![](/books_files/covers/thumbs_240/kofe-po-siriyski-boi-vokrug-damaska-zapiski-voennogo-korrespondenta-215863.jpg)
Автор книги: Сергей Бережной
Жанр: Документальная литература, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
II. Белгород – Москва – Дамаск
1
За оставшееся время навел мало-мальский порядок дома и в кабинете, получил кредит, рассчитался с долгами, сдал отчёты и оформил отпуск. Чего не сделал, так это не собрал вещи и вообще не продумал походную экипировку, но эта безалаберность давно уже стала привычной. В общем-то моими сборами занимался крохотный круг посвященных. Дмитриевич[6]6
Вишневский Александр Дмитриевич.
[Закрыть] выпросил для меня «броник» и «сферу» у УФСИНовской «спецухи», но с условием непременного возврата. Имущество казённое и требовало к себе особого пиетета. Зная изнутри эту систему, мне оставалось лишь пожалеть напрасные труды и заботы Дмитриевича. Тут за разорванную ткань или царапину кучу рапортов испишешь, а не приведи господи не царапины, а дырки, вмятины и прочие нарушения целостности? К тому же возврат никто не гарантировал – даст бог самому бы вернуться. Да и степень защиты «брони» оставляла желать лучшего – только от комариного укуса. К тому же титановые пластины имели вес, а это уже неподъёмные килограммы, поэтому от уфсиновских «броника» и «сферы» пришлось отказаться. Нужен был кевлар, причём не менее пятого класса защиты, но на обозримом горизонте он не предвиделся. Конечно, можно было бы попытаться купить его, но цена кусалась – тратить пятнадцать тысяч на ненужную в обиходе вещь не хотелось. Да и потом где гарантия, что он может вообще пригодиться? Есть голова, рука, ноги – стреляй – не хочу. По той же веской причине была отвергнута «сфера», тем более сутками таскать эту «дуру» – какая шея выдержит?
Павел Петрович подбирал экипировку – мягкие и прочные берцы, натовскую «цифру» и желательно песочного цвета, тактические перчатки, противоосколочные очки, наколенники и налокотники. Я мягко отказывался, убеждая, что никакого участия в войне принимать не собираюсь, что еду знакомиться с достопримечательностями и вообще буду писать путевые заметки и рисовать. Он смотрел на меня как на убогого, вздыхал и уходил, чтобы вернуться с новой идеей. Условий быта я так и не узнал у Марата, к тому же он не акцентировал на них моё внимание. Условий выполнения предстоящих задач я также не знал – на все вопросы он отмахнулся, как от назойливой мухи: отстань с такими мелочами, там сам узнаешь.
В конце концов сумку забили под завязку двумя или тремя упаковками армейских спецназовских сухпайков, аккумуляторами к портативным радиостанциям и видеокамерам, с трудом нашлось место для пачки бумаги и прочего канцелярского хлама, абсолютно не пригодившегося, но захваченного по распоряжению Марата. В уголочек засунул пару белья, нитки с иголками, бритву, щетку, пасту, футболку, трико и аптечку. Паша уговорил взять шматок копчёного сала – ну никак без него в мусульманской стране! Кстати, его потом подчистили сирийцы – ребята из охраны, но только ночью, чтобы Аллах не видел. Зато не поместились кроссовки, свитер и куртка, о чём пришлось пожалеть в первый же день, вдосталь набегавшись в тяжеленных туфлях и джинсах. Не нашлось места биноклю и компасу, перчаткам и наколенникам. Слава богу, что отказался от «броника» и «сферы».
Накануне отъезда сходил в Смоленский Собор, молча постоял у всех образов, не зная толком ни одной молитвы, поставил свечи за здоровье близких. Какое-то внутреннее беспокойство, не отпускавшее все эти дни, ушло тихо и незаметно, и душу заполнили умиротворение и благость.
