди себя прилично. Не строй глазки посетителям» – и это после невинной улыбки коллеге, которая была просто вежливостью, а он увидел в ней бог знает что.

Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Это слово пульсировало в висках, как барабан, разжигая огонь внутри – не тихая обида, не жалость к себе, а настоящий пожар ярости, который обжигал лёгкие и заставлял кулаки сжиматься. Хочется кричать, рвать бумаги в клочья, бросать коробки в стены, забыть, что имя этого человека Марк Андреевич, и увидеть, как его идеальный мир рушится. Чтобы у него не было покоя: бессонница, которая мучает ночами, раздражение от каждой мелочи, пробки, где он застрянет на часы, разлад в делах, чтобы он почувствовал, что значит жить без передышки, без глотка воздуха. Пусть ощутит эту беспомощность, эту усталость, которая ломает кости и душу.

«Скотина», – прошептала я, и слово вырвалось с горечью, как яд. «Идиот бесчувственный, нелюдь, монстр». Впечатление от него было как от холодной стены – непробиваемой, безжалостной, и это только усиливало огонь: он думает, что может ломать людей, как игрушки, но я не сломаюсь.

Но я не он. Я не плюну в его кофе и не опущусь до его уровня – это было бы глупо и бесполезно, только дало бы ему повод уволить меня, а я не могу потерять эту работу, не сейчас, когда от неё зависит всё. Лучше выстоять, показать, что меня не сломать – стиснуть зубы, поднять голову и делать своё дело с достоинством. Пусть знает: я есть, я упряма, и мой сын меня ждёт дома, с его рисунками и объятиями, которые дают силы. И ради него я выдержу ещё один ад, ещё одну неделю, ещё один удар – потому что в конце этого туннеля свет, а его тьма поглотит только его самого.

Глава 4. Стёртые границы

4.1 Леся

Месяц испытательного срока закончился. Последние недели были похожи на бесконечный ад, где каждый день тянулся, как пытка, а сына я вижу только по видеосвязи – его маленькое личико на экране, смех, который разрывает сердце, и вопросы «Мама, когда приедешь?», на которые я отвечаю с улыбкой, скрывая слёзы. Босс меня громко мучает – его придирки, как удары, эхом отдаются в голове, – а я его тихо ненавижу, глотая обиду, как горькую пилюлю, чтобы не сорваться и не потерять всё.

На этом этаже только один нормальный человек – Олег, временно обосновавшийся в кабинете замдиректора. Он всегда улыбается по-настоящему, спрашивает, как дела, и в его глазах нет той холодной стали, что у Марка. Так что кофе я ношу в два кабинета: в один с улыбкой, которая рождается сама, от лёгкого тепла в груди, в другой с презрением, которое жжёт внутри, как кислота, и заставляет руки слегка дрожать.

Немцы молчат, и это как затишье перед бурей. Из-за этого Марк раздражён ещё сильнее – его шаги по коридору стали тяжелее, голос резче, а взгляд пронизывает насквозь, как рентген. Не то чтобы ему прямо не терпелось заключить сделку, но чем дольше эти упрямцы тянут, тем больше он злится и хочет подмять их под себя, как будто весь мир должен склониться перед его волей. Одно радует, что пришла зарплата – эти цифры на счёте, как глоток воздуха в душной клетке, дают надежду на передышку. И пусть босс подавится собственной злостью, но я поеду к сыну. Хоть раз не позволю ему распоряжаться моими выходными, не позволю украсть у меня эти драгоценные часы с Давидом, его объятиями и смехом, которые исцеляют все раны.

В семь вечера я решилась. Последние недели приучили меня бояться даже его взгляда – он мог одним словом раздавить, одним жестом унизить, – но сейчас было плевать, я слишком устала, и слишком соскучилась по Давиду, по его теплу, которое могло стереть всю эту грязь. Постучала и вошла, чувствуя, как колени слабеют, а сердце колотится, как барабан в тишине кабинета.

– Марк Андреевич, можно? – мой голос предательски дрогнул, выдав всю внутреннюю бурю – страх, смешанный с решимостью, которая горела внутри, как последний уголёк.

– Что тебе, Лебедева? – холодно ответил он, и этот тон был как плеть по коже, оставляющая жгучий след. Он даже не поднял глаз от бумаг, как будто я – всего лишь помеха, насекомое, которое можно смахнуть.

