Читать книгу "Декабристы. Актуальные направления исследований"
Еще больше волнений принесло открытие в Ялуторовске школы для девочек, задуманной И. Д. Якушкиным в память о скончавшейся в 1846 г. жене. В 1850 г., в отсутствии С. Я. Знаменского, отправившегося по делам в Тобольск, второй соборный священник отец Александр пригрозил Якушкину написать в Синод, если «преосвященный разрешит указом строить училище <здание женской школы. – Т.П.> на ограде церковной». Он полностью поддержал донос нового смотрителя Н. А. Абрамова, убеждавшего светские и духовные губернские власти в том, что «ни то, ни другое училище не должно существовать»[800]800
Знаменский М. С. Указ соч. С. 189; Дружинин Н. М. Указ. соч. С. 429.
[Закрыть]. Знаменскому с декабристами снова пришлось выдержать не одно разбирательство в консистории и дирекции училищ и сохранить их только при условии, что заведование мужским училищем будет передано диакону Е. Ф. Седачеву, а женским – А. П. Созонович и А. Н. Балакшиной.
Таким образом, к сожалению, доносы и провокации, столь нередкие в служебной и общественной жизни николаевской России, входили и в жизнь православной церкви. Следует, правда, заметить, что и в данном случае, на первый взгляд, доносы направлены не против декабристов непосредственно: ни одного реального примера их противозаконной деятельности в них не приведено. И. Д. Якушкин выступает, скорее, в роли негативного примера незаконности начинания ялуторовского протоиерея и средства, с помощью которого можно скорее всего добиться своей цели. Для о. Александра это место первого соборного иерея, для Абрамова – избавление от весьма хлопотного начинания, к тому же лишавшего его прав на расходование «половины денег, получаемых из городских доходов»[801]801
Знаменский М. С. Указ. соч. С. 191.
[Закрыть].
Однако в условиях всеобщей подозрительности, поощрения доносительства, возводимого в ранг гражданской добродетели, и учитывая особый статус «государственных преступников», по сути своей, получился даже двойной донос именно на декабриста. Во-первых, перед начальством вскрывалась тайная деятельность «государственного преступника» на педагогическом поприще, категорически запрещенная правительством. А раз тайная, значит, возможно, и противоправительственная. И, во‑вторых, это возможность дискредитации самой идеи новой во всех отношениях школы Якушкина, ликвидация примера для сравнения ее с государственной школьной моделью. Доносы Лукина, Абрамова и о. Александра выполняют три функции: сохранение собственного положения и возможности сравнительно безбедно существовать, практически ничего не делая; доставление неприятностей неугодным и неудобным лицам и, наконец, демонстрация собственной политической лояльности.
К сожалению, и для служителей церкви, призванных быть примером нравственной чистоты, пороки, всё более поражавшие русское общество, становились своеобразной нормой. М. А. Фонвизин в письме к Е. П. Оболенскому, объясняя причины постепенной потери авторитета православной церкви, указывал на тобольского архиерея Георгия: «У нас перед глазами не пастырь, а волк в пастырской одежде. Он привел в систему грабительство: бедных священников приучил он к доносам и ябедам, и вследствие всякого доноса, справедлив он или нет, он запрещает священника и требует его к себе для ответа. Здесь отплачивается он деньгами и отпускается как оправданный»[802]802
Фонвизин М. А. Сочинения и письма. Т. 1. Иркутск, 1979. С. 362.
[Закрыть].
Менее других оказались подвержены поощряемому властью пороку доносительства так называемые социальные низы сибирского общества. И если у мещанства было меньше соблазна проявить свои верноподданнические чувства или поправить свое положение за счет доноса на «государственных преступников» (в городах, особенно на первых порах, проживало небольшое число декабристов), то у крестьян, живших с ними бок о бок порой десятилетиями, такая возможность, казалось бы, была. Однако подобных примеров практически нет. Разумеется, когда проводилось следствие в отношении какого-нибудь «государственного преступника», крестьян также спрашивали о поступках их невольных односельчан, и они по простоте своей сообщали сведения, которые могли навлечь на поселенцев разного рода неприятности. Так было, например, со служившим у Лунина Ф. В. Шаблиным и его женой, рассказавшими проводившему дознание Успенскому о появлении в его доме ружей и посетителях своего хозяина[803]803
ГАИО. Ф. 24. Оп. 3. Д. 6. К. 30. Л. 176 об. – 186 об.
[Закрыть]. Порой же, преследуя свои, весьма практические, цели, крестьяне жаловались на «неправильный» отвод земли для декабристов, Так, «разными притеснительными мерами» приобретшие «значительное состояние» и приведшие «прочих крестьян к себе в зависимость» зажиточные крестьяне Соколовы всячески препятствовали закреплению за Х. М. Дружининым и Д. П. Таптыковым наделов в с. Малышевка[804]804
Кубалов Б. Г. Указ. соч. С. 79.
[Закрыть].
Более справедливым оказался новый донос на М. И. Рукевича. В 1840 г. на имя генерал-губернатора В. Я. Руперта поступило несколько анонимных доносов о том, что коркинский поселенец «самовольно занимает под засев крестьянские земли», обрабатывает их силами крестьян, не вознаграждая последних за труд, что крестьяне терпят от него «большие притеснения и обиды», что Рукевич ведет широкую торговлю, «прибегая к непозволительным средствам и злоупотреблениям». Часть этих обвинений, прежде всего, в отношении виноторговли и использования крестьянского труда за долги, подтвердилась. Это привело к ужесточению контроля за излишне предприимчивым ссыльным и распоряжению: «…по всем действиям его, могущим заключать противное законам, порядку и нарушению тишины и спокойствия крестьян, немедленно доносить по принадлежности»[805]805
Там же. С. 117, 120.
[Закрыть].
Доносы, бесспорно, ухудшали положение декабристов – вторичная ссылка и заключение М. С. Лунина и П. Ф. Выгодовского, новое дознание и допросы В. Л. Давыдова, дополнительный и более пристальный надзор и необходимость оправдываться (как было с И. Д. Якушкиным, В. Ф. Раевским и некоторыми другими). И всё это, вместе взятое, вело к отказу части декабристов от более деятельного участия в общественной жизни Сибири, не столько из боязни за себя, сколько из нежелания вовлечь в неприятности близких и друзей. Н. М. Муравьев, объясняя матери позицию своего кузена М. С. Лунина, не желавшего примириться с положением бесправного ссыльного и продолжавшего «дразнить медведя», писал: «Вы обвиняете Michel’я, но он исполняет свой долг, доводя до сведения власть имущих слова истины, чтобы они не могли сказать, что они не знали правды и что они действовали в неведении. <…> У него нет ни матери, ни детей, и он считает себя настолько одиноким, что его откровенность никому не нанесет ущерба. <…> Требуют, чтобы люди относились безразлично к вопросу, что верно и что ложно, что хорошо и что дурно. <…> Мало любить хорошее, иногда надо это и выразить. Если это не принесет никакой пользы сейчас – это останется залогом для будущего»[806]806
Цит. по: Дружинин Н. М. Указ соч. С. 215.
