Текст книги "Королева красоты Иерусалима"
![](/books_files/covers/thumbs_240/koroleva-krasoty-ierusalima-218912.jpg)
Автор книги: Сарит Ишай-Леви
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
И тут случилось чудо, вернувшее лавке ее былую славу, и она снова стала процветать. Британские солдаты, размещенные в иерусалимских военных лагерях, обнаружили «Рафаэль Эрмоза и сыновья. Деликатесы» и стали покупать там разные сорта чая (в основном английского, который напоминал им о доме) и сухое молоко со вкусом сливок в коробках. Роза, научившаяся готовить в английских домах, где убирала, стала делать запеканки, напоминавшие британским солдатам материнскую стряпню; особенно любили они пирог, начиненный почками и требухой. Еще Роза жарила для них рыбу. Они просили у Габриэля фиш энд чипс, но жарить картошку он отказывался и вообще недолюбливал англичан. Впрочем, любовь любовью, а бизнес есть бизнес, так что благодаря «проклятым англичанам» положение улучшилось, и Габриэль мог быть доволен.
Луна играла во дворе в куклы. Две из них Габриэль привез из своей последней поездки в Бейрут. Уезжая по делам в Ливан или в Сирию, он всегда возвращался нагруженный подарками для своей любимицы – маленькой Луны. И только изредка он привозил подарок Розе. Он ни по кому не тосковал вдали от дома, да и по лавке не скучал. Но когда он думал о Луне, его сердце начинало биться чаще. Как он скучал по своей малышке, по ее кудряшкам, по ее зеленым глазам, слегка раскосым, как у китаянки, по ее вздернутому носику, белоснежной коже и заливистому смеху! Как ему хотелось прижать ее к себе, обнять – но осторожно, чтобы, не дай бог, не повредить ее косточки от избытка любви. Луна, его девочка, его любовь, вернувшая ему жизнь после того, как он уже от жизни отказался…
«Боника, баста», – щебетала девочка, подражая матери, когда та на нее сердилась. Она сидела на низенькой лежанке с куклой в руках, кормила ее, тыча ложкой в глаза вместо рта, потом вынимала из коляски другую куклу, лепетала ей ласковые и нежные слова – такие, как шептал ей отец на ухо; слова, которых она никогда не слышала от матери.
– Нет у меня уже сил, – жаловалась Роза соседке Тамар. – Эта малявка готова болтать со своей куклой часами, лопочет и лопочет, рот не закрывается, зову ее в дом – не слышит. Что мне делать с этой девчонкой? Она никогда меня не слушается!
– Ну что ты хочешь от ребенка? – отвечала Тамар. – Скучно бедняжке, пора уже родить ей братика.
И Роза вздыхала. Что она может сказать соседке? Что с тех пор, как два года назад умер ребенок, который родился после Луны, Габриэль не ложился с ней в постель ни разу? И что они спят в разных углах комнаты?
Как сказать Тамар, что муж и не смотрит в ее сторону? Что он ее в упор не видит? Что единственное существо, которое его интересует, это Луна, а она, как назло, все делает точь-в-точь как отец: она тоже не видит Розу, не слышит ее, не разговаривает с ней. Только с отцом она смеется, только отца целует, а ее, Розу, отталкивает. Даже когда Роза, пусть и очень редко, пытается ее обнять, взять на руки, как это делают все матери, – эта девочка уворачивается, выскальзывает у нее из рук.
– Чтоб вы с Габриэлем были здоровы, вы растите девочку как принцессу, – говорит Тамар Розе. – Если не родите ей братика или сестру, вырастет она у вас капризная да балованная.
– Твои слова да богу в уши, – кивает Роза. – Этот ребенок целыми днями только и возится со своими куклами, больше ничего ее не интересует. Одевает, раздевает, кормит – и так часами. Мать ее зовет – она притворяется глухой. А вот стоит отцу одной ногой ступить во двор – сразу бросает кукол, бежит навстречу, бросается на шею: «Папа, папа!» – и хохочет до упаду.
– Зато смех ее слышат, наверное, аж в Мусорном квартале, – смеется Тамар.
А я? Кто слышит мой смех? – думает Роза, но не открывает соседке своих тайн.
