Текст книги "Языки страха. Женские и мужские стратегии поведения"
![](/books_files/covers/thumbs_240/yazyki-straha-zhenskie-i-muzhskie-strategii-povedeniya-159599.jpg)
Автор книги: Сборник
Жанр: Прочая образовательная литература, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
А. М. Арьева
Страх потери
Человеческую жизнь легко представить себе как череду обретений и утрат. Доказать, что это не так, практически невозможно. В то же время народная мудрость гласит: “Не знаешь, где найдешь, где потеряешь”. То есть коллективное бессознательное не может нащупать главную точку слома, утверждает, что ее вроде бы и не существует, у каждого свои заморочки.
Мы позволим себе усомниться в этом. Если очертить ту область бытия, где потери стыкуются с обретениями, можно кое-что яснее понять в человеческой психике и, может быть, если не помочь человеку не терять что-то, то объяснить, что он боится потерять и что часто теряет прежде всего.
Видимо, это не какие-то конкретные предметы, не деньги, не любимые вещицы и прочее в том же роде. Потеряв их, мы можем переживать, но изначального страха потерь подобных ценностей в нас не заложено. Скорее всего, этот страх связан с тем, что в психологии называют не просто “ценностями”, а “базовыми ценностями”.
На простых примерах из моей работы школьного психолога я попытаюсь обобщить некоторые конкретные наблюдения, связанные со страхом потери, страхом утраты чего-то ценного у детей и их родителей. При всем индивидуальном различии в поведении и характере как тех, так и других стереотипы здесь слишком наглядны, вызваны достаточно стандартными отношениями внутри оппозиции “школа – семья”.
И дети, и родители подчас и сами доходят до причин, по которым их обуревают страхи, связанные с боязнью лишиться чего-то основополагающего в жизни. Но часто эти страхи объясняются поверхностными причинами, не то чтобы вовсе неверными, но такими, которые все равно нуждаются в дальнейшем прояснении.
Скажем сразу: на наш взгляд, основной “базовой ценностью”, лишение которой в принципе изменяет жизнь ребенка и которую ему самому труднее всего объяснить, является любовь. Именно страх потери любви сверстников, преподавателей, родителей ведет к разного рода деструктивным процессам в психической жизни. И не только детей, но и преподавателей, и родителей.
Школьные отношения вообще проникнуты смутной тревожностью, ожиданием и боязнью всяческих упреков и оскорблений. Внутренние запреты как результат этой тревожности возникают автоматически, и процесс их возникновения более чем нагляден.
Прежде всего, ребенок опасается потерять в школе чувство своей значительности, которую ему изначально гарантирует родительская любовь (о случаях, увы, не столь редких, когда она отсутствует, мы пока не говорим: нас интересует норма, а не отклонения от нее). Отношения между детьми построены так, что ребенку довольно легко представить себе, что он в чужих глазах ничего не значит. Когда он начинает убеждаться в этом, к нему приходит ощущение, что его как будто бы и вовсе нет. Никто с ним не играет, значит, – он никому не нужен, значит, – он никем не любим.
Подобный страх, можно сказать, идет за человеком по пятам, люди буквально привязываются к этому страху. Это и есть страх потери, страх потери любви. Вот типичные в этом отношении примеры из школьной жизни, списанные, что называется, “с натуры”.
Группа мальчишек договаривается на перемене сбегать за чипсами. Один из их одноклассников явно хочет присоединиться, но не решается, топчется рядом. Очень быстро, как только он приближается к ним, становится понятной причина его нерешительности: “Отвали, придурок… Навязался тут, козел…” Совершенно ясна причина изначальной нерешительности этого мальчика. Он уже опасался, что не совсем свой в компании, что с любовью к нему не относятся. Но страх еще не осознанной им самим потери этой любви (т. е. релевантных любви – симпатии, дружбы) заставляет его искать близости со своими сверстниками.
Или вот еще пример из области, так сказать, “лирических отношений”. Восьмиклассник спрашивает у меня:
– Правда ведь новенькая из 8-б – самая красивая в школе? Как бы мне с ней познакомиться?
– Да очень просто – возьми и подойди к ней…
– Не… Еще решит, что я придурок…
– Перестань, взгляни на себя, тебе ли опасаться?
– Не… Вдруг засмеет…
Мальчик этот, действительно, приятный, красивый, пользующийся успехом у девочек. Но вот этого успеха, этой всеобщей симпатии к нему он и опасается быть лишенным.
