Электронная библиотека » Сергей Федоранич » » онлайн чтение - страница 11


  • Текст добавлен: 20 мая 2017, 12:40


Автор книги: Сергей Федоранич


Жанр: Современные детективы, Детективы


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Шрифт:
- 100% +
Дима

Он знает.

Я понял это сразу, как только вошел. Вася прятал глаза, боялся со мной говорить. Столько времени ушло на то, чтобы мы смогли друг другу доверять, даже без углубления в мое прошлое, и – несколько шагов назад. Определенно, Вася знает. Не догадывается, не подозревает что-то, а точно все знает.

И молчит.

Значит, объяснили, запугали статьями закона и перспективами недалекого будущего. Уверен, что приходил этот чопорный тип из органов, который допрашивал меня без сожаления и сочувствия. Игорь Романов, черт бы его побрал, упертый осел, считающий, что только он во всем прав. И вот теперь Вася, человек ответственный, пытается сохранить в тайне все, что ему известно, но…

Вася совершенно не умеет врать. У него на лице написано все, даже то, о чем он еще не успел подумать. Я не встречал таких открытых людей, как он. Вася сплошь состоял из качеств хорошего человека, мне иногда казалось, что он сотворен не на этой планете. В нем не было ни малейшей червоточины, он был таких мощных моральных ценностей человек, что я рядом с ним выглядел беспринципным ублюдком. Сколько ему пришлось пережить… Жизнь проехалась по нему на высокой скорости, отняв маму, ноги, но это его не сломило. Видимо, предела человеческой силы просто не существует. Если бы меня не отправили к Васе, я бы, наверное, умер. Ненавижу выглядеть сопляком, особенно рядом с ним, таким худощавым и с виду беззащитным, но твердым, как камень, внутри. Но и я не сопляк, правда, я почти готов снова начать бороться за жизнь, но не психотерапевт мне помогла (хотя какую-то пользу эти разговоры мне однозначно принесли). На самом деле я почувствовал, что начинаю крепнуть, только когда оказался здесь, в этой небольшой квартирке, помогая Васе с его бытовыми вопросами, в которых он беспомощен. Помыться, сходить в магазин, постирать вещи – это было выше его возможностей, но под силу мне. Вася в моих глазах был атлантом, которому нужно расправить плечи, он боролся в другой весовой категории, где я был отправлен в нокаут.

Мои родители и Лиза еще снятся мне по ночам. Прошло не так много время с момента их смерти. Я все еще надеюсь, что когда-нибудь услышу голоса мамы и отца и увижу Лизу. Сейчас уже немного легче, все чаще мне удавалось выспаться ночью. Некоторые ночи все еще кажутся мне бесконечными. Я проваливаюсь в сон, потом вдруг резко просыпаюсь, потом снова засыпаю и опять просыпаюсь. Отрывки снов были наполнены запахом подземельного смрада, плечи обжигал холод северной стены, за которой плакала женщина, я уверен, это была мама. Я никогда не слышал, как она плачет – отец не позволял ей даже думать о плохом.

Я уже привык к своему отражению и даже не боюсь утром бриться и смотреть себе в глаза. А первые дни, когда отеки после операции спали, я чувствовал себя инопланетянином, заключенным в тело молодого парня. Это очень странно, видеть свое родное тело в зеркале с совершенно чужим лицом. Движения, привычные и обыденные, становятся как будто украденными, как будто кто-то забрал твои очки и носит как свои. Иногда я подолгу стою в ванной и смотрю на свое лицо, пытаясь представить момент, когда окончательно привыкну и полюблю себя таким, каким меня сделали. Этот момент еще не настал. Я очень скучаю по своему прежнему облику, но все это отходит на второй план, когда я вспоминаю, что ни у мамы, ни у папы, ни у Лизы больше нет облика вообще. В целом мире я остался совсем один, как пес, привязанный к высокой сосне на краю темного леса и оставленный своим хозяином. Навсегда. А к ногам медленно подступает вязкий туман.

