Читать книгу "Малахов курган"
Автор книги: Сергей Григорьев
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: 16+
сообщить о неприемлемом содержимом
«Кто идет?»
Матросы сгрудились вокруг командира и проводника.
– Нет, братишка, тут «ура» неподходяще – надо в затишку делать, – посоветовал один из матросов.
Мичман согласился:
– Ладно, товарищи, – значит, бегом, без крика!
– И бегом не надо, – продолжал тот же бывалый матрос. – Тут до «него» еще шагов триста будет. На бегу «он» сразу нас увидит. Надо идти тихо, вальяжно, будто свои идут… А ты, ваше благородие, иди с юнгой и разговаривай с ним по-французски. Как мы французы будто.
Рокот смеха пробежал в кругу матросов.
– Так будет хорошо, – согласился мичман Завалишин. – Значит, друзья, идем вольно. Подойдем, кинемся и без крика – колоть. И шабаш! Идем!
Завалишин, взяв за руку Веню и обнажив саблю, скомандовал: «Вперед!»
Вольным шагом, по два в ряд, подходили матросы с Веней и мичманом впереди к английской батарее. Она палила. При вспышках было видно, что на батарее работали не спеша и беспечно одни артиллеристы, без пехотного прикрытия. Они ходили около пушек с фонарями.
До батареи оставалось шагов пятьдесят. Крепко сжимая руку Вени, мичман начал читать стихи – первое, что пришло в голову:
– Ты куда? Вон «он» там! Вылезай! Дубу дай! – храбро отвечал «по-французски» Веня.
– Qui vive?[297]297
Кто идет? (фр.)
[Закрыть] – послышался тревожный окрик часового.
– France vous regarde![298]298
Франция смотрит на вас! (фр.)
[Закрыть] – ответил наугад, подражая паролю, мичман.
Отпустив руку Вени, мичман бросился вперед, махая саблей. За ним, яростно дыша, ринулись на батарею матросы. Веня на бегу споткнулся и упал. «Лежи, лежи, а то убьют!» – уговаривал себя Веня, слушая сдавленные крики, возгласы, стоны и стук оружия на батарее.
Скоро все смолкло. Матросы, не сделав ни одного выстрела, перекололи орудийную прислугу и командиров.
Веня приподнялся и, вскрикнув, в испуге побежал на батарею: ему почудилось, что его хватают из темноты чьи-то руки.
Около убитых англичан с фонарями, уцелевшими в схватке, суетились матросы, снимая с мертвых оружие. В блиндаже матросы тоже хозяйничали, забирая из стойки штуцеры и патронные сумки.
– Повалить орудия! – приказал Завалишин.
– Эх, жалко, ершей не захватили! Кабы знать, что так складно выйдет…
– Як же «не захватили»! – услышал Веня голос Мокроусенко. – Вот они, три ерша. Затем Тарас и шел!
Веня бросился на голос Мокроусенко. Шлюпочный мастер оглаживал рукой казенную часть пушки, отыскивая отверстие запала.
– Да де ж воно? Братцы, да у них пушки без дырки!
– Сбоку! У них сбоку! – крикнул Веня.
– Эге ж! Нашел! Спасибо тоби, хлопчик! – ответил Мокроусенко, загоняя ерш в запал ударами обуха. – Братишки, запомните, кто ерша не забыл и в пушку забил, – Тарас Мокроусенко… А разрешите раскурку, ваше благородие? Да и до хаты.
– Можно! – ответил мичман. – Меня, кажется, ранило в руку.
– Цирюльник! Сюда! Мичмана ранило!
Подбежал цирюльник и перевязал мичману левую руку, проколотую выше локтя штыком.
– Ничего, ваше благородие! До свадьбы заживет! – утешал цирюльник раненого.
Далеко внизу, со стороны Третьего бастиона, затрещали выстрелы.
– Наши в атаку пошли. И палят… Это на Зеленой горе: Бирюлев на Чапмана полез.
Медная «собачка»
Матросы высыпали на банкет батареи. Кто-то подсадил Веню на бруствер, и он увидел и влево и вправо тусклые огоньки ружейных залпов. На тысячу шагов вперед внизу английская батарея нижнего яруса палила из четырех орудий по Третьему бастиону. По батарее бродили огоньки фонарей. На нижнем ярусе англичане и не подозревали того, что у них произошло на верхней батарее.