Уже на вокзале Павел Петрович надел на запястье руки браслетик-чётки из нефрита с изображением крестика на центральном камешке. Велел не снимать – это талисман, с Афона, оберег.
Носил, строго исполняя наказ, да только однажды утром зачем-то снял и… забыл его. Спустя несколько часов в Дарайя меня нашли пули снайпера.
2
Москва и встречала меня утром с поезда, и провожала уже нас с Маратом в тот же вечер протокольно холодно, без сожаления, будто выталкивала за порог разлюбившая женщина: мела позёмка, грозя превратиться в метель, резкий и пронизывающий ветер норовил забраться за пазуху, выхолаживая остатки тепла, срывал капюшон и обжигающе хлестал по лицу. И на душе было муторно от ощущения ненужности и одиночества.
Вылетели с задержкой и далеко за полночь. На посадке два крепких сирийца радостно обнялись с Маратом, протянули ему наши билеты, оторвали посадочные талоны, один из них повёл в самолёт. Чёрт возьми, он и здесь свой, этот неугомонный отпрыск древнего татарского рода. Да и сервис поставлен на уровне: и билеты сами купили, и на посадку сопровождают. Уже в самолёте подтянутые, с бросающейся в глаза армейской выправкой, стюарды прошли по проходу, жестом показывая на необходимость пристегнуться. До конца рейса они больше не появились и лишь после посадки замерли вежливыми истуканами у трапа. В каждом их движении, развороте головы, взгляде чувствовалась армейская школа.
«Боинг» был практически пуст: так, с полдюжины наших соотечественниц в хиджабах, несколько прилично одетых сирийцев – то ли бизнесмены, то ли чиновники, да с десяток неприметных коротко стриженных крепких соплеменников. Душа требовала общения, поэтому сунулся было к ним с вопросами, но они дружно изобразили усталость и, как по команде, смежили веки. Лишь один процедил: да электрики мы, сантехники, слесаря…
Такое откровенное игнорирование несколько обескуражило. Марат по-отечески успокоил взбунтовавшееся самолюбие, посоветовав плюнуть и растереть, сочно зевнул и, разложив четыре кресла в центральном ряду, бесцеремонно замастил себе под голову почему-то мою куртку, посоветовав спать.
– Куртку хоть отдай, мурло татарское, – проворчал я, устраиваясь в следующем ряду.
– Делиться надо, – назидательно и веско отрезал Марат и захрапел.
Невольно прильнул к иллюминатору, но ничего не видно, кроме кромешной тьмы, даже луна и та где-то беззаботно дрыхла за облаками. Космос, чёрный, бездонный, чужой, пугающий, захватывающий, завораживающий… Непроницаемая темень снаружи, темень внутри салона – чёрное безмолвие. Странный полёт, непривычный без снующих стюардесс, мониторов с мерцающим экраном, пассажиров – спящих, жующих, разговаривающих, читающих, стоящих в проходе. Парящий призрак на высоте в десять тысяч метров. И никто не хочет разделить мои мысли – все спят: и «хиджабки», и «костюмы», и стриженые слесаря-сантехники. В довесок художественный храп профессора с мощными полифоническими раскатами и с диапазоном в пару-тройку октав. Что это: демонстрация равнодушия или фатальной уверенности в завтрашнем дне? А может, просто банальная усталость от прожитого накануне суетного дня? Впрочем, какая разница?
Разложив кресла, я завалился, с наслаждением вытянув ноги. Ну как же это здорово! А что, рейс-то ведь удался! Когда ещё с таким комфортом полетаешь! На весь салон всего полтора десятка пассажиров – такой простор! Такая свобода!
3
Накануне корреспондент «Комсомолки» душетрепещуще повествовал о пережитом им ужасе при заходе на посадку в аэропорту Дамаска: город, погрузившийся во мрак, устремившиеся в небо трассеры, сполохи разрывов внизу, справа и слева под фюзеляжем и крыльями, и круто посадочная глиссада пикирующего бомбардировщика. До барражирующих аэростатов и режущих ночную темень прожекторов не дошло – видно, закончился вискарь.