Дети чаще всего не осознают причины своих тревог и поэтому стремятся быть привязанными к чему-то и к кому-то, дабы обрести чувство защищенности, попросту – успокоиться.
Довольно часто страх потери выказывает себя в обуревающей ребенка (а потом и взрослого человека) робости. В данном случае люди испытывают страх потери чувства самоценности, когда у них страдает чувство собственного достоинства, зиждущегося, прежде всего, на изначальной уверенности в любви родителей или тех, кто их заменяет волею судьбы. Робость, по мнению Карен Хорни, служит защитой от опасности подвергнуть себя риску отторжения, отверженности. “Страх отвержения, – пишет Хорни, – ведет к ряду внутренних запретов, относящихся к тому чувству, которое мы именуем «робостью»”. В связи с этим тоже можно привести достаточно типичные примеры.
Вот мальчик рассказывает о своей коллизии:
– Я хочу попросить родителей купить мне компьютер, да, боюсь, папa скажет: “За хорошую учебу”. А я боюсь, что год закончу плохо. Тогда он не только не купит, а еще и накричит на меня. Мы поссоримся, и я совсем расстроюсь.
– А чего ты больше боишься поссориться или не получить компьютер?
– Ну, я вообще ссориться не люблю.
Ребенок больше, чем взрослый, опасается потерять чувство своей самоценности, особенно в школе, где вся его жизнь на виду. Любая осечка или неудача в осуществлении желания воспринимается детьми как унижение. Любой отказ автоматически содержит в себе долю унижения, а это приводит к перманентному ощущению ребенка в школе ничтожеством, в той или иной степени. Страх отверженности заставляет детей всячески избегать ситуаций, в которых они эту отверженность могут ощутить на себе.
Увы, родители подчас лишь умножают эти страхи.
Вот еще один вполне типичный рассказ школьника:
– Я хотел позаниматься на папином компьютере, но так и не решился попросить его об этом. Потому что, если у меня что-то не получается, он начинает кричать: “Не умеешь не лезь”.
– Так ты его попроси тебе помочь!
– Я раз так и сделал, но он сказал, что я сам должен думать. А если я такой глупый, то нечего мне к нему и лезть. Я и не подхожу теперь, чтобы он не думал, что я глупый.
Страх потери, закладываясь в детские и даже совсем в младенческие годы (вспомните у Мандельштама: “Еще обиду тянет с блюдца невыспавшееся дитя…”), не отпускает человека всю жизнь.
Вот бабушка в школьной раздевалке пытается пригладить вихры своего внучка. Тот фырчит, раздраженно отворачивается. Понятно, что мальчик опасается прослыть “маменькином сынком” и тем самым поколебать расположение к нему приятелей. Но и бабушка тоже ведет себя робко, неуверенно, словно опасается своего порыва, да так и не пытается его завершить. Она-то чего страшится? А все того же – потери расположения внука и, в конце концов, потери любви.
Вот мать одного из учеников рассказывает мне о непомерных амбициях ребенка. Сначала она купила ему вопреки собственному желанию и представлению о детской жизни мобильник. Купила не потому, что так любит сына, а потому, что опасается ссор с ним. Естественно, после этой вынужденной покупки отношения с сыном глаже не стали. Наоборот, он потребовал еще что-то, с ее точки зрения, не менее бессмысленное и дорогое. И вот мама не знает, как отразить очередную атаку сына. Понятно, почему она так боится с ним поссориться. Она боится утратить его любовь.
Вопрос этот очень важен и, кажется, давно уже выходит в человеческих отношениях на первый план. Совершенно обоснованно Эрих Фромм в работе “Искусство любви” пишет: “Для большинства людей проблема любви состоит не в том, чтобы любить, а в том, чтобы быть любимым”.
Всe больше любовь окружающих осознается нами как средство защиты oт обуревающего современного человека комплекса неосознаваемых им самим разнообразных тревог.
Попробуем разобраться с ними на одном более сложном уровне и примере. Он касается уже психологии самих преподавателей, то есть тех, кто призван как-то сглаживать, если не новее устранять детские комплексы и, в первую очередь, их страхи потери собственной идентичности.
Я знаю одного из достаточно одаренных и эрудированных преподавателей, который, естественно, стремится набирать в свой класс умных и талантливых детей. Однако, вот странность: через какое-то время преподаватель от этих же детей – самых одаренных – начинает всякими путями избавляться. С одной стороны, объяснение этого феномена самим преподавателем совершенно понятно, а, с другой стороны, – совершенно не понятно. Дескать, своими спонтанными вопросами и репликами эти дети отвлекают внимание класса, мешают заниматься другим, в результате срывая его очень важные и содержательные (на самом деле – содержательные) уроки. Нависает постоянная угроза того, что материал не будет преподавателем правильно подан, а классом – правильно усвоен.