[Закрыть]. Н. М. Муравьев хорошо понимал, о чем он говорит: у него была и престарелая мать, живущая только ради ссыльных сыновей, и дети, благополучие которых во многом зависело пусть не от улучшения, но хотя бы от неизменности его настоящего положения в Сибири. В известном смысле он выразил мнение большинства своих товарищей. Но одновременно он отразил и нравственное неблагополучие современного ему общества.
Разумеется, формируемая Николаем I система взаимоотношений власти и общества должна была защитить устои этой власти и строилась на его внутренних убеждениях – «нравственных убеждениях», как назвала это наблюдательная, умная и вполне преданная престолу А. Ф. Тютчева. «Угнетение, которое он оказывал, – писала она в своих воспоминаниях, – не было угнетением произвола, каприза, страсти; это был самый худший вид угнетения – угнетение систематическое, обдуманное, самодовлеющее, убежденное в том, что оно может и должно распространяться не только на внешние формы управления страной, но и на частную жизнь народа, на его мысль, на его совесть, и что оно имеет право из великой нации сделать автомат, механизм которого находился бы в руках владыки»[807]807
Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров: Воспоминания и дневники. М., 2004. С. 46.
[Закрыть].
Но одновременно эта система развращающе действовала на общество, создавая атмосферу недоверия, подозрительности, когда хорошее в себе надо было таить от доносчиков, а чтобы следовать этому хорошему, даже лучшим из людей нужно было решиться, как идти на Голгофу.
Петербургский чиновник и декабристы: М. А. Корф и его лицейские товарищи, «прикосновенные» к событиям 14 декабря 1825 г.
И. В. Ружицкая
Модест Андреевич Корф – представитель высшего петербургского общества 1830-х – 1870-х гг., заметная фигура в администрации императоров Николая I и Александра II. Один из главных помощников М. М. Сперанского по составлению Свода законов во Втором отделении собственной Его Императорского Величества канцелярии[808]808
«При начале и во все время составления Свода, в трудах по оному, в большей или меньшей степени, участвовали и настоящими его зодчими были: Куницын, Плисов, Клоков, Арсеньев и я», – писал Корф в дневнике в 1841 г. // ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1817. Ч. 4. Л. 76 об.
[Закрыть], Корф в начале 1830-х гг. попадает в высший эшелон власти и на долгие годы становится непосредственным и активным участником процесса государственного управления. Управляющий делами Комитета министров (1831–1834), государственный секретарь (1834–1843), член Государственного совета (1843), главноуправляющий Вторым отделением (1861–1864), председатель департамента законов Государственного совета (1864–1872) – таков его послужной список. Корф состоял в дружеских отношениях со многими высокопоставленными персонами (не исключая членов царской фамилии)[809]809
Так, в дневнике Корф неоднократно описывает свои дружеские встречи наедине с великим князем Михаилом Павловичем, с его женой великой княгиней Еленой Павловной, с В. П. Кочубеем, И. В. Васильчиковым, П. Д. Киселевым, А. Ф. Орловым, К. В. Нессельроде, Е. Ф. Канкриным и др.
[Закрыть], его принимали во всех аристократических домах Петербурга, он непосредственно общался с императором (его должность в Комитете министров предполагала личный доклад самодержцу). Корф оставил заметный след и в русской культуре: в годы его директорства (1849–1861) была полностью реформирована Императорская Публичная библиотека[810]810
В 1858 г. в лицейском протоколе от 19 октября Корф на вопрос: «Лучшее дело жизни» – ответил: «Сделал публичную библиотеку Публичной» (Эйдельман Н. Я. Большой Жанно. М., 1982. С. 140).
[Закрыть]; долгое время в ней даже существовала особая «зала барона Корфа», где висел его портрет. В 1840-е гг. монарх поручает ему преподавание отпрыскам августейшего семейства основ российского права и государственности[811]811
Корф преподавал законоведение великим князьям с 1847 по 1870 г., первым его учеником стал Константин Николаевич.
[Закрыть], а также составление истории своего восшествия на престол – первого исторического труда о событиях 1825 г.
Что общего могло быть у этого успешного, преуспевающего столичного сановника с «государственными преступниками», осужденными по делу 14 декабря – И. И. Пущиным и В. К. Кюхельбекером? Оказывается, этих людей с такой разной судьбой всю жизнь связывали узы дружбы, берущей свое начало в школьной юности. Корф, Пущин, Кюхельбекер – «первокурсные» Царскосельского лицея (выпуск 1817 г.).
Уже одно имя А. С. Пушкина обессмертило первый лицейский курс[812]812
Корф писал: «Одного имени Пушкина довольно, чтобы обессмертить этот выпуск, но и кроме Пушкина, мы из ограниченного числа 29-ти воспитанников поставили несколько очень достойных людей почти на все пути общественной жизни» (Грот Я. К. Пушкин, его лицейские товарищи и наставники. СПб., 1899. С. 227).
[Закрыть]. Несколько его выпускников оказались причастны к деятельности тайных обществ, пятеро попали в т. н. «Алфавит декабристов»[813]813
И. И. Пущин и В. К. Кюхельбекер были осуждены, В. Д. Вольховский переведен на Кавказ, А. А. Дельвиг (к следствию не привлекался) и А. А. Корнилов не были наказаны. К ряду «прикосновенных» к деятельности тайных обществ лицеистов следует добавить не попавших в «Алфавит декабристов» Ф. Ф. Матюшкина и А. П. Бакунина.
[Закрыть]. Однако это никак не отразилось на отношении к ним лицейских товарищей. Даже «политическая смерть» Кюхли и Большого Жанно (Пущина) никоим образом «не нарушила их лицейской связи»[814]814
Слова И. И. Пущина.
[Закрыть] с однокурсниками. Она выдержала испытание временем и обстоятельствами.
В 1857 г. вернувшийся из Сибири И. И. Пущин напишет о встрече с бывшими одноклассниками в Петербурге: «…мы сошлись как старые друзья, несмотря на то, что разными дорогами путешествовали в жизни»[815]815
Из письма Пущина Е. П. Оболенскому от 8 января 1857 г.: когда Пущин приехал в Петербург, к нему «…лицейские друзья явились. Во главе всех Матюшкин и Борис Данзас. Корф и Горчаков, как люди занятые, не могли часто видаться, но сошлись как старые друзья… все встречи отрадны…» (Пущин И. И. Сочинения и письма. Т. 2. М, 2001. С. 215).