В ожидании «фейерверка» прильнул к иллюминатору, но Дамаск притягивал весёлой россыпью огней, вскарабкавшихся справа на вздыбившуюся гряду и перемешавшихся с густо засеявших небо звёздами. Впрочем, освещался только центр столицы да новый район, а весь север, восток и юг слились с чернотой ночи. Там мятежники, там свет ночью не включают – опасаются авиации, хотя давно трубят, что у Асада нет ни «вертушек», ни самолётов.
– Сон разума рождает чудовищ, – неожиданно прохрипел, зевая, Марат. – Это я про мусликов[7]7
В данном случае мусульманские радикалы.
[Закрыть]. Боятся света, шайтаны, а раз боятся – значит, уважают. И нас тоже уважают и боятся, – веско подытожил он, раскрывая в сочной зевоте рот и отряхивая сон. Удивительно, но он проснулся точно по расписанию.
Самолёт клюнул носом и понесся к земле, так и не включив огни. Крутая глиссада с креном влево, и вот уже колёса плавно коснулись взлётки. Посадка из разряда фантастики – мягкая, неслышная, в одно касание. «Боинг» почти подкатил к стеклянным дверям аэровокзала, тут же неслышно подъехал трап и мы гуськом потянулись в здание.
Аэропорт был пуст. Девственно пуст. Вообще. Абсолютно. Лишь в конце зала маячило несколько штатских. «Хиджабки» сразу же прошли к ним и через мгновение растворились, крепыши сбились в стайку, но как-то слишком профессионально, спина к спине, будто заняли круговую оборону. Откуда-то вынырнул коротко стриженный шатен в гражданке, что-то коротко бросил им, и они всё так же плотно сбитой римской когортой последовали за ним.
В одно мгновение зал прилёта обезлюдел, и мы с Маратом осиротели. Опустив сумку на пол – три десятка кило аппаратуры и снаряжения буквально отрывали руки, я открыл было рот, чтобы поинтересоваться у этого полоумного профессора о своей дальнейшей судьбе, как всё разрешилось тотчас же само собой.
Из пропитанного едва уловимым сладковатым запахом воздуха материализовался невысокий сириец средних лет в цивильном, из тех, о ком говорят «крепко сбит и ладно скроен», молча забрал у Марата наши паспорта, показал рукой на высокую резную дверь и исчез. Мистика – то ли был, то ли нет, то ли наваждение. А как же паспорта?
– Авиаразведка, – небрежно, с видом знатока бросил Марат, распахивая дверь VIP-комнаты. – Самая мощная спецуха, ни одного случая предательства. Комендантский час до семи, так что пару часиков еще можно вздремнуть.
– Постой, ты что-то насчёт предательства… – начал было я, но Марат оборвал:
– Восток – дело тонкое, говаривал незабвенный красноармеец Сухов, а уж он толк в этом знал. И вообще здесь предательство вовсе не предательство, а банальный бизнес. Просто вопрос в цене: если сегодня за тебя мало дают, значит ты пока ещё не в цене, значит, стоит поторговаться и отложить сделку на время, но непременно всё равно продадут. Бизнес – ничего личного.
Утешил, блин, не думал, что еду в качестве товара.
Не успели обосноваться в VIP-комнате, как вновь проявился сириец из ниоткуда и из ничего, молча вернул паспорта и так же внезапно исчез. То ли был, то ли не был, но я даже не заметил, куда он делся.
– Блин, джинн какой-то, – проворчал я, рассматривая паспорт. На странице красовался штамп месячной сирийской визы.