Пять сеансов психотерапии – и я оставил мысли о суициде и смирился с «лечением». Да, именно так психотерапевт называла вынужденную меру по изменению моей внешности – «лечение». Не все болезни приходят по нашей вине, некоторые пристают сами, но их тоже нужно лечить. Это были долгие часы моих слез, боли и отчаяния. Мне так надоело рыдать, что я думал, больше не заплачу никогда, даже если выпью специальное лекарство, но оказалось, что я способен на большее. В конце концов психиатрия сделала свое дело, и я принял то, что случилось, и обещал самому себе жить дальше ради моих родных. Сначала я ненавидел своего психотерапета. Это была молодая женщина по имени Светлана Ивановна. Высокая, темноволосая, с пронзительным взглядом. Своими ярко-красными ногтями она выковыривала из меня все гнойники, вырывала с мясом вину и обиду, тушила пожары боли и отчаяния. Это было тяжело и страшно, но, когда я почувствовал, что боль постепенно стихает, я полюбил ее. С преданностью верного пса летел на встречи в ее уютный кабинет в башенке ведомственной клиники пластической хирургии в Подмосковье, открывался полностью; больше не требовалось тянуть из меня клещами все то, что причиняло мне боль. Я сам рассказывал, врачу требовалось лишь указать на очередной гнойник, который тут же вскрывался и изливался бурным потоком резко пахнущего гноя.

Глядя, как бурлящие потоки всего, что во мне накопилось, устремляются прочь, опустошая меня и мое тело, мне стало понятно, что я справляюсь со своей трагедией.

– Запомни простое правило: тебя убивает то, что только с тобой. Когда это еще с кем-нибудь, это уже тебя не убивает, – сказала она мне однажды.

– Но я не могу ни с кем поделиться тем, что произошло, – возразил я ей, – только с вами.

– Неправда, – ответила она. – Ты можешь поделиться этим со всем миром. И пусть никто не поймет, что ты имел в виду, главное, ты будешь понимать, что рассказал.

Да, мы говорили с ней о музыке и о том, какую роль она занимала в моей жизни. Я рассказал ей, что мама всегда мечтала играть на пианино, и это желание передалось мне. Она сделала все, чтобы я научился. Я занимался в школе, потом с частными педагогами. Конечно, профессионально музыкой не увлекался, но у меня были прекрасные преподаватели, которые научили меня слышать музыку и понимать ее суть. Я действительно видел и почти физически ощущал нотные волокна, как они стройно укладываются в ряды, тихонько вибрируют от натуги струны… Это чудное чувство. И если гитару я считал пошлой – она выставляет свои органы напоказ, не содержит в себе совершенно никакого таинства, проститутка какая-то, то пианино – это действительно Музыкальный Инструмент. У него есть тайна. Никогда, слышите, никогда не родится звук глубокий и насыщенный, если пианино вскрыть, как труп на селекционном столе. Самый искренний звук всегда рождается в темноте коробки, где магические поля создают уникальные вибрации, а воздух их подхватывает и нежно переносит в наш мир. Я писал свою музыку, небольшие интерлюдии, прелюдии к любимым произведениям, играл своим учителям. Меня всегда хвалили, но я не верил, что это на самом деле кому-то нравится, никто не хотел меня обидеть: педагоги – потому что я ученик, а мама – потому что моими руками воплощалась ее мечта. Я сочинил для нее легкое произведение, невесомое, но честное. Оно с грустинкой, но со счастливым финалом.

Пришло время снова сесть за пианино. И там, в клинике, мне была предоставлена такая возможность.

В своей первой композиции, которую сочинил, я отразил все страхи и все унижение, которые испытал в заключении. Это было похоже на сумасшествие. Весь в бинтах, опухший и плохо видящий из-за синяков на веках, я стучал по клавишам, выбивая из старенького фортепьяно мелодию, очищающую мою душу. Эта музыка была для меня свежей водой, промывающей раны. Я назвал ее «Барака», сам не знаю почему.

А когда я увидел текст Васи на песню «Roberto», проникся его сутью, я понял, что моя мелодия и его слова – одно целое.