Когда она в последний раз смеялась? А когда Габриэль последний раз смотрел на нее? Берет Луну на руки, входит с ней в дом, сидит с ней играет. Роза говорит ему: «Мой руки, маридо, еда на столе». А он: «Я сейчас занят дочкой, еда может подождать». А когда он перестанет играть с дочерью, и смеяться с ней, и залезать с ней под стол, как будто он сам ребенок, ужин уже остынет, и ей придется снова разжигать керосинку и начинать все сначала. Сегодня она сварила авас кон ароз и немного софрито, но Габриэль сначала усадит дочь на колени и, прежде чем сам начнет есть, покормит ее. Луна нарочно закрывает рот, затыкает его своим маленьким кулачком, а он зачерпывает еду ложкой, описывает ею большой круг и гудит: «Ту-ту-у, а где поезд?» Кто бы поверил? Взрослый мужчина, серьезный человек, а строит из себя дурачка перед ребенком. А когда Луна открывает рот и ему удается втолкнуть туда рис с фасолью, он доволен, словно нашел клад. И только после того как Луна поест – несколько ложек всего, она малоежка, фляка[46]46
Худышка (ладино).
[Закрыть], – у него находится время поесть самому. «Роза, еда остыла», – жалуется он. «Конечно, остыла, как же ей не остыть, если ты возишься со своей дочерью, когда еда уже на столе», – бормочет она себе под нос, но ему не говорит ничего.
Странный он все-таки, Габриэль. Обычно мужчина, как только войдет в дом, хочет, чтобы на столе уже была еда. А Габриэль сразу же бросается к дочери. Ну а она, что остается ей? Иногда так хочется швырнуть тарелку ему в физиономию, выйти из этой двери и больше не возвращаться! Но куда она пойдет? Снова мыть уборные у англичан? И Роза берет тарелку, выкладывает еду обратно в кастрюлю и снова зажигает керосинку.
Но пока еда греется, Габриэль уже встал из-за стола и идет укладывать дочку спать. Раздевает ее, надевает на нее ночную рубашку, берет гребень и расчесывает ее кудряшки, перевязывает их ленточкой. И все это время Роза слышит, как они смеются и болтают. А она? Кто слышит ее?
Роза садится на подоконник, смотрит в окно на оливковое дерево во дворе. Сидит как истукан и чувствует себя ненужным предметом. Она слышит, как Габриэль укрывает Луну одеялом, как они вдвоем затягивают песню, которую поют каждый вечер перед сном: «Детрас де ла монтанья, уно, дос, трес…»[47]47
Там, за горой, раз-два-три… (ладино)
[Закрыть] Детский голосок Луны сливается с теплым голосом Габриэля. Сначала они поют громко, потом тише, а под конец шепчут. Потом начинаются поцелуи – в лобик, в носик, в щечки… Наконец, слава богу, худышка засыпает. Габриэль подтыкает ей одеяло, целует в последний раз в лоб и идет в комнату, на свою половину, раздевается и ложится в постель. Не проходит и пяти минут, как она уже слышит его похрапывание. Хороший сон у Габриэля, чтоб он был здоров, уже спит без задних ног. Вот так и засыпает, не поев, начисто забыв про ужин, который она ему приготовила.
А Роза сидит на подоконнике, смотрит на оливковое дерево и спрашивает себя: ну почему мой муж меня не любит? И не только что не любит – не замечает меня. Правда, он щедр и великодушен, старается ничем не задевать меня на людях и даже хвалит перед другими, но, когда мы остаемся одни, он мне и слова не скажет.
А ведь она так надеялась, когда Меркада уехала жить к Аллегре в Тель-Авив, что теперь им будет лучше вдвоем, без старой карги, без ее взглядов, без ее ядовитых замечаний. Но старая карга, отравлявшая ей жизнь, хотя бы проявляла к ней какой-то интерес, а сейчас – вообще ничего, тихо как в могиле.
Но в эту ночь было не так, как всегда. Габриэль замешкался. Он, правда, уже ушел на свою половину, но еще не разделся. Стоял у своей кровати, словно колебался, и вдруг спросил ее:
– Ты скоро собираешься ложиться?
– Скоро, – ответила она. – Только вымою посуду и лягу.
– Оставь посуду на утро, – сказал он. – Ложись в постель.