В недоумении я повертел паспорт и поднял взгляд на Марата: никто ничего даже не спросил, молча шлёпнули месячную визу и всё, управились. А если я задержусь? А если авиасообщение отменят? Да мало ли вообще что может случиться…
– Раньше застрелят, а месяц – это они карт-бланш дают, – утешил он и смачно зевнул. – Слушай, давай спать, а? Утром работать, а ты тут викторину затеял. Спи, давай.
Марат завалился на диван под портретом Асада, и через минуту его мощный храп взорвал библейскую тишину ночи. Конечно, нервы у этого чудака толстые, как жгуты, и вообще ему не впервой здесь околачиваться, но где внимание к моей персоне и забота? Где чуткость? Я бесцеремонно пнул его коленом в бок.
– Ты чего? – не размыкая век скучно поинтересовался Марат.
– Курить хочу.
– Ну и кури, а я при чём?
– Где курить? Место где?
– А где хочешь.
– Выйти на воздух можно?
– Тебе можно. Там тебя как раз снайпер ждёт. Познакомиться не терпится. Послушай, до семи делай что хочешь, только от меня отстань. Спать хочу.
– Ты скотина, Марат. Привёз невесть куда, курить не даёшь, кофе не предлагаешь, просто свинство.
– Можно подумать, что у нас тебя с кофиём встречают.
Мне не спалось – было не то что холодно в нетопленной комнате, но как-то стыло и зябко, что ко сну ну никак не располагало, к тому же порок любопытства гнал наружу. Зал прилёта был по-прежнему пуст. Никого. Абсолютно никого! Лишь едва уловимый запах, сладковато-приторный, бродил в обнимку вместе со мною. Тот самый, что встречал у трапа самолёта, – запах цветущего сирийского жасмина, легкое смешение маттиолы и алиссума.
Потом он будет преследовать нас везде: и в Дамаске, и в Дарайе, и в Гуте, и в Думе, и в Харасте. И будет забивать запах крови, запах сгоревшего тротила, запах войны. Ночь растворила и впитала в себя аромат цветущего жасмина, и хотелось верить, что это запах крадущейся весны, пробирающейся среди растяжек и мин, запах нарождающейся жизни, запах мира. Дай-то Бог!
Обойдя огромный зал, поднялся на второй этаж, но там оказалось так же безлюдно и пусто. Побродив еще немного, вышел через бесшумно раскрывшиеся стеклянные двери, достал сигареты, закурил. Где начало, где конец, где вообще границы аэродрома – ни черта не видно. И вообще ни огонька, только моя мерцающая сигарета. Неожиданно из-под земли вырос крепкий сириец с короткой стрижкой в пиджаке и начищенных до блеска туфлях. Возник внезапно, словно чёрт из табакерки выпрыгнул или джинн из бутылки:
– Не надо курить. Вредно для здоровья. – Негромко, но веско, на русском, пусть и с едва уловимым акцентом, но таким тоном, что уточнять причину столь трогательной заботы о моём здоровье почему-то расхотелось. На подсознании мелькнуло маратовское предупреждение о снайперах. Чёрт возьми, мне это начинает не нравиться. Описав дугу, сигарета нырнула в урну, и тотчас же сириец растворился в ночи – то ли был, то ли не был, то ли привиделось. Мистика какая-то.
И хотя здесь было теплее, чем в здании, но испытывать судьбу желание пропало. К тому же этот сладковато-приторный запах жасмина потерял свое романтическое очарование.
Утро довольно быстро размыло черноту ночи, окрасив всё в серые унылые тона. Однотонное, без облачков, пепельно-дымчатое небо сливалось на горизонте с унылой серой землей с редкими чахлыми кустами.
Марат издал рык, повернулся на бок, открыл полусонный глаз, ощупал взглядом комнату, сел на диване и, позёвывая, поинтересовался:
– Сколько натикало?
– Полвосьмого, протри глаза, чудовище, часы напротив, – не очень приветливо отозвался я и тут же перешел к прозе жизни. – Кофейку бы сейчас.