Но до того, как я встретил Васю, я написал около сорока мелодий, которые хранятся в виде аккуратно записанных партитур и, оказывается, ждут своего часа. В каждой песне есть то, от чего я пытался избавиться. Я играл Светлане Ивановне каждую мелодию, которую сочинял, и она хвалила меня, говорила, что понимает, помогала услышать в них то, что было скрыто от меня.

– Дима, а теперь я попрошу тебя написать особенную мелодию, – как-то раз сказала Светлана Ивановна, – мелодию твоей души.

– Но они все от души, – сказал я.

– Я не сомневаюсь, Дима, но это не совсем то, о чем я тебя прошу. Разве писатель не от души создает свои книги? Но ведь не все они о его внутреннем мире, верно? Только автобиографии. Напиши автобиографию.

– Как? И зачем?

– На первый вопрос я ответить тебе не могу – только ты знаешь «как». Это ведь твоя душа и твой инструмент. А вот зачем – объясню. Еще очень долго ты будешь нестабилен. И это нормально, потому что человек по своей природе не должен так резко меняться, это очень сложно пережить и с этим не каждый может смириться. Со временем приходит привычка, но принять себя нового может не каждый. Возможно, что и ты никогда не сможешь принять себя таким, каким тебя сделали. А память всегда грешит виньетированием портретов, сгущая темноту над лицами, со временем они становятся расплывчатыми, и настанет день, когда ты почти полностью забудешь, как выглядел. Ты будешь знать, что в зеркале – не ты, не такой, каким родился, а как было раньше – можешь и не вспомнить. И фотографии не помогут, ведь фото – это всего лишь момент. Видео – это просто много двигающихся моментов. Они плоские, не содержат настоящих реальных чувств. А музыка содержит. И сейчас, пока ты на грани, где все еще помнишь себя вчерашнего, но уже знаешь, чем отличаешься от себя сегодняшнего, ты можешь написать мелодию своей души. Тебе это необходимо для того, чтобы вспомнить о себе тогда, когда это будет нужно.

И я ее послушал и написал Свою Мелодию. Я не играл ее никому, даже Светлане Ивановне, а она и не просила. Просто как-то поинтересовалась, получилось ли у меня, и ничуть не удивилась, когда я ответил утвердительно.

Психотерапевт помогла понять мне причины моих слез, а лекарство я нашел сам. Мои слезы – это страхи. Когда я был маленьким и мне становилось страшно, я знал, что могу прибежать к маме и успокоиться у нее в объятиях. Я знал, что никто и никогда не даст меня в обиду. Когда я был в себе не уверен, я знал, что папа всегда поддержит меня. Когда я стал старше и укрываться от непогоды у мамы за юбкой взрослому бугаю стыдно, я, как и многие другие люди, подходил к зеркалу и говорил себе: «Саня, возьми себя в руки», смотрел в свое отражение и закреплял свое бесстрашие тем, что не изменится, казалось бы, никогда – своим отражением в зеркале. Отражение – это то, что необходимо каждому человеку, чтобы в минуты слабости обрести себя. Это тот якорь, на котором крепится вся наша психика. Якорь твердо держит корабль с мозгами у причала, не позволяя ему дрейфовать на волнах безумства, заливаться слезами и тонуть. А у меня его не стало.

И только Моя Мелодия напоминала мне о том, кто я есть. Когда я ее играл, я видел отчетливо все лица – мамы, отца, Лизы и свое. Музыка возвращала меня к прежней жизни. Никакие аудиозаписи не могли сотворить такого же чуда. Все равно что смотреться в отражение в темном окне, жалкая пародия на зеркало. Запись не передает того, что вызывает музыка, рождаемая снова и снова. В Моей Мелодии, сыгранной вживую, все живы, все такие, какими были, какими я их знал. Когда мне становилось страшно или одиноко – я садился к пианино и играл, и это был мой якорь.

Когда меня выписали из больницы и отвезли к куратору – Павлу Витальевичу, – пианино со мной не уехало. И я не мог справиться со своими чувствами. Мне не нужно было играть дни и ночи напролет, нет, мне достаточно было знать, что я могу это сделать в любой момент. А когда пианино не стало, я вдруг оказался беззащитным, и мой корабль с мозгами стало уносить в шторм совершенно неожиданно.