Я сглотнула ком в горле, всё тело дрожало от напряжения, но отступать не собиралась – образ сына стоял перед глазами, давая силы.

– Я на этих выходных не могу работать, – произнесла я, стараясь звучать твёрдо, но голос вышел тише, чем хотела.

– Нет, – выдал он просто, как приговор, и даже не поднял глаз, продолжая перелистывать страницы, словно мои слова – пустой звук.

Я сглотнула снова, чувствуя, как жар поднимается к щекам, а внутри вспыхивает огонь – не страх, а ярость, которая копилась неделями. Всё тело дрожало, но отступать не собиралась, цепляясь за эту искру решимости, как за спасательный круг.

– Это был не вопрос, Марк Андреевич, – произнесла твёрже, чем ожидала от себя, и слова повисли в воздухе, как вызов, от которого воздух в комнате сгустился.

Он медленно поднял голову, и его взгляд – стальной, прямой, прожигающий насквозь – впился в меня, как клинок. В нём мелькнуло что-то – удивление? Злость? – и это заставило сердце подпрыгнуть, но я не отвела глаз.

– Лебедева… – спокойно, слишком спокойно произнёс он, и это спокойствие было хуже крика, как затишье перед штормом. – Ты кем себя возомнила? – он встал из-за стола, и шаги эхом отозвались в моей груди, каждый приближающийся звук заставлял пульс ускоряться. – Здесь правила диктую я. Что значит – «это не вопрос», а? – я сделала шаг назад, чувствуя, как спина упирается в стену, и воздух между нами сжимается, становясь электризованным.

– Я имею право на отдых, – выдохнула я, чувствуя, как пересыхает горло, а голос дрожит, но в нём сквозит упрямство, которое не даёт сломаться. Внутри бушевала буря: страх смешивался с гневом, а воспоминания о Давиде давали силы стоять прямо.

Он шёл ко мне, не спеша, уверенно, как хищник, загоняющий добычу, и его присутствие давило – жар тела, запах одеколона, мускусный и терпкий, кружил голову.

– Ты испытываешь моё терпение, Лебедева, – голос стал ниже, почти рычание, и от него по коже пробежали мурашки, не от страха, а от чего-то другого, запретного.

– Я должна уехать, – слова застревали в горле, но я произнесла их, чувствуя, как дыхание сбивается от его близости.

– Куда? – он приблизился ещё, и я вжалась в стену, не зная, куда деваться, сердце колотилось так, что, казалось, он слышит его стук.

– Это моё личное дело, Марк… – он вдруг поставил руки по обе стороны от меня, перекрыв путь к отступлению, его тело так близко, что я чувствовала жар через ткань одежды, – …Андреевич.

– Я так не думаю, Лебедева, – прошептал он прямо у губ, и его дыхание обожгло кожу, вызывая волну мурашек, которая пробежала от шеи вниз, к животу. Его глаза – тёмные, полные чего-то первобытного – впились в мои, и воздух между нами искрился, как перед грозой.

– Марк Андреевич… – едва выдохнула я, не узнавая свой голос – он стал хриплым, полным смеси страха и неожиданного жара, который разливался внутри, предательски.

– Что, Лебедева? – его губы почти касались моих, взгляд тянул вниз, туда, где бьётся пульс на шее, и я почувствовала, как тело реагирует вопреки воле: кожа горела, соски напряглись под блузкой, а низ живота сладко заныл.

– Что вы… делаете? – спросила я, когда его ладонь легла мне на талию, тёплая и тяжёлая, скользя по изгибу, вызывая новую волну мурашек, которая распространилась по всему телу, как электрический разряд.

– Молчи, – хрипло сказал он, и, прежде чем я успела отстраниться, его губы накрыли мои – властно, требовательным натиском, но с подтекстом странной нежности, которая растапливала сопротивление.

Мир будто растворился в этом поцелуе: его вкус – солоноватый, с ноткой кофе и чего-то запретного – кружил голову, губы двигались настойчиво, заставляя отвечать. Я должна была оттолкнуть его, должна, но не смогла – тело, словно забыв обо мне, само потянулось навстречу, руки обвились вокруг его шеи, пальцы запутались в волосах. Его поцелуй был как шторм: властный, требовательный, но в нём сквозила странная нежность, от которой перехватывало дыхание, и я растаяла, как лёд под солнцем, отвечая ему с неожиданной страстью, которая пугала и манила одновременно.