[Закрыть]. Да, дороги были разные, непохожими были судьбы, но одно оставалось неизменным – верность лицейской дружбе, лицейскому союзу, стремление воплотить в жизнь выбитый на чугунных кольцах девиз: «Для пользы общей»[816]816
«Общая польза» или «общественное благо» – один из основных постулатов философии Просвещения.
[Закрыть].
Без понимания природы отношений лицейских между собой, в том числе между теми, кто стал воплощенной целью Лицея[817]817
§ 1 Постановления о Лицее гласил: «Учреждение Лицея имеет целию образование юношества, особенно предназначенного к важным частям службы государственной». В 1851 г. Корф, описывая в дневнике день открытия Лицея 19 октября 1811 г., говорил о себе и одноклассниках как о «предназначенных уставом к занятию некогда высших государственных должностей» (ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1817. Ч. 14. Л. 97).
[Закрыть] и достиг определенных служебных высот (как, например, Модест Корф), и теми, кто по тем или иным причинам не служил или находился в изгнании, необходимо остановиться на толковании самих терминов «лицейское братство», «лицейский дух», «лицейский союз».
Долгое время доминировало представление о «лицейском духе» и «лицейском союзе» как об узах, объединявших небольшой круг лицеистов, центром которого был А. С. Пушкин[818]818
Мейлах Б. С. Пушкин и его эпоха. М., 1958; Его же. Декабристы и Пушкин. Иркутск, 1987. С. 11 («Лишь часть воспитанников во главе с Пушкиным и будущими декабристами – Пущиным и Кюхельбекером – были выразителями “лицейского духа”»); Томашевский Б. В. Пушкин. Т. 1. М., 1990. С. 23–24.
[Закрыть]. Традиция подобной трактовки идет от авторов двух записок – В. Н. Каразина (1820) и Ф. В. Булгарина (1826)[819]819
Адресатом Каразина был В. П. Кочубей, вторая записка предназначалась для Третьего отделения и была анонимной. В начале 1920-х гг. Б. Л. Модзалевский нашел черновик этой записки, озаглавленной «Нечто о Царскосельском Лицее и о духе оного», и установил, что почерк, несомненно, принадлежит Ф. В. Булгарину (Модзалевский Б. Л. Пушкин под тайным надзором. Л., 1925. С. 34–35).
[Закрыть]. Каразин, указывая на ряд недостатков в государственном управлении в России, одну из их причин усматривал в неправильном воспитании юношей – будущих чиновников – в закрытых учебных заведениях. Даже «в самом Лицее Царскосельском, – писал он, – государь воспитывает себе и отечеству недоброжелателей», что «доказывают почти все вышедшие оттуда». Среди «лицейских питомцев» Каразин отмечал Пушкина[820]820
Из лицейских воспитанников «более или менее есть почти всякий Пушкин», и все «связаны каким-то подозрительным союзом», – писал Каразин, а в примечании добавлял: «Кто сочинители карикатур и эпиграмм, каковые, например, на двуглавого орла и на Стурдзу, в которой высочайшее лицо названо весьма непристойно, и пр. Это лицейские питомцы!..» (Базанов В. Г. Вольное общество любителей российской словесности. Петрозаводск, 1949. С. 177; см. также: Томашевский Б. В. Указ. соч. С. 24). Исследователи творчества Пушкина полагают, что высылка поэта из столицы была прямым следствием каразинской записки.
[Закрыть]. Булгарин полагал, что поскольку «начальники Лицея» «не обращали ни малейшего внимания» «на нравственность и образ мыслей» воспитанников, а «частные люди заботились о делании либералов, то дух времени превозмог – и либерализм укоренился в Лицее в самом мерзком виде»[821]821
Этот либерализм и проявлялся, по мнению автора записки, в т. н. «лицейском духе», «когда молодой человек не уважает старших… должен порицать насмешливо все поступки особ, занимающих значительные места, все меры правительства, знать… или быть сочинителем эпиграмм, пасквилей и песен предосудительных… знать места самые сильные из революционных сочинений… должен толковать о конституциях, палатах, выборах, парламентах, казаться не верующим христианским догматам» и т. п. (Модзалевский Б. Л. Указ. соч. С. 44).
[Закрыть]. Одной из «отличительных черт» лицеистов, по мнению автора записки, было «пророчество перемен»[822]822
Там же.
[Закрыть]. Единственное имя, упомянутое Булгариным, – это имя Корфа: только он и немногие другие в Лицее «слушали прилежно курс [политических] наук и [поэтому] … вышли не либералы»[823]823
Кобеко Д. Ф. Императорский Царскосельский Лицей. Наставники и питомцы, 1811–1843. СПб., 1911. С. 250, 254. Большинство современных исследователей полагают, что речь шла о литературном соперничестве Булгарина и Пушкина, в связи с чем автор записки метил в бывших лицеистов.
[Закрыть].
Однако «лицейский дух» в понимании самих выпускников 1817 г. – это вовсе не радикальные идеи, не призывы к ниспровержению существующих устоев, но стремление сделать что-либо «для общей пользы», а «лицейский союз» – это дружеские связи, «образовавшиеся на всю жизнь». Начало лицейскому братству было положено при первом директоре Лицея, протеже М. М. Сперанского, выдающемся русском просветителе В. Ф. Малиновском, который во многом определил и «направление умов» своих воспитанников. В том же ключе действовал и второй директор Лицея Е. А. Энгельгардт[824]824
В. Ф. Малиновский умер в марте 1814 г., Е. А. Энгельгардт был назначен на пост директора в 1816 г. Многие «первокурсные» переписывались с ним всю жизнь.
[Закрыть]. Именно ему принадлежала идея чугунных колец для выпускников первого курса, с надписью «Для пользы общей».
Лицеисты включали в лицейское братство всех соучеников. Так, Пушкин в стихотворении «19 октября 1827 года» писал не только о тех, кто «в краю чужом, в пустынном море и в мрачных пропастях земли», но и о тех, кто «в заботах… царской службы»[825]825
Ср.: из письма Пущина Ф. Ф. Матюшкину: «Обними всех наших сенаторов и других чинов людей» (Пущин И. И. Сочинения и письма. Т. 2. М., 2001. С. 40). Когда Пущин посетил опального поэта в михайловской ссылке, последний «заставил» друга «рассказать ему про всех <…> первокурсных Лицея» (Пущин И. И. Записки о Пушкине // Пущин И. И. Сочинения и письма. Т. 1. М., 1999. С. 68).