И сейчас, стоя на пороге кухни и глядя на Васю, который не мог даже глаз на меня поднять, я почувствовал, как сердце сковывает и надвигается шторм. Я сбрасываю кроссовки, забегаю в комнату и начинаю играть. С момента, как я купил синтезатор, я играл Мою Мелодию в наушниках, и это помогало, хотя звук был электронным.

Сейчас мне нельзя расплакаться. Я должен быть сильным, должен научиться справляться с любыми обстоятельствами. У меня нет времени искать наушники и подключать их, я начинаю играть. Закрыв глаза, я вижу маму, отца и Лизу. Я чувствую себя.

– Дима, это прекрасная мелодия, – говорит Вася.

Пальцы зависают над клавишами, подушечки тянет вниз, на привычные соль-ре-ми и до-фа-ля. Я доигрываю. Теперь я прочно стою на якоре. Вася, сам того не понимая, услышал все, что у меня есть. Больше, чем я могу рассказать, больше, чем могу показать.

– Ты напугался? – спрашиваю я.

– Очень, Дим. Я сильно напуган. А ты?

– Я просто в ужасе, Вась, – отвечаю я. – Не знаю, что сказать тебе.

– Ты только не подумай, что я злюсь. Я теперь все понимаю. Мы можем даже вообще об этом не говорить, никогда. Или, наоборот, поговорить, если тебе нужно. Я не знаю, что дальше делать, но хочу сказать тебе: ничего не изменится. Все останется как и прежде. У меня больше нет вопросов, и причину, по который ты мне ничего не говорил, я уважаю.

В этот момент между нами что-то произошло. Что-то непонятное, никак не объяснимое. Раньше я не думал – доверяю ли я Васе настолько, чтобы слепо верить. Теперь знаю.

Я не знал точно, но был уверен: с Васей что-то сделали, к чему-то принудили. Этот человек – Игорь Романов – по-другому работать не умеет. Он берет свое и не дает ничего взамен. Мне удалось выудить из него ответы только потому, что ему нужно было срочно получить информацию, которой я владел. Иначе он не стал был разговаривать со мной и отвечать на вопросы. Наверное, он что-то сделал с Васей, как-то его запугал. Но… несмотря на это все, я был готов Васе верить. Я знаю, что он не желает мне зла и никогда не пойдет на что-то плохое только ради того, чтобы получить какую-то выгоду. Даже если там есть риск, Вася его оценит лучше меня. Даже если впереди страшная опасность, он сделает все, чтобы этого избежать и лучше него никто не справится.

В моей жизни теперь есть человек, которому я могу доверять. И если он не скажет мне ничего, это не страшно. К тайнам я привык, у Васи просто может не быть выбора. Но я ничего не боюсь – теперь мне еще спокойнее, потому что в это все вовлечен Васька. А значит, все будет хорошо.

Возможно, я не прав, и Вася не знает, во что ввязался. Возможно, мне стоило поставить ультиматум и потребовать все выложить, пригрозив уйти навсегда. Но я не стану этого делать. Если меня еще не забрали, значит, Вася знает мою историю, и она не отвернула его от меня. Я бы был раздавлен еще сильнее, если бы друг отказался от меня, но где-то в глубине души его бы простил и понял: зачем ему такой проблемный друг, как я? Однако Вася подставил плечо в который раз. Я почувствовал, как будто нам обоим дали второе дыхание. Как будто в квартиру впустили свежий воздух. За ужином мы говорили. Не о том, что случилось, а обо всем на свете, кроме этого. Мы и раньше могли говорить обо всем, но, казалось, была какая-то нависшая над нами недомолвка, а теперь ее не стало. Кроме всего прочего, мы обсуждали Мою Мелодию, хотя я не сказал Васе, что она значит для меня. Почему-то я решил умолчать об этом.