Роза удивилась. С каких это пор Габриэля интересует, когда она ложится спать? И с каких пор она ложится раньше него? Обычно она ждала, пока раздастся его тяжелое дыхание и похрапывание, и только тогда раздевалась и ложилась. А сейчас он хочет, чтобы она легла раньше него. И как это, милостивый боже, она разденется при свете, когда он еще не спит? Как она снимет платье и наденет ночную сорочку на глазах у мужа?
И хоть она ничего не сказала, но он как будто услышал ее и погасил свет. Роза торопливо разделась, руки у нее путались в рукавах, пуговицы на платье никак не хотели расстегиваться. Габриэль стоял к ней спиной, но ей казалось, что у него глаза на спине, она застыдилась и прикрыла тело руками. Наконец ей удалось снять платье, надеть ночную сорочку и лечь под одеяло. Она закрыла глаза и помолилась перед сном.
Ей показалось – или она действительно чувствует его дыхание на своем лице? Она открывает глаза и не верит: глаза Габриэля у ее глаз, его нос касается ее носа, его губы приближаются к ее губам. Его рука шарит в темноте, задирает сорочку до бедер, он нежно гладит ее живот, осторожно снимает с нее белье.
Сердце у нее дико колотится, она чувствует, как вскипает кровь, ей хочется прижать его тело к своему. Сколько раз она молилась об этой минуте, о том, чтобы Габриэль пришел к ней в постель, но сейчас она парализована страхом и не в состоянии пошевельнуться. Габриэль осторожно пытается раздвинуть ее крепко сжатые ноги, но они словно склеились и отказываются разделиться. Он пытается снова. Он очень деликатный человек, ее муж, никогда не повышает голоса, никогда не сердится, никогда не применяет силу. А ей хотелось бы, чтобы он рассердился, закричал, чтобы взял силой, чтобы почувствовал что-нибудь! Но он ничего не чувствует, он только делает то, что положено: заботится о ее потребностях, о пропитании и вот, наконец, слава богу, о ее женской доле.
Габриэль осторожно переворачивает ее на бок, прижимается к ее спине и пытается войти сзади, как собаки во дворе. Он пытается войти в нее, но у него не получается. Он ничего не говорит, только крепко прижимает ее к себе, одна рука у нее на животе, вторая пытается снова. Роза суха как пустыня; так много времени прошло с тех пор, как он в последний раз приходил к ней в постель, что она совсем высохла. Ей больно, ужасно больно, но она кусает губы и не издает ни звука. Третья попытка тоже не удается. Она пугается, что он прекратит попытки и уйдет на свою кровать. Нет, она должна спать с ним! Она обязана жить с ним супружеской жизнью! Это ее единственная возможность удержать его, чтобы он не бросил ее, не променял на другую, не вышвырнул ее на улицу. Господи, только бы он не устал и не ушел на свою кровать, не оставил бы ее вот так…
Роза не знает, кто эта женщина, которая сейчас поворачивается к Габриэлю и говорит ему: лучше вот так, ложится на спину, раздвинув ноги, берет его член руками и вводит его себе между ног, Он гладкий на ощупь, но твердый и устойчивый, она держит его так, чтобы он не выскользнул из рук, не съежился, вводит его глубоко-глубоко в себя и выгибает спину. Габриэль крепко держит ее за плечи, она чувствует, как напряглись его мускулы, он входит в нее глубоко, еще глубже. Еще чуть-чуть – и он переломает ей все кости. Она зажмуривается и кусает губы, сдерживается, чтобы не закричать, чтобы он не понял, что причиняет ей боль, и не вышел бы. И он входит в нее снова, и снова, и снова, пока наконец не издает сдавленный крик и падает на нее словно в обмороке.
Он тяжелый, Роза с трудом дышит под ним, все внутри жжет как огнем, но она улыбается: наконец-то она с мужем, наконец-то, спустя два года, они делают то, что ее соседки делают со своими мужьями каждую ночь. Наконец-то она тоже сможет жаловаться на своего трончо[48]48
Дуралей (ладино).
[Закрыть], который не дает ей спать по ночам, как жалуются соседки, когда встречаются под деревом у колодца во дворе.
Не проходит и пяти минут, как Габриэль уже похрапывает. Роза осторожно пытается выбраться из-под распростертого на ней тела, это его будит, он встает с постели, даже не взглянув на нее, и уходит на свою кровать в другом конце комнаты.