Но замечательны даже не эти доводы, а проговариваемое вскользь и лишь едва ощущаемое соображение: замечания и реплики ярких, неординарных учеников преподаватель воспринимает не как опасное нарушение классной дисциплины, а как вызов себе самому, как критику учениками его собственных взглядов. Преподаватель не раз проговаривался, настаивая на удалении той или иной юной “звезды”: “Он все время пытается показать, что знает больше, чем я рассказываю!” Или: “Ему непременно нужно всунуть свои откуда-то выуженные сведения в мою программу!” Доходит и до совсем простых эмоций: “Я объясняю, а она начинает фыркать и пожимать плечами, будто бы го, что я говорю, – глупость”. Получается, что для этого преподавателя, знающего цену интеллекту и таланту, на самом деле нужны “удобные”, пусть рассеянные и невнимательные, зато тихие и послушные дети.
Каков же психологический механизм подобного рода поведения? Я не буду рассказывать о своих непосредственных наблюдениях, но вывод здесь совершенно определенен. Претензии к одаренным ученикам маскируют и пытаются уничтожить собственную тревогу преподавателя, его страх потери авторитета. Невысказанный ход его рассуждений таков: “Из-за этих «гениев» еще подумают, что я недостаточно знаю материал, что я отстал от современного уровня понимания предмета, что я на самом деде ошибаюсь в его трактовке…” И как итог этих опасений: “Они меня не уважают”, – т. е. не любят.
Страх потери, в первую очередь страх потери любви, становится в конце концов всеохватывающим чувством, тем переживанием, которое замечательно выразила поэт Лия Владимирова:
Так, за потерей – потеря
Под завыванье пурги.
Верю я или не верю
Боже ты мой, помоги!
Для человека обращение к Господу есть обращение в последнюю инстанцию, которая в состоянии помочь преодолеть страх его неизбежных потерь. Все религии на том и основаны: страх потери любви преодолевается на путях обретения ее во всеблагом высшем существе. И не знающий Господа младенец так или иначе ищет этой всеобъемлющей защиты любви. И боится ее потерять.
Л. Г. Битов Дежа вю[5]5
Битов А. Дежа вю // Звезда. 2003. № 5. С. 3–8.
[Закрыть]
Рассказ “Дежа вю” Андрея Битова… Кто из них троих кого помнит? Название ли запоминает жанр? Жанр ли вспоминает автора? Автор ли окликает себя по имени?
“Петербург! Я еще не хочу умирать! У меня телефонов твоих номера… ”
В 2-82-07… Первый номер, который я помню.
Таких номеров больше нет. В Ботаническом саду, что находится напротив дома, я видел пальму, обвитую почетной черно-желтой гвардейской лентой. На ней была табличка:
ПАЛЬМА ПОСЕВА 1937 ГОДА ПЕРЕЖИЛА БЛОКАДУ
Это я
Мой отец родился сто лет назад. Когда ему было двенадцать, его отец получил звание потомственного почетного гражданина Санкт-Петербурга. Мой прапрадед по матери, отец Василий, был протоиереем Гатчинского собора. Моя прабабка (урожденная Орлова), быть может, коренная петербурженка со дня его основания. Оба моих деда, не сговаривясь, поженились на питерских немках.
Я родился 27 мая, в день рождения Петербурга, когда ему исполнилось 234 года.
Каждый человек на Земле – в единственном экземпляре.
Таких номеров больше нет.
Привожу цитату тридцатилетней давности;
“И как это я ничего не боюсь! Летать хотя бы… Обнаглел… Какой-то защитной заслонки в сознании не хватает. Ничего не боюсь, кроме, надо сказать, того, что со мной обязательно произойдет. Вот другие люди… Когда я слышу, как они обсуждают свои намерения и замыслы: купить не купить, пойти не пойти, сказать не сказать, – прежде всего, становится ясно, как они боятся предпринять то, о чем говорят. Инстинктивный страх перед любым начинанием – признак нормального человека. Иногда я боюсь опоздать – но тогда начинаю поспевать и успеваю; возможно, еще немножко, и я стану бояться подниматься в воздух – но никогда я не буду бояться самолета потому, что на него можно опоздать. В этом моя ошибка, и в этом же мое несчастье. Я создан начинать и не продолжать ничего – это ли не бесстрашие? Толи дело люди– страх для них и есть соблазн”.