[Закрыть]. Пущин вспоминал: в Лицее «образовалась товарищеская семья», сложилась та «неразрывная и отрадная связь… на всю жизнь… которая соединяет первокурсных Лицея»[826]826
Там же. С. 45, 48.
[Закрыть]. В. К. Кюхельбекер из Свеаборгской крепости просил сестер «писать все, что знают, о жизни и судьбе» каждого лицеиста первого выпуска[827]827
Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М. 1969. С. 255.
[Закрыть]. В годы заточения и ссылки он, празднуя в одиночестве день 19 октября, приветствовал одноклассников словами: «Всех вас, Лицея нашего семья!»[828]828
Декабристы. Избр. соч. в 2 т. М., 1987. Т. 2. С. 255 (1836 г.), 248 (1828 г.). Выделено мною – И.Р.
[Закрыть]
Созвучны этим стихам и написанные по тому же поводу строчки других лицейских поэтов, например, А. Д. Илличевского:
И что же время нам?
Оно расторгнуть братских уз не смеет,
И дружба наша, как вино,
Тем больше крепнет, чем стареет.
и А. А. Дельвига:
«Священная царскосельских лицеистов связь»[830]830
Из письма И. В. Малиновского М. А. Корфу (ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1624. Л. 29).
[Закрыть] объединяла всех выпускников 1817 г. П. Н. Мясоедов писал Пущину: «Наши все 29-ть человек лицейских (другого названия я и дать не смею)»; К. Д. Костенский признавал, что «любовь товарищей первого выпуска пылает все так же и в 1830 году, как и в 1811-м»[831]831
Эйдельман Н. Я. Указ. соч. С. 356, 361.
[Закрыть].
О том же свидетельствует и анализ состава участников лицейских годовщин. Только один раз, в 1829 г., вышло недоразумение, и она состоялась у двух лицеистов одновременно: три «скотобратца»[832]832
Обращение лицеистов друг к другу, берущее начало в «лицейских песнях».
[Закрыть] собрались у А. Д. Тыркова, четверо у Дельвига. Остальные празднования 19 октября собирали вместе почти всех «наличных» в Петербурге выпускников 1817 г. Отметим специально, что Корф не пропустил ни одной[833]833
Последний раз он отмечал 19 октября в Петербурге в 1871 г., а после выхода в отставку в 1872 г. жил в основном за границей, где лечился. Подробнее см. сноску 53.
[Закрыть].
При различии жизненных стартов, семейных устоев и природных дарований, 10–12-летние мальчики не могли выйти одинаковыми только потому, что воспитывались вместе. Это впоследствии и проявилось в разнообразии их судеб. По выходе же из Лицея всех «первокурсных» отличал так называемый «лицейский дух». Он не означал полного тождества мировоззренческих установок, но обязательно включал в себя «глубокое убеждение, что они воспитаны «для общей пользы»»[834]834
Кобеко Д. Ф. Указ. соч. С. 478.
[Закрыть]. Убеждение это лицеисты первого выпуска пронесли через всю жизнь.
Так, Корф при новом назначении всегда задавался вопросом, будет ли на этом месте «истинно полезен», а в 1835 г. писал И. В. Малиновскому: «Делать добро частное в этой должности менее случая, нежели в моей прежней, но поприще добра общественного обширно и необъятно. Дай только Бог умения»[835]835
Гастфрейнд Н. Товарищи Пушкина по Царскосельскому Лицею. СПб., 1912. Т. 3. С. 267. Речь шла о месте государственного секретаря (начальник канцелярии Государственного совета).
[Закрыть]. И. В. Малиновский в письме к А. М. Горчакову в 1861 г. предложил девяти оставшимся в живых лицеистам 1817 года выпуска «проверить себя, дать добросовестный отчет за пятьдесят лет», изложив «подвиги служебной жизни, но в оправдание девиза лицейской медали «для общей пользы»»[836]836
Мейлах Б. С. Пушкин и его эпоха. М., 1958. С. 168–169.
[Закрыть]. В ответ министр[837]837
А. М. Горчаков – министр иностранных дел Российской империи в 1856–1882 гг.
[Закрыть] напишет, что он также «верен старой дружбе и старым воспоминаниям» и принимает «исповедь» товарища[838]838
Гастфрейнд Н. Указ. соч. Т. 1. С. 327. Письмо от 23 июня 1861 г.
[Закрыть]. О том, как он претворял в жизнь лицейский девиз, Малиновский писал Корфу и в 1872 г., добавляя: «…спроси, кого хочешь, оправдал ли Малиновский царскосельского лицеиста»[839]839
ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1624. Л. 20 (письмо от 23 февраля 1872 г.). Выделено мною. – И.Р.
[Закрыть].
В шестилетнем общении, «при беспрестанном трении умов»[840]840
Корф М. А. Записки. М., 2003. С. 691. Корф писал: «Мы мало учились в классах, но много в чтении и в беседе, при беспрестанном трении умов, при совершенном отсечении от нас всякого внешнего разъяснения».
[Закрыть], вырабатывался единый взгляд на существующий порядок вещей, включавший в себя и желание изменить к лучшему этот порядок, пути же обновления мыслились по-разному. Для некоторых дорога к переменам проходила через участие в тайных обществах, деятельность общественную – так, Пущин и В. Д. Вольховский сразу после окончания учебы вступают в Союз спасения, причем Пущин прямо связывает это событие с «мнениями и убеждениями, вынесенными из Лицея»[841]841
Пущин И. И. Записки о Пушкине // Пущин И. И. Сочинения и письма. Т. 1. М., 1999. С. 60.
[Закрыть]. Другие нашли себя в литературном творчестве, «по-своему… проповедовал стихами и прозой… о деле общем»[842]842
Там же. Пущин писал о Пушкине, что тот «всегда согласно со мной мыслил о деле общем… по-своему проповедовал в нашем смысле – и изустно, и письменно, – стихами и прозой».
[Закрыть]; среди них – Пушкин и его лицейские друзья из «союза поэтов». Большинство лицейских выпускников добросовестно служили, не забывая о лицейском девизе. В 1839 г. Корф, описывая в дневнике празднование 19 октября, отмечал, что слова лицейского гимна, сочиненного Дельвигом: «Мы дали клятву: всё родимой [Отчизне], всё без раздела, кровь и труд» – реализованы его одноклассниками. Они «по силам и разумению держали и держат слово царю и святой Родине»[843]843
Корф М. А. Дневники 1838 и 1839 гг. М., 2010. С. 462.
[Закрыть].
Директор Лицея Е. А. Энгельгардт в 1841 г. писал о своих первенцах: «Лицейская галерея первых четырех курсов очень любопытна: государственный секретарь Корф, статс-секретарь Маслов, два губернатора: Стевен и Корнилов… вице-директор Бакунин… капитан I ранга Матюшкин, посланник Ломоносов, а там начальниками отделений и прочих сколько угодно и все уважаемы»[844]844
Кобеко Д. Ф. Указ. соч. С. 444.