Через девять месяцев после этой ночи родилась Рахелика.
Когда муж сказал Розе, что новорожденная будет названа в честь ее матери Рахели, мир ее праху, не было никого счастливей ее. Она не спросила, а он не объяснил, как получилось, что и вторую дочь он не назвал в честь Меркады. Она благодарила Всевышнего за то, что он наградил ее здоровой дочерью, а мужа – за то, что он оказал честь ее покойной матери.
А Габриэль был просто не в состоянии дать девочке имя своей матери. Когда он навещал мать в Тель-Авиве, она ни разу не спросила его, как поживает Луна, и тем более – как себя чувствует беременная Роза. С чего бы давать ее имя дочери? Даже когда он специально отправил своего брата Мацлиаха в Тель-Авив, чтобы сообщить Меркаде, что у него родилась вторая дочь, она не соизволила сесть в автобус и приехать в Иерусалим, чтобы своими глазами увидеть новую внучку.
Его сестра Аллегра приехала, зять Элиэзер приехал, его брат, все родственники, даже самые дальние, приехали тоже. А мать даже не передала через Аллегру поздравления с новорожденной.
– Ах, – вздохнула Аллегра, – не жди ничего от нашей матери, она женщина немолодая и упрямая, пусть у тебя сердце не болит из-за ее глупости.
– Если так, – сказал он сестре, – я упрям не меньше.
И в эту минуту он решил назвать свою вторую дочь Рахелью в честь покойной матери Розы.
Три года исполнилось Луне, когда родилась ее сестра, и, на удивление, она с первой же минуты привязалась к ней всей душой. Все страхи Розы, что избалованная девочка не захочет делить любовь отца с новым ребенком, улетучились при виде любви, которую Луна расточала малышке.
– Ну ты видела эту фляку? – говорила она соседке Тамар. – Видела, как она любит сестру?
– Да, прямо конец света, – смеялась Тамар. – Кто бы поверил? Она ведь любит только себя.
– И еще своего папочку, чтоб он был здоров, – добавляла Роза и поглядывала на дочь, качавшую колыбельку Рахелики и напевавшую ей детские песенки.
А Габриэль теперь был счастливым отцом двух дочерей, он делил свою любовь между ними поровну, хотя все равно – так чувствовала Роза – питал бóльшую слабость к фляке. Возвращаясь из лавки, он спешил к дочерям; он поднимал одной рукой Луну, а второй гладил малышку.
– Рахелика не то что Луна: легкий ребенок – ест и спит, – говорила Роза. – От нее и писка не услышишь, не сравнить с флякой: та плакала целый день, а голос у нее – как будто котенок мяучит, ни днем ни ночью не было покоя, и все время хотела на руки. А Рахелика только глаза откроет – я ей сразу тетас[49]49
Грудь (ладино).
[Закрыть] в рот, и сосет, пока снова не уснет. Эта девочка – чистое золото.
И Тамар кивала, соглашаясь с каждым словом. Она была самой ближней соседкой и хорошо помнила, как бесконечно плакала Луна и как Габриэль расхаживал с ней на руках по двору ночами напролет. Они оба не давали спать соседям. «Дио мио, – шептала Тамар на ухо мужу, – этот ребенок сведет всех нас с ума». А теперь – маленькая Рахелика, тихая, ее и не слышно, слава богу, ну и хорошо, Роза тоже заслуживает немного радости.
В то время как Луна чертами лица напоминала Габриэля и унаследовала от него зеленые раскосые глаза и ямочки на щеках, Рахелика была копией матери. Как и у Розы, у нее было широкое лицо, приплюснутый нос и маленькие карие глаза. Даже телосложение у нее было Розино – крепкое и крупное для ее возраста.
Луне было уже четыре года, когда Рахелика начала бегать за ней по двору. Поднималась, падала, снова вставала, и так без конца, и двор наполнялся детским ликованием, заливистым смехом Луны и забавным щебетом Рахелики, которая уже начала говорить первые слова.
– И какое же первое слово она сказала? – рассказывала Роза соседке Тамар. – Нуна! Еще не говорит «мама» и «папа», но уже говорит «Нуна». Вот как она любит свою сестричку Луну.