– Кофею, говоришь? Икра, говоришь? Павлины? – Марат окончательно проснулся и теперь дурачился. – Щас будет тебе и кофий, и какава с чаем…
Ему всё нипочем, этому большому ребёнку с удивительной мешаниной ребячества, безрассудства, бравады, энциклопедичности, аналитичности, приправленных полным пофигизмом.
Неожиданно дверь распахнулась, и вошедший сириец, улыбнувшись, молча поставил на столик круглый поднос с двумя чашками кофе, приложил правую руку к груди и тут же исчез.
Наваждение какое-то. Прямо-таки дух, привидение в цивильном, но кофе же вот он, рядышком, руку только протяни! А аромат… Божественно!
Марат, видя моё недоумение, расхохотался:
– Любой каприз, и, заметь, халява, сэр! Никакого таинства: нас просто банально слушали, а может быть, и рассматривали.
Я обвёл взглядом стены и потолок, потом кресла и диван, на котором возлежал Марат, и даже самого профессора, но ничего не заметил. Впрочем, совсем немудрено спрятать здесь любую аппаратуру, не то, что крохотный микрофончик или камеру.
– Расслабься, это же авиаразведка, лучшая спецуха у сирийцев. Не заморачивайся, пей кофе, пока горячий, такого ты ещё не пробовал, и наслаждайся жизнью.
4
Ближе к восьми приехал Маджид, выше среднего, поджарый офицер мухабарата[8]8
Служба безопасности.
[Закрыть]. Был он в штатском – темно-серый пиджак нараспашку, темно-синяя рубашка и чёрные туфли.
– Такси на Дубровку заказывали? Михайло Иваныч, лейтенант, старшой, – показал знание советской киношной классики Маджид на сносном русском.
Был он нарочито весел, обнял Марата, крепко тиснул мою руку, но глаза отнюдь не источали искренность. Так, восточный ритуал, не больше. Подхватив наши сумки, он поволок их к припаркованной у дверей прямо со стороны «взлётки» машине – изрядно мятому с пулевыми отверстиями в багажнике «мерсу». Марат по-хозяйски развалился на переднем сиденье, заглянул в бардачок, удовлетворённо хмыкнул, увидев «Глок-17» с двумя обоймами, парой наших «лимонок» в обнимку с парой американских М-67[9]9
«Глок-17» – австрийский 9-мм самозарядный пистолет с емкостью магазина 17, 19 и 33 патрона. «Лимонка» – советская оборонительная граната Ф-1. М-67 – американская наступательная граната.
[Закрыть], и по-барски кивнул, жестом велев трогать. Дорога, пару раз вильнув на полосе гашения скорости у обложенных мешками с песком блокпостов, воткнулась в трассу, натянутой струной уходящую в сторону города. Стоящие на «блоках» солдаты не любопытствовали, откуда машина: и так было ясно, ну а кто в ней, их особо не интересовало. Ленивый взмах руки: «Проезжай!» – в ответ на такое же не менее ленивое и даже небрежное приветствие рукой нашего «Михайлы Иваныча» – привычный ритуал, который совсем незачем было нарушать, и мы выкатились на местную МКАД, по центру разделённую бетонным ограждением.
Слева тянулась невысокая, метра в полтора, противоснайперская насыпь – сгорнули скреперами грунт в валок и на том успокоились. За валом начиналась мятежная провинция – сирийская Вандея, удавкой душившая столицу и всё ещё не покорённые «бармалеями» города, перекрывая поставки продуктов и вообще продукцию и сырьё, зато щедро вбрасывающая оппозицию и бандитов всех мастей, от уличных воришек до маститых уголовников, имеющих свои вооруженные отряды с идеологией в три слова: грабь, насилуй, убивай. С каждой неделей петля затягивалась всё туже и туже, и порой бои вспыхивали километрах в пяти от центра города.