Он что-то быстро писал в блокнот, а я, почти дышащий свободно, наблюдал. У меня не получается писать тексты. Я просто не понимаю, как можно воплотить в простых словах суть переживаний или отразить идею. Моя Мелодия научила меня писать музыку так, как видит ее душа, а стихосложение совсем не мое. Но если на русском у меня получается хотя бы сложить строки в стих, то на английском я не могу даже рифму подобрать. Дело в том, что стихосложение на английском сильно отличается от русского. Если в русском тексте смысл и идея подаются в образах и метафорах, то в английском нужно изъясняться элементарными словами, создавая образы между строк. То есть в русском мы прячем идею за образом, а в английском – образ за идеей. У Васи это получается великолепно, потому что он профессионал, переводчик и тонко чувствующий человек.

– Вот, смотри, что у меня получилось, – говорит Вася, оторвавшись от своего блокнота. – Я долго думал над твоей нестабильностью и понял, что нет ничего важнее, чем позволить себе быть слабым тогда, когда это действительно нужно. Как это подать поэтично и красочно? Вот, читай, это набросок мысли. Если тебе понравится, я могу сложить в стих на инглише, подобрать историю.

Он протянул мне свой блокнот.

«Этот день наступит сегодня – день, когда я буду болтаться на люстре, кричать так, как будто завтрашнего дня не будет. Я буду взрывать салюты, грабить банки и прыгну с парашютом прямо в грот. Я буду пить, сколько захочу, ведь завтра не наступит. Я сделаю сегодня все, чего не сделал бы никогда, я сделаю то, чего боятся президенты, чего боится даже Стивен Кинг. Мне плевать, что завтра все будет так же – и солнце, и люди и даже время будет течь с той же амплитудой; но сегодня день моей свободы, день рождения нового меня».

– Мне нравится. А что дальше?

– Раскидать образы для начала и сплести историю. Любую. Что ты хочешь?

– Про жестокую любовь у нас ничего не было.

– У нас вообще мало что было, – усмехнулся Вася, – но давай про жестокую любовь.

Я только кивнул. Процесс заворожил меня. Вася писал куплеты, припевы, несколько раз переписывал их, распевал. Потом сказал, что нужно написать «бридж», я не стал уточнять, что в его понимании есть «бридж», а когда он стал писать, я понял, что он имеет в виду «мостик» между основной песней к кульминации. Музыкально это обычно красивый проигрыш, но в современной музыке этот проигрыш наполняют развязкой и основной мыслью всей песни.

– Если в бридже герой перерождается, что-то понимает и меняется, то последний припев, бывает, отличается от первых двух (или трех, зависит от песни), – сказал Вася. – Наш герой должен все это пережить, да? Значит, высушим слезки.

Он колдовал над текстом, пока я убирался в квартире. Я успел перемыть всю посуду и даже пропылесосить, а Вася все еще работал над текстом. Тогда я еще раз поставил чайник и только к тому моменту, когда ароматный цикорий оказался у него под носом, со словами «Все, я закончил!» он пододвинул два листка формата А4 с аккуратными столбиками текста.

– Ну как тебе? – спросил Вася, глядя, как я читаю.

– Я не знаю, как мы это споем, но мне очень нравится, Вась! А что делать-то будем? Совсем рифмы нет.

– Поехали к синтезатору, – велел он.

Мы разместились у меня в комнате, я положил текст на подставку и выжидательно посмотрел на Васю.

– Нам что нужно? – спросил он. Я пожал плечами, он закатил глаза и сказал: – Мелодию припева, давай пробовать. У тебя есть на примете что-то? Или сыграем на ту, что я слышал?

– Она не моя, – соврал я, – это чужое произведение. Давай свое придумывать.

– Хорошо, – ответил Вася. – Начинай.

Я попиликал на клавишах, почувствовал упругость без струн и сложил несколько аккордов.

– Неплохо, – кувнул Вася. – Пробуй петь, не обращая внимания на то, как сложен стих. Сколько нужно слов и слогов в строчку, столько и пой. Я стал пробовать, но все время спотыкался, Вася тут же подсказывал другие слова. Вложить все слова в строку у меня не получалось, и Вася безбожно резал текст, оставляя за скобками больше, чем мы уложили в стих.

…Когда песня сложилась, мне осталось только записать аккорды. Я глянул на часы. Половина седьмого. Утра?

– Вася, сколько времени?