Его ладони скользили по моему телу, словно изучали каждую черту, каждый изгиб – по спине, по бёдрам, вызывая искры на коже, горячие и беспощадные, которые разжигали огонь внутри. Он сжал мою грудь чуть сильнее, чем следовало, через ткань блузки, и от этого прикосновения по спине прошла волна жара, соски отозвались болезненно-сладкой пульсацией, а дыхание сбилось в неровный ритм. Когда его пальцы запутались в моих волосах, заставив наклонить голову, чтобы углубить поцелуй, я едва не застонала – губы приоткрылись сами, ловя его вкус, а тело прижалось ближе, чувствуя твёрдость его мышц, жар, который проникал сквозь одежду.

Его губы нашли шею, горячие и нетерпеливые, скользя по коже, оставляя след из лёгких укусов и поцелуев, от которых у меня подкашивались ноги, а низ живота сжимался в сладкой, запретной пульсации. Я чувствовала, как мир вокруг сжимается до точки, где остались только он, его дыхание – прерывистое, хриплое, – руки, сжимающие меня с такой силой, что это граничило с болью, но только усиливало желание, и запах – мускусный, мужской, который кружил голову, вызывая мурашки по всему телу. Каждый нерв был натянут, как струна, тело дрожало в предвкушении, вопреки разуму, который кричал «остановись», но голос его тонул в вихре ощущений.

Резкий звонок телефона разорвал воздух, как нож. Он с хриплым выдохом отстранился, словно вернулся в реальность, глаза его потемнели от чего-то – сожаления? Злости? – а я вырвалась, будто из плена, схватила сумку и бросилась к двери, чувствуя, как щёки горят, а тело всё ещё дрожит от его прикосновений. Коридор, лифт, улица – всё слилось в смазанную линию, ветер хлестал по лицу, остужая кожу, но не огонь внутри.

Боже, какой стыд. Что я наделала. Как могла так легко поддаться – его поцелуй ещё горел на губах, руки помнили тепло его ладоней, а тело предавало, ноя от неутолённого жара. Это было как падение в пропасть: страшно, но притягательно, и теперь я чувствовала себя разбитой, уязвимой.

Но ведь я никогда не чувствовала ничего подобного. Никогда. Одно его прикосновение перевернуло всё внутри – смесь ненависти и желания, которая жгла, как яд в венах, заставляя сердце биться чаще при одной мысли о нём.

Нет. Нельзя. Я не должна позволить этому повториться. Я знаю таких, как он: пользуются, выжимают все соки, выбрасывают, как использованную вещь. Для них женщины просто отвлечение, красивая деталь на фоне скучных будней, трофей в коллекции. Я не стану одной из них – у меня есть сын, жизнь, которую я строю сама, и я не позволю ему сломать меня окончательно.

Слава богу, сегодня пятница. Завтра не придётся смотреть ему в глаза, видеть этот стальной взгляд, который теперь будет напоминать о поцелуе. А к понедельнику, может быть, всё это просто забудется. Хотя бы на время. Но внутри я знала: этот огонь не погаснет так легко, он будет тлеть, напоминая о себе в самых неподходящих моментах.

4.2 Марк

Не успел я отойти от того момента в кабинете, как она сбежала – дверь захлопнулась за ней с тихим, но резким щелчком, оставляя меня в тишине, пропитанной её ароматом и моим собственным хриплым дыханием. Если бы знал, что звонит Олег, ни за что не полез бы за телефоном – этот звонок, как холодный душ, вернул меня в реальность, где я стоял, сжимая кулаки, с губами, ещё горящими от её вкуса, и телом, которое предательски отзывалось на воспоминание. Последние недели я изводил её как мог – придирками, бесконечными заданиями, холодным тоном, который должен был поставить её на место, – но сегодня её решительный голос, смешанный со страхом в глазах, пробудил во мне что-то новое: не просто злость или контроль, а вихрь эмоций – желание, смешанное с уважением, и лёгкий укол вины, который я гнал прочь, как назойливую муху. И тогда, когда она твёрдо произнесла «это не вопрос», внутри всё перевернулось – как будто она нажала на скрытый рычаг, и вся моя выдержка треснула, выпуская наружу то, что я прятал даже от себя.