Третий бастион не отвечал англичанам. И левее, до самого моря, севастопольские батареи, скрытые тьмой, ничем себя не обнаруживали. В городе и на рейде мерцали редкие огни. Дальше над темной землей вздымалось высокое море. Все напоминало Вене прежние времена: на эту гору не раз ходили Могученки в июльские жаркие ночи, чтобы отдохнуть от домашней духоты.
– Что вздыхаешь, юнга? – спросил Веню сосед. – Кого жалко?
– Себя, – ответил юнга.
Матросы тихо переговаривались.
– Дать бы залп на огонек по нижней батарее! Вот бы забегали! Как тараканы в горячем горшке.
– Не донесет!
– Ну да, не донесет! Ваше благородие, разрешите по нижней батарее всем бортом… – попросил кто-то из матросов.
– Не надо, братцы! Догадаются – беда! Складно все вышло.
– Не очень-то складно. Вон Федя Бабунов с разрубленной головой лежит…
В английских окопах и внизу, и слева рожки заиграли тревогу. И позади далеко, должно быть на редуте Кантробера, запели трубы.
– Надо уходить! – приказал Завалишин. – Шанцевого инструмента не брать: идти нам далеко.
– Дозвольте, ваше благородие, английский топорик на память взять, – попросил Мокроусенко.
– Бери… Собирайтесь, молодцы, мы свое сделали.
Матросы беглым шагом пошли с батареи к оврагу. У всех матросов было на плече по два ружья, из чего Веня понял, что на батарее остался не один Федя Бабунов.
Веня с Мокроусенко очутились впереди. Юнга был недоволен.
– Ты хоть топор взял, а я с пустыми руками.
– Чего же ты, хлопчик, зевал?
Отряд спустился в Доковый овраг и пошел к Севастополю по его дну. Когда миновали кручу, где пришлось раньше, идя в гору, таиться, с гребня обрыва затрещали вразнобой выстрелы. Опасное место миновали бегом и на уровне брошенной французами траншеи остановились передохнуть.
– Ваше благородие, дозвольте нам с хлопчиком прямиком на «Камчатку»: юнга наш до маменьки просится. Да не забудьте, ваше благородие, что мы с ним три орудия заклепали: Могученко-четвертый и Мокроусенко Тарас, – на каждого приходится орудия полтора-с…
– Спасибо, Мокроусенко. Не забуду… Ступай, юнга, домой. Спасибо и тебе за службу.
– Будьте здоровеньки, не забывайте, товарищи, Тараса: в случае награды – три кварты горилки[299]299
Кварта горилки – в XIX в. узкогорлая трехлитровая бутыль горилки (украинской водки).
[Закрыть] за мной…
Матросы засмеялись.
Уже брезжил рассвет. Мокроусенко с Веней полезли в гору прямиком к Камчатскому люнету. В брошенной французами первой траншее они увидели две оставленные медные мортирки.
Мокроусенко остановился и сказал:
– Вот и тебе, хлопчик, трофей. Хочешь, я тебе медную «собачку» подарю? Нехай тявкает с Малахова по своим…
– Ишь ты, подарил! Мне ее и не поднять…
– А Тарас на что?
Мокроусенко отбил мортирку от деревянного станка, отдал топор Вене, крякнув, поднял мортирку на правое плечо и зашагал в гору к Камчатскому люнету.
Перемирие
Утром все открытое пространство перед Камчатским люнетом казалось расцветшим: после ночной битвы поле пестрело одеждами павших. Синие куртки, красные штаны, белые рубашки тех, с кого успели стащить мундиры, делали буро-зеленые холмы похожими на поле пестрых маков в цвету. Серые шинели убитых русских солдат нельзя было отличить от камней, разбросанных по полю. Но вдруг иные из серых камней начинали двигаться, раненые поднимались, вставали, воздевали вверх с мольбой руки, падали снова и пытались ползти к своим. Наверное, они взывали о помощи, но крики не были слышны из-за грохота канонады. Начавшись ночью, пальба к утру усилилась. Английские батареи Гордона и Чапмана молчали. За них говорили остальные. Французы и англичане сосредоточили весь огонь на левом фланге Севастопольской обороны.