– Половина седьмого. У нас ушло пятнадцать минут, ого. Быстро мы.

– Что? Пятнадцать минут?

Я был поражен. Я помнил, сколько времени у меня ушло на то, чтобы сочинить Мою Мелодию, сколько времени я подбирал музыку для «Better Then Love» и «Roberto». А сейчас все получилось быстро.

– Когда запишем ее? – спросил я.

– Пусть отлежится пару дней, а потом еще раз послушаем и запишем, хорошо?

Я кивнул. Есть, босс.

Ника

Я боялась согнуть руку в локте – из вены торчала иголка. А если она проткнет вену насквозь? Я умру? Хотя сейчас, наверное, это было бы одним из лучших выходов. С такой работой и такой жизнью лучше уж умереть. Позже мне скажут, что иголка в вене эластичная, не острая, и проткнуть ничего кроме воздуха или потока крови не может. Я не стала спрашивать, а как тогда она туда попала, тупая наша? Наверняка ей помогли… ой, да ладно, не о том речь.

Я пришла в сознание в машине «Скорой помощи», кто-то гладил меня по голове. Испугавшись, что мне сейчас ее отрубят, я вскрикнула и попыталась встать.

– Тише, тише, – мягко сказал женский голос. Это была не мордовка. – Ничего не бойся, все будет хорошо…

Я нахожу глазами женщину с мягкой улыбкой возраста моей мамы. Она смотрит на меня спокойно, при этом продолжает гладить по голове.

– Как же тебя угораздило устроиться на работу на этот завод, дорогая? Ты разве не знала, что там зверское отношение к людям?

– Нет, – отвечаю я, – мне нужны были деньги.

– А теперь тебе нужно отдохнуть несколько дней и подыскать другую работу. Эта работа людям не подходит.

– Это не комбинат виноват, это Людмила, начальник смены… она ужасный человек!

– Дорогая моя, как же ты еще молода, – говорит и улыбается врач, – не бывает так. У нормальных и адекватных руководителей не работают ужасные люди. Если эта узурпаторша работает в цеху, да еще и начальником смены, значит, так выгодно руководству.

Меня привезли в больницу, сделали рентген и выяснили, что произошло защемление нерва между позвонками. Слава богу, ни трещин в позвоночнике, ни растяжений мышц спины не было. Боль была адской, но таблетки помогали. Правда, только в спокойном состоянии, если я начинала двигаться, то боль возвращалась, приглушенная, но все же. В больнице я провела три дня, как минимум по шесть часов каждый день – под капельницей. Зажатый нерв высвободили в тот же день, но от боли во время процедуры я несколько раз теряла сознание. Рефлексотерапия в моем случае – чертовски болезненная штука, мать ее, но такая эффективная. Осталась только ноющая боль восстанавливающегося нерва, но это не смертельно, главное, что основной источник боли устранен. А оставшаяся боль была в какой-то мере даже успокаивающей, натуральной: она подтверждала, что со мной случилась серьезная болячка, но все уже позади.

Я не намерена возвращаться на завод. По телефону им, кадровичкам, я так и сказала: не вернусь, и хорошо бы к моей выписке меня рассчитать. На что мне ответили, весьма, между прочим, невежливо:

– Вы знали, куда вы шли. Работа тяжелая, но хорошо оплачиваемая.

Я повесила трубку. Да, похоже, доктор из «Скорой» была права: не окажется говна в унитазе, пока его кто-то из себя не вытолкнет. Они не правы, но разбираться сейчас у меня не было ни сил, ни желания. На четвертый день меня выписали. Маме я, естественно, ничего не сказала, а когда она звонила мне на мобильный, то я бодрым голосом сообщала ей, что у меня все хорошо, я ни в коем случае не болею, ни-ни.

Врачи сказали, что все будет хорошо. И я действительно чувствовала себя с каждым днем все лучше, и ко дню выписки (на утро четвертого дня) была готова начать новую жизнь.