Теперь Роза стала спокойней. У нее было уже два доказательства того, что Габриэль приходит к ней по ночам. Правда, у ее соседок было по четверо, пятеро, шестеро здоровых ребятишек, помимо тех, что умерли в младенчестве или при родах. Но и она благодарит Бога за двух своих дочек, пусть будут здоровы. Фляка стоит десятерых, столько сил нужно на эту девочку. Она то тут, то там, не посидит спокойно ни минутки, то она во дворе, то в доме, то в кухне, то в комнате, то на кровати, то под столом…
– Баста! Ты уже сделала мне дырку в голове! – кричит Роза, но Луна как не слышит, для нее мать – пустое место. Только если Габриэль говорит ей – не кричит, просто говорит: «Баста, керида», – только тогда она немного успокаивается, но потом начинает снова. – Прямо не знаю, откуда у меня такая дочь.
– Ну хорошо, на кого она похожа? – спрашивает Тамар.
– На чертика из коробочки, – отвечает Роза. – Поверишь ли, везина[50]50
Соседка (ладино).
[Закрыть], если бы ее не положили рядом со мной, когда она родилась, я, наверное, подумала бы, что мне ее подменили в «Мисгав-Ладах».
– Поди знай, – смеется Тамар. – Может, и подменили – на ашкеназку похожа.
– Нет уж, погляди на ее глаза – точно как у ее отца, погляди на ее рыжие волосы – точно как у ее отца. Так что девочка эта – моя плоть и кровь, да только… не знаю, как сказать, пусть меня бог простит, но она будто случайно попала ко мне в дом, как будто не моя.
– Тьфу, замолчи! – шикает Тамар на Розу. – Боже тебя упаси такие слова говорить! Да, от Луны много неприятностей, но ведь она еще ребенок, подожди, пока она подрастет, она изменится, успокоится. Пасьенсия, керида Роза, пасьенсия! Терпела же ты, пока не закончилась война и проклятые турки не убрались из страны, так найди терпение и для девочки. Так уж оно с детьми – не всегда они выходят такими, как нам хочется.
Роза понимала: Тамар права. Нужно терпение, много терпения. И все же она не могла ужиться с девочкой с той минуты, когда та родилась, а девочка не уживалась с ней – видно, чувствовала, что в сердце у матери нет для нее места. После того как умер маленький Рафаэль, Розино сердце закрылось и больше не открывалось. Как она боялась оставаться с Луной вдвоем, когда та родилась! Боялась, что девочка тоже умрет еще до того, как ей исполнится месяц. Луна, как и маленький Рафаэль, плакала без конца, и, что бы Роза ни делала, плач не прекращался. Малышка кричала и кричала так, что Розе иногда хотелось закричать на нее в ответ. Она затыкала уши и молила Бога прекратить этот крик, прежде чем она сойдет с ума.
Габриэль не знал, что каждое утро, когда он уходил в лавку, Розу охватывал смертельный ужас при мысли, что она остается одна с этой девочкой. Она опускала жалюзи и сидела в темноте, ожидая, когда взойдет солнце и она сможет уложить красивую девочку в красивой одежде в красивую коляску. Да что там в красивой – в самой красивой! Но сердце ее было пусто. И когда Роза, вежливо улыбаясь, выслушивала похвалы своей прелестной дочурке, оно тоже было пусто. С болью наблюдала она, как ее муж прямо тает при виде дочки. Когда он смотрел на Луну, с лица его не сходила улыбка.
Ей еще придется гореть в аду за эти мысли, но она не может не ревновать к объятиям и поцелуям, к терпению и вниманию, которые ее муж расточает дочке. Но все это она хранит в тайне. Да и кому сказать? Соседкам? Эти болтуньи целыми днями сплетничают, пересказывают друг дружке всякие истории, как будто они почтовые голуби. Нет, боже упаси, чтоб она хоть слово проронила. Для соседок у них все хорошо, они с Габриэлем – пара голубков. Но ее словно жжет изнутри: муж меня не любит.