Номер – тот же.
Усмешка какая-то новая случилась. Отдельная, сбоку, как у чеширского кота. Поступил заказец, в принципе лишний, а я тут же согласился. Только эта вырвавшаяся вперед оформленной мысли усмешечка и оказалась темой.
Захотелось мне в ней разобраться.
1
Снится мне ночь… Я с двумя одноклассниками топчусь на набережной напротив школы. Утренняя, еще не морозная, но уже зимняя тьма. Нам надо перебраться через речку, еще более черную, чем тьма вокруг. Значит, Ленинград, значит, речка Фонтанка. Не помню, кто третий, может быть, Савельев, но другой, точно, был Логинов (один из прообразов будущего Митишатьева из будущего “Пушкинского дома”; кажется, он не так давно умер, как, впрочем, и другой его прообраз…). “Ну же!” – подталкивает меня Логинов. Почему-то это я должен лезть в воду первый, это даже не обсуждается. Вода почти под ногами, только через ограду набережной перелезть, как в окно… Вода подо мной, такая черная, еще чернее, чернее черного, и от этого, что ли, такая маленькая, как люк, как пресловутый квадрат Малевича, про который я еще ничего не знаю. “Мы же раньше вокруг обходили…” – мой довод не воспринимается, надо лезть в воду.
Я просыпаюсь. Через полвека, в Москве. За окном черно, там у меня Ленинградский вокзал. 13 ноября 2002 года. Я должен отправить вот этот ненаписанный текст Кафке не позже 15-го…
Выходит, я боюсь воды.
2
Не только школы и зимы, не только утренней тьмы… Когда я еду этим кромешным ленинградским утром в школу и переезжаю Неву, от Петропавловской крепости к Марсову полю, я не вижу этого самого, быть может, красивого петербургского вида, потому что мечтаю, как мой автобус летит с моста в воду. Это не страшно, а весело: все лучше, чем в школу…
Там, за окном школы, начинает рассветать к третьему уроку. Из окна видна Фонтанка. В ней плавают гондоны. Напротив дом, в котором живет мой сосед по парте Савельев, белокурая бестия, у него мать немка. Так мы сидим, полтора немца за одной партой, маемся до перемены.
Я пересказываю ему рассказ отца: до войны по набережной Фонтанки ходил троллейбус. Однажды он пробил ограду и упал в речку, утонул, только один уголок торчал из воды, как раз под окнами нашей будущей школы. В этом уголке, в единственном пузырьке воздуха спасся единственный человек, как ни странно, отцовская сослуживица. Спаслась, но умом тронулась. (Позднее выяснится, что это мать нашего одноклассника, сидящего за соседней партой; еще позднее окажется, что у нее с моим отцом был чуть ли не роман, во всяком случае, мать моя отца к ней ревновала.) Когда я выхожу из школы, мне, под плавающими гондонами, мерещится затонувший троллейбус.
3
Черный человек вхож не только к Моцарту или Есенину… Я не настолько гений, чтобы умирать от него. Черный человек – это тот, кто заказывает. Обещает заплатить, объявляет тебе (язык не соврет!) dead line. Не всегда черный человек приходит, иногда он звонит по телефону. Иногда он даже женщина.
Звонок разбудил меня в Берлине. Он был от Кафки. Но не от самого пока… Это так журнал называется, “Кафка”. Для Восточной Европы. Выходит, Россия к нее все-гаки входит (моего английского хватает на такую шутку). Петербург, точно, входит (ее английского хватает меня парировать). Тема номера – ВОДА. Значит, для меня “Петербург и вода”. Тут-то и случилась упомянутая усмешечка. Дождь, снег, лед… Я мигом представляю себе свой милый и малый Аптекарский остров, отделенный от прочего мегаполиса речками Невкой и Карповкой… там начинается моя память, с блокады. Легко! Я уже опаздываю с двумя заказанными немцами текстами – так до троицы, до кучи! – я соглашаюсь.
4
Надо мной нависает текст, как козырек над подъездом. Такой подъезд – парадный, две ступеньки вниз, для перетаптывания, для отряхивания, для пережидания дождя. Сразу за ступенькой – лужа. Она пузырится. Если пузыри, значит, дождь надолго – такая народная примета. Не сразу рискнешь сойти по этим ступенькам на панель. Поднимешь воротник, перестегнешь пуговичку, забыл зонтик… Это уже и не лужа, а поток. Вода бежит по панели, перегоняя саму себя, из лужи в лужу, впадая в лужищу, которая, переполняясь, перебегает дорогу, сбегает по ступеням схода набережной в реку.