Порыв прикоснуться к ней, поцеловать, возник внезапно, как вспышка молнии в ясном небе, и я не смог ему сопротивляться – её губы были мягкими, тёплыми, с лёгким вкусом кофе и чего-то сладкого, запретного, что кружило голову. Не помню, чтобы когда-то испытывал к кому-то подобное: это было не просто влечение, а что-то глубокое, первобытное, как будто её близость разжигала огонь в венах, заставляя забыть о контроле. И она не оттолкнула. Не сопротивлялась, её тело отзывалось на прикосновение – дрожало под моими ладонями, прижимаясь ближе, и это только усиливало вихрь внутри: победа от её сдачи и странное тепло от того, что она отвечает с той же страстью. Её формы были настоящими, живыми – мягкие, отзывчивые под пальцами, без той искусственной симметрии, которую я привык видеть у других. Это бросалось в глаза и било по привычке, по моим стереотипам: не ожидал такого от неё, от этой «охотницы», как я её мысленно окрестил. Редко встретишь женщину, чья внешность не ставит крест на разуме – в ней была сила, упрямство, которые только подогревали интерес, делая её не просто объектом желания, а загадкой, которую хочется разгадать. Странно, если она действительно искала «папика», зачем терпела мои придирки, мои бесконечные тесты на прочность? Могла уйти в другую компанию, у неё хватило бы ума и сил – я видел это в её глазах, в том, как она держится под давлением. Впрочем, моё эго отказывалось принять такое объяснение: проще было думать, что она играет, чем признать, что я, возможно, ошибся.

Я ждал понедельника, как важного контракта – с нетерпением, смешанным с тревогой, которая не давала покоя. Всё выходные думал о ней, представлял, с кем она проводит время: улыбается ли так же искренне, как Олегу, или прижимается к тому парню из Мустанга? Стоило вообразить её в объятиях другого мужчины – его руки на её талии, губы на шее, – как внутри вспыхивала ревность, острая, как нож, и в кабинете раздался звонкий треск. Ваза не выдержала и разлетелась на мелкие осколки, отражая мой внутренний хаос – стекло по полу, как мои мысли, разбросанные и острые. Домой из клуба я поехал один и сам не понял, почему не остался с кем-то ещё – девушки вокруг были, как всегда, готовые на всё, но их прикосновения казались пустыми, фальшивыми, не трогали так, как один взгляд Леся. Мысли о ней не отпускали: её поцелуй, дрожь тела, и это проклятое "Марк Андреевич" на выдохе, которое эхом отдавалось в голове, вызывая новый прилив желания.

Когда двери лифта открылись в понедельник утром, я увидел её у стола – она сосредоточенно перебирала бумаги, чуть согнув спину, и свет из окна обрисовывал силуэт: изгиб талии, ровную осанку, которая говорила о внутренней силе. На ней были строгие брюки и каблуки, подчёркивающие силу и уверенность, и это зрелище кольнуло внутри – смесь восхищения и раздражения: как она может выглядеть так собранно после всего? Хотел бы я отвлечься, позволить себе поддаться импульсу, подойти и схватить за эту манящую, слишком живую линию талии, прижать к себе, почувствовать, как она тает снова, но сдержался – офис, работа, контроль. Нельзя терять голову здесь, где каждый шаг на виду.

Она выводила меня из себя, и это было мягко сказано – её присутствие, как постоянный ток под кожей, заставляло нервы вибрировать. Вместо грубой реакции я выбрал холодный расчёт: просмотрю её личное дело, проверю, откуда у неё то, что вызывает вопросы – брендовые вещи, эта уверенность, – дам задания, которые покажут, как она держится под давлением, ещё сильнее, чем раньше. Посмотрим, выдержит ли ритм, сломается ли под натиском, или докажет, что я ошибался. Если нет, сама себя покажет – уйдёт или сорвётся. Если да, придётся признать, что моя подозрительность была ошибкой, и это пугало: значит, она настоящая, и моё влечение – не просто прихоть.

И всё же я не позволю, чтобы личное мешало делу. Ни вспышки ревности, которые жгут внутри, ни внезапные реакции, как тот поцелуй. Это офис, а не арена для страстей – здесь я хозяин, и всё должно быть под контролем.

Я сделал шаг вперёд, почти поддавшись порыву подойти к ней, схватить за эту манящую, слишком живую линию талии, когда она вдруг выпрямилась – застыла, словно почувствовала мой взгляд на спине, и воздух между нами сгустился. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга через отражение в окне – её глаза в стекле были полны смеси неловкости и решимости, мои – тёмными от невысказанного желания.