Тысячи снарядов осыпали Камчатский люнет, редуты за Килен-балкой и Малахов курган. Неприятель мстил за урон, понесенный прошедшей ночью.
Вылазка удалась вполне. На бастионах, в казармах и в штабах кипели разговоры и споры о ночном бое. Горчакова и его генералов удивили отвага и настойчивость в атаках той пехоты, которая при Меншикове неизменно терпела неудачи в поле. Вот как утром рисовалось ночное дело. Выбив зуавов[300]300
Зуавы – вид легкой пехоты во французских колониальных войсках XIX–XX вв.
[Закрыть] из первой линии окопов против Камчатского люнета, солдаты ворвались на плечах бегущего противника в траншеи, несмотря на его сильный огонь. Загорелся ожесточенный рукопашный бой: дрались штыками и прикладами, одни заваливали других турами и камнями, в то время как позади саперы исправляли передовые окопы, отчасти уже переделанные французами для себя. На помощь французам спешили резервы.
Потом узнали, что французы в эту ночь готовились атаковать Камчатский люнет и редуты за Килен-балкой силами до 30 тысяч штыков.
Генерал Хрулев не дал французам усилиться и послал в бой все резервы. Французы отступили к первой траншее. Солдаты Камчатского полка ворвались в траншеи и опрокинули орудия. Моряки Будищева выбили англичан из окопов перед Третьим бастионом и засыпали траншеи, в то время как Завалишин овладел верхней батареей Гордона. На Зеленой горе матросы под командой лейтенанта Бирюлева оттеснили англичан за батарею Чапмана и заклепали на ней орудия.
Хрулев считал, что цель вылазки достигнута, и приказал отступать, но это оказалось неисполнимым. Разгоряченные солдаты не слушали сигналов отбоя, полагая, что эти сигналы подаются французами: к такому обману те прибегали нередко. Преследуя бегущего неприятеля, солдаты неудержимо стремились к вершинам холма, между Доковым оврагом и Килен-балкой, чтобы овладеть английской Ланкастерской батареей и французским редутом Канробера. Хрулев разослал всех своих ординарцев и адъютантов, чтобы удержать наступающих: им угрожало поголовное истребление, если бы вступили в дело огромные резервы французов. Наконец на рассвете наступательный порыв иссяк, и войска, унося раненых, отступили под защиту артиллерии бастионов.
Всех раненых подобрать не удалось. Поэтому 11 марта из Севастополя был выслан парламентер с предложением перемирия для спасения живых и погребения мертвых, оставшихся на поле битвы. Перемирие было назначено на полдень 12 марта.
Время перемирия прошло. Тела убитых убрали с поля. Унесли раненых. Иные из них остались в живых, проведя сорок часов без помощи, пищи и воды.
Раздались снова звуки рожков. Русские и французы разошлись в разные стороны. Белые флаги упали, и в ту же минуту с французских и английских батарей раздались орудийные залпы по валам, еще усыпанным народом. Началась пальба и с русских батарей.
Первое за шесть месяцев войны в Крыму перемирие продолжалось всего два часа.
Глава одиннадцатая
Повестка
За вылазку 10 марта на команду стрелков мичмана Завалишина определили три Георгиевских креста и три медали с надписью: «За храбрость» – нестроевым. Узнав об этом, Мокроусенко задумался. Нестроевых на вылазке Завалишина было всего трое: Мокроусенко, Могученко-четвертый и батальонный цирюльник Сапронов. Легко было догадаться, что три медали им и назначаются, а Мокроусенко надеялся получить крест и, уверенный в том, что получит, находился в отличном настроении. Он сам стал за верстак в мастерской, сработал для медной мортирки Могученко-четвертого станок на трех колесах из дубового лафитника[301]301
Лафитник – стопка или большая рюмка удлиненной формы.
[Закрыть]. Любуясь своей работой, Мокроусенко запел:
Ай, там за горою,
Там жнецы жнуть,
А по-пид горою
Казаки идуть.
Гетман Дорошенко
Ведет свое вийско,
Вийско хорошенько.
Деревщики, подмастерья Мокроусенко, подхватили песню, не переставая стучать клинками, пилить и строгать.