Собственно, она началась прямо там, в приемном покое. Правда, спустя несколько месяцев. Я пришла на очередной прием к доктору, приветливо поздоровалась с бабулями, стройным рядком сидевших у кабинетов врачей, забрала у доктора последние назначения. Бабульки не возражали, что я пролезла вне очереди. Дело в том, что доктор после моих визитов был в очень хорошем настроении, а это значит, что, возможно, ближайшим пациенткам за мной перепадет не только выписка свежих лекарств, но еще и путевка в санаторий.

Я нигде не работала все это время. И зашла в такой жутчайший тупик с деньгами, что голова пухла. Мама прознала про мои проблемы уж не знаю как. Есть у этой женщины что-то провидческое, и она этим пользуется без зазрения совести! Короче, в тайне свою нищетинку я не утаила, и опять сижу на шее у родителей. Кредитки мои погашены и выброшены отцом, но одну я успела припрятать. Никому только не говорите – это на всякий пожарный случай. Вдруг я на улице встречу красивого парня (ха-ха!), а мне даже новый лифчик купить не на что. Короче, пусть будет этот кусок пластика, есть не просит…

Уволившись с завода, я почувствовала себя человеком. Наверное, так чувствуют себя люди, которым вырезают геморрой. Можно хоть на стул садиться, хоть на диван. Хоть прямо, хоть косо! Я была в хорошем настроении сегодня с утра, но когда выходила из больницы, оно куда-то испарилось. Я снова вспомнила, что я толстая, что у меня нет работы и денег. И что, блин, с этим всем делать?

Да тут еще пробка у двери. Парень в инвалидной коляске и еще один, который эту коляску толкал. Оба парня ржали так, словно им за это хорошо платят. Я посмотрела, в чем дело: кресло коляски попало в дверной косяк, и его зажало дверью. Вытянуть руками кресло у прямоходящего не получалось, а наклониться и высвободить колесо парень в коляске не мог. Он и так улегся на колени и шарил у колеса рукой, но все мимо. Оба, не останавливаясь, хихикали.

«Голубки, что ль?» – пронеслось у меня в голове.

Я потопталась на пороге, но ситуация никак меняться не желала. Симпатичный паренек, что толкал коляску, дергал за ручки, приводя этим сидящего в кресле в бешеный восторг, правда, он что-то пытался сказать при этом, но смех душил его.

– Господи боже, да отойди ты! – разъярилась я.

Я отпихнула пацана и схватилась за ручки. Парень в коляске мигом выпрямился и замер в ужасе. Смех стих. Я с силой дернула телегу на себя, колесо высвободилось, и коляска наконец-то выехала на улицу. Я резко затормозила, отчего большая голова на цыплячьей шейке чуть не оторвалась. Ну я не нанималась тут пиететы раскатывать.

– Спасибо, мисс, – сказал парень в коляске. Боже, какой же он худой! Я могла бы поделиться с ним своим весом, если бы это было можно. Глядя на его тонюсенькие ручонки, я с омерзением перевела взгляд на свои ветчины. Да уж.

А глаза добрые и умные у него. Ему не больше двадцати, а уже в кресле. Или все еще? Может быть, другой жизни у него и не было?

Тут к нам подошел второй парень, закрывая рот рукой. По его красной морде я увидела, что ему все еще смешно. Какой красивый мальчик!

Интересно, а чего они вместе? Наверняка родственники. Просто так такие люди вместе время не проводят. Красавчик и иссохший инвалид, что общего у них может быть? Ну вот мы с парнем в коляске могли бы быть друзьями, но с красавчиком – никак. Женской привлекательности во мне нет никакой, а человеческая привлекательность дело, знаете, такое, непростое. Надо же душам познакомиться, чтобы сродниться. А как знакомиться, когда внешность отпугивает? Народ разбегается. Вот и живу со своими ценностями наедине, поделиться не с кем.

Все эти мысли пронеслись у мня в голове, пока я искала зажигалку. Я совершенно не была намерена сейчас вступать ни в диалоги, ни просто играть в глядунью, стреляя глазами по заду красавчика. Достойный зад, стоит отметить. И красавчик в общем-то особо его не скрывал: джинсы в обтяжку (у меня такие же), походка от бедра (у меня такая же). Надо же, только в его исполнении это выглядит горячо, а в моем – остужающе. Тесные джинсы я любила до обмороков (сколько бабу ни корми, а она все равно на размер меньше купит), а походку от бедра долго не замечала, пока не увидела себя в витрине магазина. Людмилины бидоны переваливались мягче, страх божий! Стараюсь следить за своими бедрами и всем тем, что к ним приросло.