[Закрыть]. Энгельгардт тогда еще не знал, что директорами департаментов станут П. М. Юдин и П. Ф. Гревениц, новгородским вице-губернатором, а затем тверским губернатором – А. П. Бакунин, сенаторами – С. Д. Комовский, М. Л. Яковлев, Ф. Ф. Матюшкин, А. А. Корнилов, именем адмирала Матюшкина назовут мыс на побережье Ледовитого океана, а Горчаков получит высший государственный чин в России – чин канцлера и будет двадцать лет стоять во главе российского внешнеполитического ведомства.
«Лицейский дух» включал в себя, помимо убеждения в необходимости перемен и готовности содействовать им, также осознание некоей интеллектуально-элитарной общности «лицейских», сильно развитое чувство товарищества, своеобразный культ дружбы. Примеров его проявления – множество. 15 декабря 1825 г. Горчаков предлагал Пущину заграничный паспорт и помощь в тайном бегстве за границу. К лицейским товарищам обратился Пущин из сибирского «далекá» с просьбой купить и прислать ему пианино для его маленькой дочери. За дело взялись почти все находящиеся в Петербурге лицеисты, наиболее активно – Матюшкин, которому Пущин и адресовал свою просьбу, Яковлев, который, будучи музыкантом, выбирал инструмент, и Корф, которого в ответном письме Пущин благодарил первым[845]845
«Ура Лицею старого чекана!» – написал Пущин, получив «лицейское» пианино (Пущин И. И. Сочинения и письма. Т. 2. М., 2001. С. 59).
[Закрыть].
По просьбе Корфа Пушкин «доставляет» литературную работу его близкому другу[846]846
Речь шла о Н. М. Бакунине, которому Корф просил дать подработать у А. Ф. Смирдина в «Библиотеке для чтения». Выполнив поручение, Пушкин писал Корфу: «Радуюсь, что на твое дружеское письмо мог ответить удовлетворительно и исполнить твое приказание. Сердечно благодарю за поздравление <с рождением сына Александра. – И.Р.>. Весь твой Александр Пушкин» (14 (?) июля 1833 г.) // Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 т. М., 1959. С. 127.
[Закрыть]. Корф пересматривает, редактирует и отсылает Пушкину пространный список иностранных книг о Петре I, составленный им в юности, чем приводит поэта в восторг. В ответном письме Пушкин признавал: «Вчерашняя посылка твоя мне драгоценна во всех отношениях и остается у меня памятником. Право, жалею, что государственная служба отняла у нас историка. Не надеюсь тебя заменить… Сердечно тебе преданный Александр Пушкин»[847]847
Там же. С. 306 (письмо от 14 октября 1836 г.).
[Закрыть]. Когда Корф серьезно заболел (не оставалось даже надежды на выздоровление), Пушкин навещал его, последний раз – в январе 1837 г., за несколько дней до роковой дуэли[848]848
ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1817. Ч. 4 (1841). Л. 75. Корф писал Вольховскому в 1837 г. о последнем свидании с Пушкиным: «Кто видел его за несколько дней перед смертью у моей постели, конечно, не подумал бы, что он в свете лет и здоровья ляжет в могилу раньше меня» (Вересаев В. В. Спутники Пушкина. М., 1993. Т. 1. С. 113).
[Закрыть].
Таким образом, «лицейский дух» как выражение приобщенности к «лицейскому союзу», «лицейскому братству», – черта общая для всех лицеистов первого выпуска. Они поддерживали отношения друг с другом всю жизнь, обменивались новостями об одноклассниках, были в курсе их служебных и семейных дел. Не все они состояли в переписке друг с другом, однако любые письма к спутникам по лицейской скамье и к бывшему директору Лицея Энгельгардту часто доставлялись для «круговой передачи» «наличным» в Петербурге лицеистам или зачитывались на «чугунных сходках». Упоминания о подобном способе знакомства с весточками от сокурсников в переписке лицеистов встречаются неоднократно. Так, в письме М. Л. Яковлева к В. Д. Вольховскому приписано Дельвигом: «Милый друг! Письмо твое, едва было получено, было доставлено… “для круговой передачи”»[849]849
Гастфрейнд Н. Указ. соч. Т. 1. С. 152.
[Закрыть]. Горчаков писал Малиновскому, что его письмо «немедленно сообщил находящимся здесь <в Петербурге. – И.Р.> лицеистам: Матюшкину, Корфу и двум Данзасам»[850]850
Там же. С. 327 (письмо от 23 июня 1861 г.). О младшем брате К. К. Данзаса, Борисе Карловиче, лицеисте 2-го курса (1820 г. выпуска), члене «Практического союза» и предполагаемого общества Семисторонней или Семиугольной звезды, привлекавшемся в 1826 г. к следствию по делу декабристов, Горчаков добавил: «Борис Карлович, хотя не того курса, совершенно наш по чувствам».
[Закрыть]. 19 октября 1836 г. на лицейской годовщине «читали письма, писанные некогда отсутствующим братом Кюхельбекером одному из товарищей» (Пушкину)[851]851
Из «протокола» праздника, написанного рукой Пушкина (Эйдельман Н. Я. Указ. соч. С. 367).
[Закрыть].
Тем, кто был далеко, лицейские корреспонденты сообщали обстоятельства жизни, а порой и смерти однокашников. Так, В. Д. Вольховский писал Корфу: «Благодарю за извещение о наших лицейских товарищах»[852]852
ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1624. Л. 147 (письмо от 23 февраля 1833 г.).
[Закрыть]. В письмах к Пущину и Матюшкину, как отмечалось выше, Энгельгардт подробно излагал успехи своих бывших воспитанников[853]853
Пущин сообщал Матюшкину 25 января 1852 г.: «Наш директор писал мне о всех лицейских. Он постоянно говорил, что особенного происходило в нашем первом выпуске». В другом послании Пущин просил Матюшкина: «Когда будешь писать ко мне, перебери весь наш выпуск по алфавитному списку. Я о некоторых ничего не знаю. Где Броглио? Где Тырков? <…> Мне бы хотелось иметь в резких чертах полные сведения о всех» (Пущин И. И. Сочинения и письма. Т. 2. М., 2001. С. 40, 60).
[Закрыть]. Яковлев сообщал Пушкину, что намерен написать Малиновскому «предметное письмо, потому что он требует больших подробностей о всех наших»[854]854
Друзья Пушкина. Переписка, воспоминания, дневники. М., 1986. Т. 1. С. 311 (письмо от 23 июня 1831 г.).