В мастерскую влетел юнга Бобер и прокричал:
– Нестроевому Севастопольского порта шлюпочному мастеру Тарасу Мокроусенко немедленно явиться в казарму штуцерных тридцать девятого экипажа!
Не успел Мокроусенко раскрыть рот и спросить: «Зачем?» – как юнга повернулся, выбежал и, хлопнув дверью, исчез. Певцы смолкли и перестали стучать, долбить, пилить и строгать.
Мокроусенко, помолчав немножко, подраил шкуркой колеса станка и снял фартук.
– Хлопцы! Я пошел до своего дела. Уроки выполнить, вола у меня не пасти!
– Поздравляем, Тарас Григорьевич! – закричали подмастерья. – Надо поздравить!
– Спасибо вам! Пока поздравлять, хлопцы, не с чем. Так я пошел.
Мокроусенко, взвалив на плечо станок, пошел на Малахов курган посоветоваться с Веней.
Над Корабельной стороной царила по случаю перемирия удивительная тишина. Обеспокоенные тишиной воробьи собрали на голых еще кустах бурное, шумливое вече, очевидно обсуждая то, что случилось и почему в городе тихо. Петухи горланили по дворам. Галки бестолково носились во все стороны. Вороны по-осеннему вдруг сорвались стаей с пирамидальных тополей у поврежденного бомбами Морского госпиталя, с криком взвились к небу и затеяли там весенние игры. Падая все разом, словно по команде, на левое крыло, они опрокидывались и взлетали. Солнце, сильно припекая, блистало в нестерпимо чистом, синем небе.
На кургане Мокроусенко нашел юнгу Могученко в дальнем, уединенном, заросшем бурьяном уголке. Стоя коленями на земле, Веня натирал мортирку толченым кирпичом.
– Гляди, хлопче, я тебе лафет под пушку принес.
– Принес? Вот уж спасибо так спасибо! Ага, Бобер мне говорит: «А на что она сгодилась без станка!»
Веня обрадовался. Они вдвоем посадили мортирку цапфами[302]302
Цапфы – шипы, которыми пушка прикреплена к станку.
[Закрыть] на станок и сверху закрепили болтами. Мортирка в оконченном виде так же во всем походила на большую пятипудовую мортиру, как новорожденный щенок походит на свою мать.
– От якая у тебя «собачка»… Люто будет лаять! – похвалил пушечку Мокроусенко, погладив ее.
Веня молча любовался.
– Значит, хлопче, и у тебя был Бобер с повесткой?
– Как же, был. Велел в казарму явиться.
– И мне то ж. А как вы, юнга, думаете: зачем мы с вами должны явиться?
– А он вам неужто не сказал? Мне сказал, ведь мне медаль дают! И вам тоже. Ведь мы оба нестроевые.
– Та-ак! – Мокроусенко с досадой крякнул, сел на бревно и, набив трубочку, закурил. – Медаль? Вот оно как обернулось! Вы понимаете, хлопче, Ольга Андреевна меня до смерти засмеет, коли я прибью себе на грудь медаль и такой украшенный к ней явлюсь…
– Пожалуй, так оно и будет. Ей бы только посмеяться, – согласился Веня.
– «Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! – изобразил Мокроусенко Ольгу. – Хвастался „Георгия“ добыть, а получил медаль!»
– Кхе-кхе! – откашлялся Могученко-четвертый.
– Так скажите мне, будьте столь любезны, есть ли правда, что мастеровому человеку нельзя крест дать за то, что он нестроевой? Вот Павел Степанович Нахимов арестанту повесил «Георгия». Слыхали вы про это? Что я, хуже арестанта?…
– Кхм-кхм! – кашлянул Веня.
– Что у вас, в горле першит, юнга?
Веня снова откашлялся и солидно ответил:
– Павел Степанович кому хочет, тому крест и повесит. Кабы он сам видел, как я на батарею ворвался, так и мне бы дал крест. А теперь товарищи будут судить, кому крест, кому медаль. Они могут дело в толк взять – да и вам, пожалуй, крест дадут.
– Вы так разумеете, юнга? Если оно так, то нам можно и пойти.
– А булавочка у вас есть?
– На что?
– Да медаль-то приколоть.
– Ох, сдалась вам, юнга, медаль!