Пару-тройку раз в вал вгрызались зарытые по самую башню танки с направленными стволами от дороги в сторону серой пустыни с редкими наполовину засохшими кустами. Для верности эти динозавры из уже подзабытой советской эпохи довольно преклонного по военным меркам возраста по бортам были обложены мешками с песком.
– Местная динамическая защита, сирийское ноу-хау. Тут такое можно увидеть, что Чубайс со своими нанотехнологиями от зависти удавился бы, – хмыкнул Марат.
Были они не первой свежести с облупившейся местами краской и расчехлёнными ДШКТ[10]10
ДШКТ (Дегтярёва-Шпагина крупнокалиберный танковый) – танковый зенитный пулемёт калибра 12,7 мм
[Закрыть] на башне. На бруствере уныло повис красно-бело-чёрный сирийский флаг с двумя звёздами, а позади танка у перерезанной пополам бочки с горящей соляркой примостилось несколько солдат под натянутой на четырёх кривых палках то ли плащ-палаткой, то ли куском парусины.
«Пятьдесят пятые»[11]11
Т-55 – советский средний танк с активной защитой.
[Закрыть], свидетельство незыблемости режима. Прямо скажем, грустноватый пейзажик.
– А ты, наверное, ожидал толпы радостных встречающих с цветами и флажками? Или с пальмовыми ветками? То же мне, въезд Христа в Иерусалим, – съехидничал Марат и тут же не преминул утешить. – Ничего, тут ещё будет парочка мест, где снайперы устроят приветственный салют.
– Три, – небрежно уточнил Маджид. – На прошлой неделе лучшего лётчика снайпер снял. Зачем? Гражданский ведь, на «боингах» летал, трое детишек осталось.
Местами вал внезапно обрывался, обнажая трассу и всё, что на ней находится, чтобы через сотню метров возникнуть вновь. Через эти «окна» виднелись сизые оливковые рощи, упирающиеся на горизонте в едва различимые невысокие коробки каких-то строений.
– Великая сирийская стена дала течь, – пробурчал Марат и от души зевнул. – Идеальная снайперская позиция, лови в прицел – не хочу. Думаешь, недоделали, земли не хватило? Ни фига – специально срезали. Пробашляли кому-то. Война – это всегда бизнес. Теперь ты на дороге, как голый в бане. Молись, чтобы снайперы резвиться не начали, а то будет парилка с веничком.
Маджид резко даванул на газ, и машина рванула вперёд, торопясь под прикрытие насыпи.
– Вчера здесь нашего сняли, – угрюмо пояснил он, втягивая голову в плечи. – Расслабился, медленно ехал, теперь перед Аллахом исповедуется.
Марат что-то мурлыкал под нос, демонстрируя пренебрежение к опасности. Он вообще не обращал внимания на такие мелочи, как снайперы, обстрелы, засады и всё то, что может легко отравить жизнь на войне или вообще лишить её. И Господь хранил его, поражаясь детской беспечности.
Пошли городские застройки. Движение оживилось, отовсюду стекались ручейки машин, переходящие в бурные потоки, которые разводили невозмутимые солдаты и ополченцы с обязательным предварительным досмотром.
Невзирая на возмущённый ропот, Маджид расталкивал длиннющую очередь и упрямо протискивал свой «мерс», цепляясь боками за машины, повозки, бетонные блоки.
– А мы здесь стояли, а мы здесь стояли, – скоморошничал Марат с глуповатым лицом сельского дурачка.
В лобовое стекло воткнулся автоматный ствол, и солдат повелительно поднял руку. На блокпостах подлежали проверке все машины: и гражданские, и «спецухи», и даже дипломатические, хотя они предпочитали без сопровождения не появляться. Внимательно изучив протянутое удостоверение, ощупав нас взглядом, солдат что-то сказал в висевшую на груди ниже плеча «токи-уоки» и взмахом руки разрешил ехать.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?