[Закрыть]. Письма двух осужденных лицеистов-декабристов полны просьб написать о судьбе школьных товарищей. Так, Кюхельбекер из Свеаборгской крепости просил «милых сестер писать все, что знают о жизни и судьбе… товарищей по Лицею» и добавлял, что о троих знает «кое-что из газет (о Корфе, Вольховском, Данзасе)» и «хотел бы услышать что-нибудь о Малиновском, Стевене, Комовском, Яковлеве, Горчакове и о каждом другом лицеисте первого выпуска»[855]855
Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1969. С. 255.
[Закрыть]. Пущин в каждом письме просил Энгельгардта «сказать» ему «словечко о всех первокурсных»[856]856
Пущин И. И. Сочинения и письма. Т. 2. С. 29 (письмо от 14 сентября 1850 г.).
[Закрыть]; о том же он писал Матюшкину: «…когда будет возможность… скажи мне о всех наших несколько слов»[857]857
«Дайте ему весточку о лицейских его товарищах, о некоторых из них он ничего не слыхал с самой разлуки с вами; всех их помнит и любит по-прежнему», – писала, по просьбе Пущина, А. В. Розен 29 ноября 1830 г. (Там же. Т. 1. С. 93).
[Закрыть]. При возможности лицейские посещали родственников и друзей сокурсников.
Отношения между лицейскими сохраняли теплоту всю жизнь. Конечно, внутри лицейского союза существовал т. н. «ближний круг» – те, с которыми бывший директор мог «сердце отогреть»[858]858
Гастфрейнд Н. Указ. соч., Т. 1. С. 515 (это Ф. Х. Стевен, С. Д. Комовский, Малиновский, Корф, Яковлев, Илличевский, Корнилов). Письмо Энгельгардта к Матюшкину от 29 ноября 1833 г.
[Закрыть], – и, по его выражению, «заштатные»[859]859
К их числу Энгельгардт относит П. Ф. Гревеница, П. М. Юдина, А. И. Мартынова, К. Д. Костенского, т. е. тех, кто не посещает лицейские сходки и обеды (Гастфрейнд Н. Указ. соч. Т. 2. Письмо Матюшкину от 18 ноября 1829 г.).
[Закрыть]. Среди первых – всегда Корф, он неизменный участник практически всех годовщин и других лицейских встреч[860]860
В 1871 г. Корф последний раз присутствовал на лицейском празднике. Именно на его имя Малиновский прислал телеграмму, поздравляя «друзей-товарищей»: Корфа, Комовского, Матюшкина и Горчакова – с «60-летием Лицея»; Малиновский напомнил «первокурсным» Лицея о девизе, на котором, как он писал, «вы стоите сегодня», и предложил учредить пять стипендий от выпускников 1817 г. нынешним лицейским ученикам (ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1624. Л. 22). В следующем 1872 г. Корф оставил службу и вскоре уехал за границу лечиться. По-видимому, праздники 19 октября он уже не посещал. В 1873 г. ему в Германию была отправлена телеграмма следующего содержания: «Ваше приветствие вызвало живейшее сочувствие. От души пьем ваше здоровье. Комовский и 16 лицеистов» (Там же. Л. 364).
[Закрыть]. В этот более узкий круг также входили Малиновский, Яковлев, Пущин, Вольховский, Матюшкин, Стевен, Комовский, Саврасов, Корнилов[861]861
Гастфрейнд Н. Указ. соч. Т. 2. С. 231. 7 февраля 1821 г. Энгельгардт вызвал в Царское Село Пущина, П. Ф. Саврасова, Корфа, Комовского и Малиновского, чтобы они встретились с Яковлевым, бывшим там проездом. Отмечены фамилии лицеистов, позднее «прикосновенных к истории 14 декабря». (Выделено мной. – И.Р.).
[Закрыть]. В первые послелицейские годы их встречи были довольно часты, потом стали более редкими.
О приятельских связях Корфа в Лицее известно не так много. Первый год он был неразлучен с Комовским[862]862
С. Д. Комовский вспоминал, что в первый год пребывания в Лицее он «имел друга в Модесте Корфе», их даже называли Дамоном и Питиасом (Грот К. Я. Пушкинский лицей (1811–1817). Бумаги I-го курса, собранные академиком Я. К. Гротом. СПб., 1912. С. 47).
[Закрыть], потом тесно дружил с Пущиным, одно время был самым страстным почитателем стихов Кюхли и буквально ходил за ним по пятам; одним из лучших приятелей Корфа в Лицее, по его собственному признанию, был Стевен. Кстати, последний после окончания Лицея долгое время жил на квартире вместе с Вольховским, которого сменил Малиновский. Судя по письмам, был период, когда Стевен разделял кров с Матюшкиным. Малиновского, Пущина и Вольховского связывали не только родственные узы, они были хорошими друзьями[863]863
И. В. Малиновский был женат на сестре И. И. Пущина, В. Д. Вольховский – на сестре И. В. Малиновского.
[Закрыть]. Судя по сохранившимся письмам к Корфу Малиновского и Вольховского, последние были близкими людьми и для него. На одном из писем Малиновского мы находим приписку Матюшкина. Можно с уверенностью утверждать, что Модест Корф был своим в этом кругу.
Нетрудно заметить, что в списке лицеистов (1839), составленном на страницах дневника, Корф дает положительные характеристики Пущину, Вольховскому и другим лицейским соученикам, «прикосновенным» к истории 14 декабря 1825 г.[864]864
В 1839 г. Корф в своем дневнике подвел итоги служебных успехов лицеистов 1-го курса: к этому времени 10 человек уже отошли в мир иной (Корф пишет о девяти, не имея сведений о С. Броглио), двое (Кюхельбекер и Пущин) «умерли политически», из оставшихся семнадцати тринадцать вполне благополучны (служат, и довольно успешно), у четырех карьера не удалась (среди последних – князь Горчаков, получивший признание позднее, уже при Александре II). Список опубликован, однако при сравнении публикации с рукописным текстом выявляются многие умолчания и неточности, поэтому в статье использован оригинал дневника за 1839 г. В октябре 1851 г. Корф скорректировал список, отметив, что к этому времени в живых осталось 14 лицеистов 1817 г. выпуска. В феврале 1857 г., он сделал пометки на записи 1851 г., возвращался к ней и позже, уже после 1859 г., поскольку Пущин у него отмечен как умерший (ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1817. Ч. 14 (1851). Л. 86–86 об.).
[Закрыть]
Корф понимает и одобряет решение Пущина служить в губернских местах, «чтобы облагородить и возвысить этот род службы, где с благими намерениями можно сделать столько частного и общественного добра». Он даже отчасти оправдывает участие Пущина в заговоре против власти его «излишней пылкостью и ложным взглядом на средства к счастью России», сочувствует ему как другу юности и просто как одному из любимых товарищей, «с светлым умом, с чистой душой»[865]865
Корф М. А. Дневники 1838 и 1839 гг. М., 2010. С. 422–423.