– И крест – все одно. Мне маменька дала булавочку, а я говорю: «Дайте еще одну, Тарасу Григорьевичу тоже…» Кха-кха-кха!
Разумный хлопец
Юнга опять закашлялся… Мокроусенко свирепо посмотрел на Веню, пыхтя искрами из трубки.
– Кха-кха! «Тарасу Григорьевичу, – это я маменьке говорю, – наверное, крест дадут… Коли мне медаль, так уж ему-то обязательно крест… Как не дать Тарасу Григорьевичу?»
Мокроусенко вздохнул. Веня протянул ему булавку.
– Ой, хлопче, не знаю, что из вас в жизни выйдет: либо мошенник… – Мокроусенко воткнул булавку в лацкан, поднялся с бревна и закончил: – Либо бог знает що! Надо идти, а если надо, то и пойдем. «Собачку» вашу, юнга, никто не тронет.
Веня выдрал несколько кустов прошлогоднего бурьяна и для верности прикрыл ими мортирку, чтобы она не привлекла своим великолепным блеском чьих-нибудь жадных глаз.
Юнга и шлюпочный мастер спустились по крутой тропинке с кургана и направились в сторону доков.
Команда флотских штуцерных квартировала в пустом портовом складе. Три железные кованые двери распахнуты настежь: в складе нет окон. Дверьми склад смотрел в сторону бухты. От изумрудной воды веяло арбузной свежестью. У стенки качались, поскрипывая, лихтера[303]303
Лихтер – грузовое судно типа баржи.
[Закрыть] и чертили по небу остриями мачт.
Веня и Мокроусенко, подходя к складу, еще издали услышали оттуда веселый говор, прерываемый взрывами смеха.
Когда они вошли внутрь, говор смолк.
Вене, вошедшему со света, показалось внутри совсем темно.
– Эге! Так это ж тот самый хлопец, что мне ногу сберег! – услыхал Веня знакомый голос. – Поди сюда, юнга, сидай пидля мене.
Веня зажмурился, чтобы погасить в глазах остатки уличного света, раскрыл глаза и увидел обширное, нигде не перегороженное помещение под низким каменным сводом. Свод стянут толстыми железными связями. По связи ходили сизые голубь и голубка. Голубь ворковал. Перед средними дверями, в глубине, стоял стол, ничем не покрытый. За столом сидел тот самый боцман Антонов, на которого в первый день бомбардировки наткнулись Наташа с Веней в пороховом дыму на скате Малахова кургана, перевязали ему раненую ногу, напоили студеной водой и привели к себе в дом.
– Здравствуйте, дяденька Антонов!
– Здравствуй и ты. Поди ко мне, сидай. И ты, мастер, сидай, если места хватит.
– Добрый день, товарищи! – сказал Мокроусенко. – Вижу, не все сидят, так и мне постоять можно.
– Кавалеру всегда место найдется!
На одной из скамей матросы потеснились, и Мокроусенко сел с края. Веня сел по правую руку Антонова. Боцман толкнул юнгу ногой:
– А ведь цела нога-то! Хорошо, что ты мне тогда отрезать не захотел.
– А я думал, вы тогда шутковали, дяденька Антонов.
– До шуток ли было… Ну, матросики, теперь все кавалеры в сборе. Будем судить?
– Судить, судить! – отозвались матросы со всех сторон.
Веня увидел, что на столе перед Антоновым на разостланном небольшом платке лежит форменная бумага и рядом с ней три желтые медали и три беленьких креста на черных с желтым, в полоску, ленточках.
Покрыв бумагу ладонью, боцман начал говорить:
– В бумаге этой писано и подписано «старший адъютант Леонид Ухтомский», а приказал адмирал Нахимов, чтобы мы, по обычаю, судили, кому возложить знаки, и список упомянутых сообщить его превосходительству начальнику порта и военному губернатору вице-адмиралу Нахимову… Так? Так, – ответил самому себе Антонов. – И, стало быть, прислано на нестроевых три медали, а на строевых три креста. Начнем с нестроевых… Медали три, и нестроевых трое. Так? Так. Каждому по медали. Судить будем?
– Будем! – отозвался откуда-то из угла одинокий голос.