Значит я на родине, в Питере, в Ленинграде, в Петербурге. Река – Нева, она впадает в Маркизову лужу (Финский залив в питерском просторечии). Что лужа – понятно, потому что залив очень мелкий, но почему Маркизова? До сих пор не выяснил. Помню, когда чай был жидкий, приговаривали, что в нем Кронштадт видно. И действительно, в редкую погоду через Маркизову лужу виден Кронштадт.
Надо мной нависает текст, как питерское обложное, свинцовое небо. Скорей бы уж хлынуло!
Надо мной нависает текст, как судьба.
Значит, я боюсь текста.
5
Так ли уж я боюсь воды?
Я очень тяжко в нее вхожу. Даже в теплое море. Мой сердечный друг Юз Алешковский, наблюдая, как я это произвожу, прозвал меня “бздиловатый конь”, на него я не обиделся.
Обиделся я в другой раз, в Адриатическом море, купаясь с одной урожденной русалкой, когда она мне сказала, смеясь: “Да ты воды боишься!” А мне казалось, я довольно красиво плыву вольным стилем.
Как кочевник, не очень-то я люблю мыться. Опасаюсь лихорадки. Недавно я, наконец, обнаружил, что задыхаюсь, когда пью воду. Будто тону.
Я не верю ни во Фрейда, ни в реинкарнацию.
Сам я еще ни разу не тонул.
Когда увидел первого утопленника, то с перепугу залпом написал “Пушкинский дом”.
Там много воды. Не дай Бог, что и в переносном смысле тоже. Роман начинается с дождя и наводнения и кончается ледяным школьно-похмельным утром.
Говорят, раньше я писал лучше. Вот еще цитата из того времени: “Господи, господи! Что за город!., какая холодная блестящая шутка! Непереносимо! Но я ему принадлежу… весь. Он никому уже не принадлежит, да и принадлежал ли?.. Сколько людей – и какие это были люди! – пытались приобщить его к себе, себя к нему – лишь раздвигали пропасть между ним и собою, к нему не приближаясь, лишь от себя удаляясь, разлучаясь с самим собой… Вот этот золотистый холод пробежал по спине – таков Петербург. Бледное серебряное небо, осеннее золото шпилей, червленая, старинная вода – тяжесть, которой придавлен за уголок, чтобы не улетел, легкий вымпел грубого Петра. С детства… да, именно так представлял Петра! – как тяжелую темноту воды под мостом (выделено сейчас. – А.Б.). Золотой Петербург! Именно золотой – не серый, не голубой, не черный и не серебряный – зо-ло-той!..”
(Примечание к выделению… Тут у нас недавно потонул сухогруз, врезавшись в опору моста. Событие телевизионного масштаба! По ленинградским меркам, “Курск”… Опять героизм ликвидации аварии. Его сначала под водой резали, впервые в мире, по новым гениальным, специфически национальным технологиям… Зато, когда подымали первую отрезанную часть, плохо закрепили стропила, многотонная эта часть сорвалась и, качнувшись, как маятник, вдарила по Университетской набережной как раз супротив Медного всадника, там как раз толпа патриотически-любопытствующих глазела. Кажется, на этот раз без жертв.)
6
“Я спустился у сфинксов к воде. Было странно тихо, плыла Нева, а по небу неслись, как именно в сером Петербурге бывает, цветные, острые облака. Неслось – над, неслось – под, а я замер между сфинксами в безветрии и тишине – какое-то прощальное чувство… как в детстве, когда не знаешь, какой из поездов тронулся, твой или напротив. Или, может, Васильевский остров оторвался и уплыл?.. Раз уж сфинксы в Петербурге, чему удивляться? Им это было одинаково все равно: тем же взглядом смотрят они – как в пустыню… И впрямь: не росли ли до них в пустыне леса, не было ли под Петербургом болота?.. Странный Петербург – как сон… Будто его уже нет. Декорация… Нет, это не напротив – это мой поезд отходит”
Петербург двоится. В нем две воды. Одна вода – поверхность: ее – много, она – прекрасна, она разбивает город на прозрачные грани, в которых он и отражается, удваиваясь, играя в призрачность того и другого: отражение – реальнее. Другая вода – вертикальна, сверху и снизу, мутная ось зарождающейся бури, готовой перебить все эти парадные зеркала. Кабы кто здесь знал, то есть в этом что-то от Гамбурга и Амстердама, но, чтобы не было им обидно, покруче, потому что оба вместе.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?