Роза никогда не понимала, откуда на нее свалилась такая удача, почему из всех иерусалимских девушек именно ее выбрала Меркада. У нее не было отца, у которого нужно было просить ее руки, у нее не было семьи, с которой нужно было считаться, – только она и ее брат Эфраим, еще ребенок. Рахамима убили турки, будь они прокляты, Нисим убежал в Америку, как сквозь землю провалился. Поначалу она радовалась счастливой судьбе и довольствовалась тем, что есть, но что же делать с сердцем, ему ведь не прикажешь! В ее планы вовсе не входило влюбляться в Габриэля, ей нужна была крыша над головой, пища и семья. Она и не думала о любви, но вот теперь она любит мужа и завидует дочери, потому что тот ее любит, завидует собственной плоти и крови! Боже праведный, что это за мать, которая завидует собственной дочери?! Вот и не диво, что дочка ненавидит ее и даже не смотрит в ее сторону. Дети чувствуют все, их обмануть невозможно. Счастье, что на свет появилась Рахелика. Теперь, когда у нее есть Рахелика, она наконец чувствует, что они с Габриэлем семья.
Когда она сказала Габриэлю, что ждет ребенка, он очень обрадовался.
– Дай бог, чтобы родился сын, – сказала она.
– Сын, дочь, кто бы ни появился – всяко радость, – откликнулся он.
И так и вышло: он не был разочарован, когда родилась еще одна дочь. Он лучший из мужчин, ее муж, а менч[51]51
Человек (идиш).
[Закрыть], как говорят ашкеназы. Дай-то бог, чтобы случилось чудо, и он полюбил ее.
Как только Рахелика стала вставать на ножки и ходить, Роза забеременела снова. В этот раз он снова пришел к ней неожиданно. И так же, как в ту ночь, когда была зачата Рахелика, Роза помогла ему войти в нее, и так же, как в ту ночь, она зачала.
Прямо как корова, думала она. Каждый раз, когда она спит с мужем, сразу же беременеет. Если бы это случалось чаще, она родила бы ему двенадцать детей, тьфу-тьфу-тьфу.
Как она молилась в этот раз, чтобы не забеременеть, чтобы Габриэль вновь и вновь пытался, приходил к ней еще и еще, и может быть, может быть, если его тело будет ближе к ее телу, то и сердце его тоже станет ближе к ее сердцу. Никто никогда не учил ее, каков путь мужчины к женщине, каковы пути любви. В самом ли деле то, что делает с ней Габриэль, это и есть заниматься любовью? Разве мужья не прикасаются губами к телу жены, когда они вместе? Не целуют ее так, как показывают в кино? Розу никогда не целовали, и она никогда никого не целовала – и никогда не жаловалась.
Ну а после того как родилась Бекки, Габриэль к ней больше не приходил.
Три дочери росли, хорошели и радовали Габриэля. Он покупал для них самую красивую одежду в самых дорогих магазинах Иерусалима и Тель-Авива, возвращался, нагруженный тяжелыми чемоданами, из Бейрута. Когда хвалили его дочек, он раздувался от гордости. Утром в субботу Роза шла с девочками в синагогу «Маген Цион» в их квартале. Когда они приходили, Габриэль посреди любой молитвы поднимал глаза к эзрат-нашим[52]52
Эзрат-нашим – женская половина в синагоге.
[Закрыть], улыбался и махал им рукой. Женщины в эзрат-нашим восхищались тем, как Розин муж любит свою семью, но она-то знала: не ей предназначаются эти улыбки. После молитвы Роза с девочками ждали Габриэля во дворе синагоги, и они все вместе возвращались домой. Габриэль одновременно поднимал Луну и Рахелику сильными руками, а Роза везла коляску с маленькой Бекки. Какая красивая семья, судачили соседки, повезло же Розе, вот бы моей дочке такого мужа, как Габриэль… Они думают, что ей повезло выйти замуж за Габриэля, они думают, что у нее идеальная семейная жизнь, – ну и пусть думают, пусть лопнут от зависти, лишь бы не сглазили.
Время идет, и вот уже слух о трех удачных дочерях распространился в Охель-Моше, в Мазкерет-Моше, в Зихрон-Яаков и на рынке Махане-Иегуда: старшая, Луна, – королева красоты, вторая, Рахелика, умна, как ее отец, а у третьей, Бекки, золотое сердце, готова все отдать. Угости ее конфеткой – от себя оторвет и отдаст сестрам.