[Закрыть]. Характерно, что в 1842 г. в связи со смертью сенатора И. П. Пущина Корф заметил, что он был отцом одного его лицейского товарища, «замешанного в историю 14-го декабря», Ивана Пущина, и тестем другого лицейского товарища, Ивана Малиновского[866]866
ГАРФ. Ф. 728. Д. 1817. Ч. 5 (1842 г.). Л. 308. Здесь же Корф упоминает и другого сына сенатора, также замешанного в дело 14 декабря, Михаила Пущина. Выделено мною. – И.Р.
[Закрыть]. Между тем в том же дневнике о другом «замешанном в историю 14-го декабря» лице – С. П. Трубецком – он отзывался как об «участнике гнусных замыслов, открывшихся 14-го декабря 1825 г.»[867]867
Там же. Ч. 3 (1840). Л. 163 об. Выделено мною. – И.Р.
[Закрыть].
Именно Корф был одним из наиболее активных участников знаменитой посылки в Сибирь пианино для внебрачной дочери Пущина Анны. В переписке последнего имя Модеста Андреевича встречается неоднократно. Так, благодаря за присланный инструмент, Пущин в письме к Матюшкину шутит: «Заставь Модеста без очков и этот листок прочесть». У Энгельгардта он спрашивает: «Что Модест? Кажется, на покое в Государственном совете?»[868]868
Пущин И. И. Сочинения и письма. Т. 2. С. 29 (письмо от 18 сентября 1850 г.).
[Закрыть] Сообщая Матюшкину, что его сестер во главе со старшей, Анной Ивановной, в Царском Селе «порадовал своим появлением Модест, их сосед», Пущин выражал надежду, что они «может быть, с ним сблизятся семейным образом»[869]869
Там же. С. 57–58 (11 февраля 1853 г.), 62 (от 2 июля 1853 г.)
[Закрыть].
Вернувшись из ссылки в Петербург, Пущин не раз встречался со своими лицейскими друзьями. В одно из таких свиданий Корф обещал скорый выход книги о происшествиях 14 декабря 1825 г.[870]870
Иван Иванович писал брату Николаю: «Лиза <сестра Пущиных> мне писала, что издание, о котором мне говорил Модест, по каким-то обстоятельствам не так скоро выйдет, как он обещал при последнем с ним свидании» (Там же. С. 250. Письмо от 17 июля 1857 г.).
[Закрыть] Речь шла о труде «Восшествие на престол императора Николая I-го», в котором Корф выступал как «составитель»[871]871
Первое издание для публики вышло летом 1857 г. под названием «Восшествие на престол императора Николая I-го» (первые два издания – 1848 и 1854 гг. – были отпечатаны тиражом по 25 экземпляров и переданы непосредственно императору). Книга Корфа впервые в легальной печати подробно представляла историю 14 декабря 1825 г. Этот труд, по мнению современных исследователей, «родился в недрах двора как акт исторического самосознания царской семьи». Ее инициатором стал наследник Александр Николаевич, который и определил «главную идею работы, ее план, подробности» и «главные источники» (Рудницкая Е. Л., Тартаковский А. Г. Вольная русская печать и книга барона Корфа // 14 декабря 1825 года и его истолкователи. Герцен и Огарев против барона Корфа. М., 1994. С. 15). Таким образом, работа могла носить только официальный характер, имя Корфа на обложке не было проставлено, сам он называл себя только составителем.
[Закрыть]. Пущин «с отвращением прочел» «Корфову книгу» и удивился, как автор мог быть уверен, что он будет «доволен» (возможно, Корф, говоря об этом, имел в виду нечто другое: его работа разбила «заговор молчания»). Пущин недоумевал: «Значит, он очень дурного мнения обо мне. Совершенно то же, что в рукописной брошюре, только теперь не выставлены имена живых. Убийственная раболепная лесть убивает с первой страницы предисловия». Но самое интересное – реакция Пущина не просто как лицейского товарища, а как одного из тех «злоумышленников», в адрес которых было произнесено так много бранных слов на страницах этого издания: «Истинно мне жаль моего барона» (!). И всё? Ни обиды, ни неприязни? Пущин полагал, что «на это нечего обращать внимание: все это такой вздор»[872]872
Пущин И. И. Сочинения и письма. Т. 2. С. 262 (23 августа 1857 г.). Пущин сожалел только, что «что Ив. Дм. преследовали этими пустяками» (речь шла о декабристе Якушкине).
[Закрыть]. Более того, он признался одному из декабристов, что «Корф был, и я с ним откровенно высказался», и «это», по словам Пущина, «не нарушило нашей лицейской связи»[873]873
Там же. С. 482 (9 ноября 1858 г., письмо П. Н. Свистунову). Выделено мною – И.Р.
[Закрыть].
Что это – толерантность? Или проявление истинной дружбы? Ведь тот же Пущин писал о своих отношениях с Пушкиным: «…мы с ним постоянно были в дружбе, хотя в иных случаях розно смотрели на людей и на вещи»[874]874
Пущин И. И. Сочинения и письма. Т. 1. С. 55.
[Закрыть].
Примерно в то же время, 19 октября 1858 г., состоялась очередная лицейская сходка, довольно «многолюдная»: на квартире Яковлева и Матюшкина встретились Данзас, Корф, Пущин, Комовский, Мясоедов, Горчаков. Если посмотреть с точки зрения достигнутых служебных высот – довольно разношерстная компания. Наряду с министром (Горчаковым) и членом Государственного совета (Корфом) – бывший государственный преступник Пущин, отставленный в малых чинах Мясоедов. Но в тот день это не имело никакого значения – они были в прошлом, в своем лицейском далеке[875]875
«Мы и теперь молодеем, когда, собравшись, заглядываем в эту даль» <т. е. лицейские годы. – И.Р.>, – писал Пущин (Там же. С. 49).
[Закрыть]. Никаких серьезных прений между Корфом и Пущиным по поводу вышедшей книги не произошло.