– Спасибо, – смущенно сказал красавчик, – на нас смехун напал, прямо безысходка какая-то. Я Дима.

– Ника, – автоматом отвечаю я, роясь в сумке. Чертовой зажигалки нигде нет! Где она, черт бы ее сожрал?!

– А я Вася, – говорит парень в коляске.

Я нахожу зажигалку, крепко ее сжимаю, мечтая, чтобы из нее повылазили кишки. Сволочь такая, запряталась на самом дне! После первой затяжки я почувствовала себя намного лучше и даже улыбнулась парням, чему безмерно удивилась. За мной такого не водится никогда!

– У вас тяжелая сумка, вам в какой район? – спрашивает Вася.

– «Водный стадион», – отвечаю я. – А вам?

– А нам в Алтуфьево, – отвечает Дима.

Точно голубки, решаю я. Надо бы как-нибудь бочком от них отпочковаться и незаметно унести свои телеса.

– Ехать мы будем на машине, можем закинуть вас, если хотите, – предлагает Вася. – Сумка и вправду тяжелая, а в метро вы будете очень долго ехать и наверняка стоя. После больницы – это крайне нежелательно. Соглашайтесь!

Я поперхнулась дымом. Дима тут же подбежал и похлопал меня по горбу. Я чуть не померла от такого внимания. Это же надо! Удивленно поднимаю на них глаза, полные слез от дыма и нехватки воздуха, и говорю:

– Спасибо, я не откажусь.

– Дима, ну где тачка-то? – заныл Вася и, приложив ладошку козырьком ко лбу, выразительно оглядел просторы.

Дима пожимает плечами и повторяет позу друга. Я, повинуясь стадному инстинкту, тоже закрываю глаза от солнца и пытаюсь найти машину. Машин на парковке, естественно, туча.

– Мы высматриваем определенную машину? – спрашиваю я.

Мой вопрос заставил парней снова словить смехуна. И пока они смеялись, к нам незаметно подкатил черный микроавтобус. Не переставая хихикать, Дима хватает мою сумку со шмотками, закидывает в авто, потом нажимает на какую-то кнопку, и с тихим жужжанием выезжает пандус, на который Димой же вкатывается Вася, пандус натужно поднимает невесомого Васю в широком и с виду тяжелом кресле. Когда оба – и Вася и его коляска – исчезают в глубине салона, пандус укатывается под днище. Из машины вылезает Дима и спрашивает:

– Ника, а ты следом побежишь?

Я бросаю окурок и залезаю внутрь. Интересненько! Кресла автомобиля расположены по периметру, а в центре в своем сидит Вася. Дима что-то крепит у колес, оттуда доносятся пыхтения и сопения и, наконец, бодрый голос:

– Шеф, поехали!

Я сажусь в кресло возле Васи, через мгновение рядом опускается Дима. Его локти, плечи и зад тут же упираются в мои жиры, мне становится неудобно, а Диме как будто по фигу. Он обмахивается ладонью и смотрит на Васю, который что-то внимательно читает в айпаде.

– Димка, сегодня не спим вообще. Беспальцева очередную нетленку настрочила, просто жесточайший перевод. Огромный, двадцать страниц, нужно и рецензией ее отбрить, и перевод сделать. Ну что за баба, ей-богу!

– Вася, давай поговорим об этом потом, тут все-таки Ника, которой едва ли интересны наши головняки, – отвечает Дима.

Я уже совсем не знаю, что и думать. Дима что, сиделка Васи? Или ассистент? Ну с виду это так не выглядело. Диму совершенно не напрягали его обязанности (если это работа, то именно так), а Вася не испытывал чувства неловкости. Или они уже давно работают вместе, или что-то тут не то. Любопытство меня съедало изнутри, я не выдержала и ляпнула:


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 | Следующая
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


Популярные книги за неделю


Рекомендации