Меркада, каждый из детей которой назвал свою первую дочь в ее честь, кроме ее первенца, ни словом не обмолвилась о том, что он единственный не проявил к ней уважения. И только перед сном, в постели, она вела свою ежедневную беседу с Рафаэлем:
– Он наказывает меня, твой сын. Когда он приезжает в Тель-Авив навестить меня, то кроме «здрасте» и «до свиданья» не говорит мне ни слова. Приезжает, сидит на балконе со своей сестрой, смотрит на бульвар и уезжает. А если и говорит, никогда не смотрит мне в глаза. По правде, керидо, я тоже не смотрю ему в глаза. Я старая женщина, Рафаэль, у меня больше нет сил воевать, но в глубине души я не могу простить ему, что из-за него ты ушел от меня. С тех пор как ты ушел, нет у меня жизни, я просто сижу здесь и жду, пока окажусь с тобой. Я скучаю по тебе, я скучаю по Иерусалиму, по детям и внукам, которые остались там, по жизни, которая у нас была, пока Габриэль и его ашкеназская шлюха ее не разрушили. Я в Тель-Авиве, но сердце мое в Иерусалиме, я хочу обратно к себе домой, в Охель-Моше, не люблю я Тель-Авив и белый дом Аллегры, эти двадцать пять ступенек: представляешь, на двадцать пять ступенек нужно подняться, чтобы дойти до двери. Не люблю людей здесь, в Тель-Авиве. Все новенькие, только-только приехали из Европы. А если и есть кто из наших, так они тоже стали ашкеназами. Не люблю здешних девушек, нет у них стыда, ходят по улицам голые. Не люблю ходить на море, там полно англичан крутится, гуляют по променаду с еврейскими девушками. Только бульвар я люблю. Сижу на скамейке, кормлю голубей, вспоминаю, как сидела под деревом с соседками в нашем дворе в Охель-Моше. Поверишь ли, Рафаэль, все, что я теперь делаю, – это кормлю голубей. Нет больше ливьянос, нет пожертвований, нет паломничества в дом Меркады за советами. Сижу целый день на скамейке и кормлю голубей – вот что стало со мною. Так как я прощу это твоему сыну? Как я прощу, что он разрушил нашу жизнь и отнял у нас тебя, керидо мио? Что сердце мое разрывается от тоски по тебе? А теперь он назвал свою вторую дочь именем матери этой коровы. Ну и пусть.
Иногда мелькает у меня мысль: может, пришло время для прощения и примирения? Но гордость не позволяет. И сердце тоже не позволяет – оно все болит, болит с того дня, как ты ушел. А твой сын… Я не прогоню его, не скажу, чтобы перестал приезжать в Тель-Авив, но и доброго слова он от меня не услышит. Только дочке его, проказнице, той, что он назвал в честь луны, удается вызвать у меня улыбку. Когда они приезжали летом, я спустилась с малышкой на бульвар, и мы вместе кормили голубей, и она вдруг забралась ко мне на колени, крепко обняла меня, и ее запах напомнил мне запах Габриэля, когда он был маленьким, и сердце у меня растаяло. И тогда я подняла голову и увидела Габриэля, он стоял на балконе и смотрел на нас, и взгляд его был грустным, и я знала, что сердце у него болит так же, как и у меня. Так пусть будет здоров, пусть называет свою вторую дочь именем матери сироты из Шама, я могу с этим жить.
Когда Меркада узнала, что третью дочь Габриэль решил назвать Ривкой в ее честь, она испустила глубокий вздох. Сделанного не воротишь, подумала она, но теперь, когда родилась маленькая Ривка, пришло время сложить оружие. Отныне и до последнего своего дня, решила она, я принимаю своего сына и его семью; когда они приедут меня навестить, я встречу их приветливо, я буду добра к своей толстухе-невестке, я полюблю красивых дочек своего сына, девочки не виноваты. В тот день, когда ей сообщили о рождении маленькой Ривки, она решилась на поступок: приехать в Иерусалим, навестить сына и его семью. Сколько лет не была она в своем городе, в своем квартале, в своем доме!
Но когда пришел день, и настал час, и дочь уже собиралась везти ее на автобусную станцию, чтобы ехать в Иерусалим, Меркада сказала ей:
– Забудь об этом, я никуда не поеду.