Корф был хорошо знаком с братьями (и всей семьей) своего лицейского товарища. В этом отношении характерно письмо к нему Михаила Пущина (1831) с просьбой устроить судьбу младшего брата Николая. Он начал свое довольно задушевное послание со слов: «Любезнейший и почтительнейший барон Модест Андреевич, странным тебе покажется получить грамотку… от давно уже тобой забытого… человечка, но дружба твоя к моему брату и ко мне позволяет мне обратиться к тебе с просьбой». После подробного изложения всех обстоятельств и причин обращения к Корфу корреспондент заключает: «Льщу себя надеждой, что вспомнишь старых приятелей и в память их исполнишь просьбу мою, сделав благодеяние моему брату. Прошу принять поклон ко всем братьям, которым лично Александр Федорович меня представил»[876]876
М. И. Пущин писал в этом же письме: «Брат Николай – в Капитуле орденов, служба ниже его и способностей его. Ты теперь правитель в Комитете министров, верно, под рукой имеешь множество хороших мест для хороших чиновников. Увидишь моего брата, узнаешь, чего он желает, то, пожалуйста, не откажи ему в покровительстве своем [неразборчиво]; ему надо место, где было бы хорошее жалование; надворный советник по чину своему может это новое получить. Николай необыкновенно способный человек и золотой для всякой службы по своим неутомимости и трудам» (ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1624. Ч. 2. Л. 178–178 об. (от 24 августа 1831 г.)). Александр Федорович Корф – брат жены и кузен М. А. Корфа.
[Закрыть].
Весь тон письма, обращение на «ты», поклоны родственникам, с которыми Михаил Пущин, судя по письму, был хорошо знаком, апелляция к памяти старых приятелей – всё это позволяет говорить о достаточно близких отношениях автора письма и его адресата, а также о существовании в прошлом весьма тесных дружеских отношений между Иваном Пущиным и Корфом. Кстати, Корф хорошо знал и Николая Пущина, в 1829 г. тот писал старшему брату Ивану: «На днях уехал отсюда Малиновский; он меня познакомил с двумя молодыми людьми – Илличевским и Корфом, с коими давно хотел увидеться, и нигде не случалось встречаться»[877]877
Эйдельман Н. Я. Прекрасен наш союз… М., 1991. С. 357. Письмо от 12 марта 1829 г.
[Закрыть].
Другой осужденный государственный преступник, Вильгельм Карлович Кюхельбекер, по мнению зрелого Корфа, писал стихи со «странным направлением, странным языком, но не без достоинств»[878]878
Корф М. А. Дневники 1838 и 1839 гг. С. 422.
[Закрыть]. Однако в Лицее юный Модест обожал стихи Кюхли, переписывал их и одно время был, как бы сейчас сказали, поклонником творчества их автора[879]879
Об этом писал Ю. Н. Тынянов, располагавший бумагами из архива Кюхельбекера (позже они пропали в годы блокады). Cм.: Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1969. С. 253.
[Закрыть]. Именно Кюхельбекер рекомендовал Корфа в члены Вольного общества любителей российской словесности (ВОЛРС)[880]880
Кюхельбекер был принят в члены-сотрудники ВОЛРС 10 ноября 1819 г., в действительные члены – 3 января 1820 г. Чуть раньше эту процедуру прошел другой однокашник Корфа, А. А. Дельвиг: 22 сентября 1820 г. он стал членом-сотрудником, 3 октября – действительным членом. Для Корфа эти даты, соответственно, 1 декабря 1819 г. и 24 мая 1820 г. Они указаны в списках Общества, опубликованных 1823 г., а в отчете о заседании ВОЛРС за 14 июня 1820 г. записано: «Гг. члены-сотрудники О. М. Сомов и барон М. А. Корф, особенным трудом и усердием обратившие на себя внимание Общества, на основании параграфов 26 и 37 переименованы в действительные члены» (Соревнователь… 1820. Ч. 10. С. 381). В списке 1823 г. допущена ошибка – неверно указано отчество Корфа (Антонович), но обозначенный чин («коллежский асессор и кавалер») показывает, что речь идет именно о Модесте Андреевиче. Кроме того, он – единственный Корф в этом списке.
[Закрыть]. Рецензируя очередной номер литературного органа этого общества – «Соревнователя просвещения и благотворения», он писал: «…мы с большим любопытством читали описание первых божеств Индии из опыта полного мифологического словаря барона Корфа, не вышедшего еще в свет»[881]881
Невский зритель. 1820. Март. С. 89.
[Закрыть].
В 1836 г. вместе с другими «скотобратцами» Корф слушал чтение писем Кюхельбекера Пушкину из заточения[882]882
Пушкин случайно увиделся с Кюхельбекером в 1827 г., когда того перевозили из Шлиссельбурга в Динабург; их переписка велась через родственников Кюхельбекера.
[Закрыть], о чем есть запись в лицейском протоколе от 19 октября. Хотя Кюхля всегда был «предметом неистощимых насмешек в Лицее», товарищи его любили и в день очередной лицейской годовщины вспомнили и пожалели несчастного узника. После гибели Пушкина долгое время в лицейском кругу не было сведений о Кюхле. Так, через два с половиной года после отправки его на поселение[883]883
Кюхельбекер был приговорен по I разряду к смертной казни отсечением головы, по ходатайству великого князя Михаила Павловича приговор был смягчен до 20 лет каторги и пожизненного поселения в Сибири. Каторга была заменена 15 годами одиночного заключения, затем сокращенными до 10 лет. Содержался в Шлиссельбурге (1826), Динабурге (1827–1831), в тюрьме Свеаборга. В январе 1836 г. доставлен в Баргузин на поселение, где проживал и его брат Михаил.
[Закрыть], в августе 1839 г., Корф писал о нем: «…в Сибирь его, впрочем, не отправляли»[884]884
Корф М. А. Дневники 1838 и 1839 гг. С. 424.
[Закрыть]. Только в 1845 г. Пущин написал Энгельгардту о посещении его «оригиналом Вильгельмом». Позже именно к Корфу обратился сын Кюхельбекера с просьбой добиться разрешения на опубликование статьи об отце и отрывка из его записок[885]885
ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1624. Л. 235–236. Статья и письмо Корфу от имени М. В. Кюхельбекера написаны М. И. Семевским.
[Закрыть].
Еще один лицейский товарищ Корфа был сильно «замешан» в дело 14 декабря. Речь идет о первом ученике первого выпуска, обладателе золотой медали Владимире Дмитриевиче Вольховском. Только благодаря «влиятельному заступничеству» за него (скорее всего, начальника Главного штаба И. И. Дибича), он пострадал незначительно, несмотря на то что был арестован и привлечен к ответственности, поскольку следствие располагало сведениями о причастности его не только к деятельности Союза благоденствия, но и об участии в 1823 г. в совещаниях Северного общества. Однако эти обвинения не были, с точки зрения следователей, подтверждены, и Вольховский избежал серьезного наказания – его перевели на Кавказ административным образом[886]886
См.: Ильин П. В. Новое о декабристах. Прощенные, оправданные и необнаруженные следствием участники тайных обществ и военных выступлений 1825–1826 гг. СПб., 2004. С. 77–81.
[Закрыть].