– Будем! – продолжал боцман. – По порядку, как положено, с младшего. Так? Так. Юнга тридцать шестого флотского экипажа Могученко-четвертый!
– Есть! – отозвался, вскочив на ноги, Веня.
– Был в деле провожатым, – заговорил, словно читая по бумаге, боцман. – Привел куда надо. Оружия при себе не имел. Юнге оружие не полагается. Так? Так. Хлопец добрый, разумный. В деле показал себя верным товарищем и не трус!
– Он еще и по-французски говорит! – крикнул кто-то.
Матросы расхохотались.
– Значит, Могученко-четвертый, так и запишем: медаль. Так? Так… Писарь, запиши! – заключил Антонов, хотя никакого писаря не было. – Записал? – Хотя никто ничего и не записал. – Булавочка есть?
– Есть! – ответил Веня.
Антонов взял со стола медаль и приложил ее к левой стороне груди Вени.
– Ишь ты, как сердце-то стукочет! – удивился Антонов.
Суд товарищей
Юнга дрожащими пальцами прижал медаль к груди и, с усилием проткнув ленточку булавкой, пришпилил медаль к бушлату.
– Правильно судили, братишки? – спросил Антонов.
– Правильно.
– Пойдем по порядку дальше. Второй нестроевой – цирюльник батальона Петр Сапронов. Имел при себе сумку с полным причиндалом: бритвы, мыло, спирт, корпию, бинты. Перевязал мичману Завалишину руку. Которых совсем убило, у тех определил смерть, чтобы не оставить раненых в руках неприятеля. Так? Так… Где ты, Сапронов?
– Здесь, – невнятно послышалось из угла.
– Так. Так и запишем. Писарь, пиши. Записал? Правильно судили, братишки?
– Правильно! Правильно!
– Пойдем дальше. Третий нестроевой – Тарас Мокроусенко, шлюпочный мастер.
– Есть! – откликнулся Мокроусенко, встав.
– Вызвался охотником, – скороговоркой чтеца зачастил Антонов. – Оружия при себе не имел, за что не похвалю. Захватил с собой три ерша – а вы, братцы, забыли, за что вас хвалить мне не приходится. Заклепывал пушки. Раз прислана третья медаль – дать надо. Так? Так!.. Писарь, пиши! Записали. Правильно судили?
– Правильно, правильно, правильно!..
Приняв из руки Антонова медаль, Мокроусенко поклонился на три стороны:
– Спасибо, братишки, спасибо, спасибо… Три кварты обещал, так и будет три кварты.
Матросы зашумели. Веня, пользуясь шумом, шепнул на ухо боцману:
– Дяденька Антонов, ему бы надо крест дать… Он ведь Ольги, моей сестры, жених. Она его без «Георгия» с глаз долой прогонит.
– Это которая Ольга? Та, что меня водой поила?
– Да нет, которая все фыркала.
– А! Кошурка[304]304
Кошурка – кошка.
[Закрыть] рыжая! Помню! Говоришь, ему крест? Не я сужу – товарищи судят. Спросим товарищей… Помолчите, братишки, еще пять минут, а там хоть криком изойди.
Говор улегся и смолк.
– Вот что я тебе скажу, Мокроусенко, – обратился боцман к шлюпочному мастеру. – Видать сразу, что ты нестроевой, мастеровой! Кабы был ты правильный матрос, понимал бы, что о квартах зря пустил. Угощение от всех кавалеров будет – это так положено, по случаю общего восторга. Юнги в счет не идут. С юнг не спрашивается! А судим мы не за вино, а по чести, кто достоин! Опять же, три кварты на пятьдесят человек – это выйдет по чайной ложке на брата? Медицинское средство, братец!
Мокроусенко приложил руку к сердцу, прикрыв медаль, которую уже успел приколоть на грудь, и воскликнул:
– Товарищи, дайте слово сказать!..
– Скажи. Дозволим сказать слово. Говори, мастер.
– Братишки! Насчет того, чтобы три кварты, это я ошибся, винюсь – ошибся, что и говорить. Пустое дело три кварты. Я же, братцы, не о том скажу. Что я нестроевой, мастеровой, так мне медаль?
– Он креста желает!
– Желаю, товарищи, не таю. И так я вам скажу: считаю – того достоин.