– Но почему, мама? Габриэль уже ждет нас на автостанции на улице Яффо, и Роза уже приготовила дом к твоему приезду, и вся семья придет, чтобы повидаться с тобой, и все твои соседки, и кузины, и все, кого ты любишь в Иерусалиме, придут.
– Баста! – отрезала Меркада. – Не морочь мне голову. Не поеду – и точка.
– Но почему, мамочка? Разве не пришло время помириться – теперь, когда родилась девочка, которую Габриэль назвал твоим именем? Ты что, не понимаешь – это же знак, что он тоже хочет прекратить эту ссору!
– Пусть прекращает, что хочет, – буркнула Меркада. – Я не поеду.
Ничто не могло убедить старую упрямицу изменить свое решение. Она осталась в Тель-Авиве.
Аллегра отправилась в Иерусалим одна. Габриэль с Розой и тремя дочками уже ждали на автобусной станции. Девочки были одеты в нарядные платья, на них были шелковые чулочки и шапочки с помпонами, их туфельки сверкали. Малышка, лежавшая в коляске, была прекрасна как ангел: лицо светлое и ясное, а когда она открыла глаза, Аллегра ахнула – это были глаза ее матери. Девочка как две капли воды походила на свою бабушку – ту, что не захотела приехать в Иерусалим и увидеть ее, ту, что не сумела найти в своем сердце прощение, ту, что из-за гордости превратилась в сморщенную каргу. Аллегра кипела от негодования – день ото дня старуха становилась все более несносной, она была всем недовольна и вечно раздражена. Терпеть деспотичную мать в своем дому делалось все труднее.
Ни один мускул не дрогнул в лице Габриэля, когда он увидел, что Аллегра выходит из автобуса одна.
– Габриэль, милый, – сказала ему сестра, – не принимай близко к сердцу. Наша мать упряма как ослица.
Он подхватил на руки Луну и Рахелику и зашагал вверх по Яффо по направлению к Охель-Моше. Роза, совершенно растерянная, осталась на месте с коляской, вопросительно глядя на Аллегру.
– Ступай, ступай за ним, – кивнула Аллегра, – я вернусь в Тель-Авив. Я приехала только сказать, что мама не приедет.
Но прежде чем она успела договорить, Габриэль обернулся:
– Эй, Аллегрита, чего ты ждешь? Пошли домой, Роза приготовила нам королевский ужин. Не станем же мы выбрасывать еду на помойку из-за того, что упрямая старуха решила остаться в Тель-Авиве.
Сердце Аллегры взволнованно забилось, когда они вошли в дом и она увидела роскошный стол, уставленный всяческими яствами, которые Габриэль приготовил к приезду матери. За столом уже сидели все близкие родственники – дети и внуки Меркады, дальние родственники, соседи, друзья и даже мухтар[53]53
Мухтар – староста в странах Востока, в том числе в Палестине.
[Закрыть], – все пришли, чтобы повидать Меркаду, которую не видели в Иерусалиме много лет.
– Моя мать не приехала, – возвестил Габриэль собравшимся, – она решила, что в Тель-Авиве ей лучше. Но мы будем есть и пить и праздновать рождение Бекки, так что будем здоровы! Лехаим!
Ровно семь дней называл он свою третью дочь Ривкой. С восьмого дня, когда Меркада не приехала в Иерусалим, он стал называть ее Бекки.
Габриэль продолжал навещать мать в Тель-Авиве раз в несколько месяцев и всегда старался привозить с собой жену и дочек. Он ни разу не упомянул о том дне, когда она не приехала в Иерусалим, и она тоже держала рот на замке. Аллегра рассказала ей о роскошном ужине, на который Габриэль пригласил всю семью и всех ее знакомых, и о том, что в его лице не дрогнул ни один мускул, когда она сообщила, что мать не приедет; рассказала, как он заставил умолкнуть тех, кто пытался выяснить, почему Меркада не приехала праздновать рождение внучки, и как он обходил гостей, призывая их есть, пить и веселиться, и как поил их вином. На каждый бокал, налитый гостям, приходился бокал, который он наливал себе, рассказывала Аллегра, и в конце ужина он уже был совершенно пьян, стоял на столе, качаясь как тростник, и пел псалом, а потом зашатался и рухнул прямо в объятия гостей, которые поспешили подхватить его, чтобы он не разбил себе голову.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?