– Доброе утро, Лебедева, – произнёс я спокойно, будто между нами не существовало ничего, кроме рабочих отношений, хотя внутри бушевал шторм: хотелось сорвать эту маску, прижать её к окну и продолжить то, что прервал звонок.

– Доброе утро, Марк Андреевич, – ответ прозвучал тихо, в нём сквозило волнение и неловкость, как лёгкий трепет в голосе, и я уловил это, неожиданно почувствовав себя мерзко из-за того, как вёл себя с ней последние недели – изводил, чтобы защитить себя, но только усилил хаос внутри.

– Сделайте мне кофе и начинайте подготовку документов, – сказал я мягче, чем собирался, и это вышло само, как будто её присутствие смягчало края моей злости. Она удивлённо подняла на меня глаза, словно не поверила, что услышала именно это – без придирок, без сарказма, – и только кивнула, с лёгким румянцем на щеках, который только подогрел огонь внутри.

В кабинете стояла тишина, прерываемая только шорохом бумаг. Я опустился в кресло, откинулся назад и закрыл глаза, пытаясь собраться. Чёрт, я хотел её. Хотел почувствовать её тело под руками, её дыхание на коже, услышать, как она теряет контроль, пока я держу её крепко, не давая вырваться – представил, как её губы приоткрываются в стоне, тело изгибается, и желание било по венам, мешало думать, заставляя пульс ускоряться. Я ненавидел себя за то, что не мог избавиться от этого – она засела в голове, как заноза, и каждый раз, когда я пытался выдернуть, только глубже вонзалась.

Дверь распахнулась, и в кабинет без стука вошёл Олег – его шаги были уверенными, как всегда, и он уселся напротив с фирменной ухмылкой.

– Утро доброе, – бросил он, усаживаясь напротив. – Ты что такой мрачный с утра? Выглядишь, будто ночь провёл в аду.

Я с трудом отвёл взгляд от папки на столе и сдержал раздражение – если бы он знал, как у меня внутри всё кипит от мыслей о Лесе, от ревности и желания, которые не дают покоя.

– Не выспался, – коротко ответил я и потянулся за ручкой, делая вид, что углубился в работу, хотя буквы плыли перед глазами.

Лёгкий стук в дверь, и Леся вошла с подносом – аромат кофе заполнил кабинет, смешиваясь с её парфюмом. Я наблюдал, как она идёт: спокойная, собранная, в каждом движении точность и сдержанность, но под этой маской – та же женщина, которая таяла в моих руках. Волосы аккуратно убраны в строгий пучок, белая блузка чуть свободна в плечах, застёгнута на все пуговицы, у горла – тонкий бант, похожий на бабочку, который неожиданно манил развязать. И эти очки в чёрной оправе… Они сводили меня с ума больше, чем нужно – представил, как оставляю на ней только очки и этот бант, как её колени касаются холодного пола, губы приоткрыты, и сердце пропустило удар, тело отозвалось жаром внизу живота.

– Спасибо, Лесечка, – произнёс Олег, и я чуть не поперхнулся от удивления – эта фамильярность резанула, как нож. Ему она улыбается. Мило, по-настоящему, с теплотой в глазах, от которой комната будто стала светлее, а внутри у меня вспыхнула ревность, острая и иррациональная. Почему только не мне? Почему ему – эта улыбка, а мне – холодная маска?

– Не за что, Олег, – ответила она мягко, с лёгкой теплотой в голосе, которая кольнула ещё сильнее. Что за чёртова фамильярность? Он – просто партнёр, а она позволяет ему такое?

Она поставила чашку передо мной, и наши взгляды встретились – в её глазах мелькнуло напряжение, будто она знала, что я собираюсь сказать, но молчала, держась с достоинством. Одним взглядом я дал понять, что разговор всё равно состоится – о поцелуе, о нас, – и увидел, как улыбка исчезла, лицо снова стало непроницаемым, но в глубине глаз мелькнуло что-то – страх? Желание? Леся быстро вышла, а я ещё долго смотрел на дверь, пытаясь отвлечься от того, как её фигура двигалась в каждом шаге – грациозно, уверенно, вызывая новый прилив фантазий.

– Марк, – позвал меня Олег. Его голос был спокоен, но в нём звучало недвусмысленное понимание, как будто он читал мои мысли. – Ты раздел её взглядом. И, судя по всему, мысленно уже довёл до конца. Это видно по твоему лицу – напряжённому, как струна.