Он отнял руку от сердца. На груди его сверкнула медаль.
– Сердце мое кровь точит, – не за себя, а за весь мастеровой народ. Чем стоит Севастополь? Штыками? Винтовками? Пушками? Так оно и не так. Вы же, братцы, герои, вы рыцари. Вами город стоит. А перестали кузнецы в доках ковать, перестали литейщики лить, у меня мастера лодки делать. И что? Разобьют у пушки станок – кто сделает новый? Мокроусенко Тарас с мастеровыми. Разбили ложу у штуцера – к кому нести? К тому же мастеру. Колесо у полевой пушки – куда? Идут к кузнецам, к Мокроусенке Тарасу. Да что много говорить: вы люди разумные и сами поймете – Севастополь держится вами, рыцари. Но не одними вами, но и мастеровыми и рабочим народом. Не одним штыком, но и киркой каменщика. Не одними пушками, но и лопатами.
А кто храбрее, спрошу я вас! Это еще надо разобрать. По моему глупому разуму, меньше надо храбрости, когда на выстрел врага можешь выстрелом ответить. Тебя ударило раз, ты ответишь два. Сердце в ярости зайдется, человек колет, рубит, режет, палит, себя не помня. Это вам сладость и радость. И вина не надо! А мастеровой на месте стоит, долбит, стучит, роет, колет, гнет, строгает, кует и не о том, чтобы биться с кем, думает, а о том, как бы выполнить заданный урок. А бомба с пулей не спрашивают, кого бить, – лопата у него в руке или молоток либо ружье. Всех равно поражает смерть… Меня, братцы, наградили, за то и спасибо, и кланяюсь вам, а сердце у меня за весь мастеровой народ болит.
Мокроусенко вздохнул, прижал руку к сердцу, закрыв медаль, уронил голову на грудь и тяжело опустился на скамью.
– Хорошо ты, Мокроусенко, сказал! – похвалил шлюпочного мастера Антонов. – Слышишь – товарищи молчат. Все как один молчат. Кого во флот берут? Вольных матросов, мастеровых, умеющих людей. Я сам до службы у Берда на Гутуевском острове[305]305
Гутуевский остров – находится в Санкт-Петербурге, в юго-западной части дельты Невы, омывается реками Невой, Екатерингофкой и Ольховкой.
[Закрыть] слесарем работал с молодых зубов. Вон, Мокроусенко, рядом с тобой Сумгин сидит – он тебе расскажет, как мы с ним первый пароход на Неве клепали. Первый русский пароход! А вон Передряга, медник, кубы[306]306
Кубы – большие металлические котлы обычно цилиндрической формы.
[Закрыть] ковал. А вон Иван Степенный на Васильевском острове[307]307
Васильевский остров – один из самых больших в Санкт-Петербурге, омывается реками Большой и Малой Невой, Смоленкой и водами Финского залива.
[Закрыть] паруса кроил. Гляди, Тарас, уж трое – и все с тобой на горе были, все вернулись, все креста достойны.
Мы, матросы Черноморского флота, так судим. Кто храбрее? Все храбрые! Кто ловчее? Все ловкие! Все добрые товарищи. Троим кресты даем – это все одинаково, как бы каждому дали крест. Мне креста не полагается: я на горе не был. А уж невидимый знак и я на груди ношу. Тебе отличие – отличие всему Черноморскому флоту. Понял ты это, мастер? А раз ты затронул у нас эту жилку, мы тебе ответим. Не в том сила, храбрый ты или нет, – да хоть бы самый храбрый на свете! А в том сила, хотим ли мы тебя за ровню принять, признать тебя за родного человека… Так? Так. И, стало быть, за всех скажу: жилку ты затронул. Заиграла жилка, и должны мы тебя принять за правильного матроса действующего флота. Правильно я судил, товарищи?
– Правильно! – одним дыханием ответили ему матросы.
– Писарь, пиши! Записали. Стало быть, решили мы, что Мокроусенко Тарас, хоть он и нестроевой, принят за законного матроса, и дать ему долю флотского счастья… Так? Так. Записали. На гору ходило пятьдесят, кроме нестроевых и мичмана. Осталось на горе восемь. Жеребьев сорок два да на Мокроусенко один – итого сорок три жеребья…
