Читать книгу "Малахов курган"

Сон

Веня спал, как спит взрослый, до смерти уставший человек, – глубоким сном. Когда человек так крепко спит, говорят: «Его и пушкой не разбудишь» или «Спит как мертвый». Из такого тяжелого сна нельзя воспрянуть сразу: перед пробуждением непременно что-нибудь приснится. Так было и с юнгой Могученко-четвертым. Он внезапно почувствовал, что его качает морская зыбь…

… Веня увидел себя в грубо сколоченной осмоленной лодке под прямым рыжим парусом из проваренного с дубовым корьем полотна. На конце мачты вместо вымпела – серое птичье крыло. Холодный ветер развел крутую волну и, срывая с ее седых гребней пену, сечет в лицо ледяной водой. Мальчик сразу догадался, что он в Варяжском море, о котором слышал столько чудес от матери. А лодка эта – поморская промысловая шняка с парусом – такое плавание было его давней мечтой. А он уж не юнга, а зуёк и лежит там, где и полагается лежать юнге на промысловой лодке, – в «собачьей заборнице», около мачты.

Все эти забавные слова разом вспомнились Вене. Он взглянул на корму и увидел у руля мать. Анна твердой рукой держит «погудало» – так она смешно зовет до сих пор, по старой памяти, румпель[348]348
  Румпель – рычаг для управления рулем.


[Закрыть] руля. Одета мать в желтый клеенчатый кожух, на голове такая же зюйдвестка[349]349
  Зюйдвестка – непромокаемая круглая шляпа.


[Закрыть], на ногах бахилы – тяжелые рыбачьи сапоги. Сжав губы, Анна сурово смотрит вперед. Туда же взглянул и мальчик и увидел совсем близко отвесные горные скалы с белыми пятнами снега в расселинах, одетые понизу россыпью прибоя.

«Мама, куда мы?!» – в испуге закричал Веня.

«А-а, проснулся! Что, продрожье взяло?… Сейчас, сынок, сейчас, берег близко!»

Шняка несется на скалы, встающие неприступной стеной прямо из прибоя.

«Куда мы, мама?»

«Домой!..»

Шняка с разбегу ударилась о камень, волной ее подкинуло вверх и снова ударило о камень. Рухнула мачта, ветер сорвал и унес парус. Все утонуло в ревущем грохоте прибоя. Веню подхватила, отхлынув от скал, волна и понесла в море…

Сделав неимоверное усилие, мальчик пробудился и увидел перед собой суровое и печальное лицо матери. Лоб ее повязан белым платком, из-под которого по лицу стекает струйкой кровь…

– Ну, проснулся! – улыбнувшись, сказала Анна. – А мы уже думали, мертвого несем…

Мать несла Веню, держа под мышки, а Наташа поддерживала ноги брата.

– Маменька, куда мы?

– На Павловский мысок.

– А Стрёма где?

– Там, где и быть должен, – на Малаховом кургане…

Веня резким рывком вывернулся из рук матери, упал на мощеную дорогу, вскочил, хотел бежать и покачнулся: он почувствовал в ногах и руках нестерпимую ломоту.

– Куда ты? – грозно закричала мать, схватив сына за руку. – Довольно! Побаловался – и будет!

Анна шлепнула сына, как маленького, крепкой ладонью. И Веня почувствовал себя таким маленьким, каким он был год тому назад. Он заплакал, прижавшись к матери, и спросил:

– А Стрёма как же?

– Стрёму убило, братец! – тихо сказала Наташа.

Держа Веню за руку, Анна и Наташа пошли навстречу холодному пыльному ветру, к Павловскому мыску.

Уже темнело.

Туда же, куда шли они, брели безоружные солдаты, тащились какие-то люди с мешками на горбах. Бежали с плачем женщины и дети.

– Эва, какое нам счастье привалило: «Владимир» у стенки стоит! – воскликнула Анна.

На верхней палубе «Владимира» полно народу. Пароход отрывисто гукнул и зашевелил плицами колес, готовясь отвалить. С мостика командир в рупор крикнул стоявшей позади шаланде, тоже сплошь занятой людьми:

– Крепи перлинь[350]350
  Перлинь – канат.


[Закрыть]!

– Есть крепи перлинь! – отозвались с шаланды.

Анна с дочерью и сыном кинулись на пароход по сходням. За ними заложили фальшборт.

– Отдай носовой!

Заработала машина, задрожала палуба, пыхнула дымом труба. Отрабатываясь на заднем ходу, «Владимир» на кормовой чалке[351]351
  Чалка – веревка, которой привязывают на причале судно.


[Закрыть] с трудом повертывался носом против ветра.

– Отдай кормовой!

– Есть!

Машина заработала вперед, и пароход, натянув перлинь, пошел к Северной стороне, ведя на буксире шаланду…

С большим трудом, огрызаясь на грубые окрики, Анна пробилась от борта на середину палубы. Здесь было не так тесно. Люди сидели на бухтах канатов, прямо на палубе лежали, охая и кряхтя, раненые… Все смотрели назад, на Севастополь. На Городской стороне полыхали пожары, освещая багровым заревом низкие тучи. По небу чертили огненные дуги ракет.

– Глянь-ка, братцы! Что же это деется там, на горах? – раздался испуганный крик на палубе.

– Ах, милые мои, что же это такое?

Все взоры обратились к скатам берегов Южной бухты. Снизу, от берега к вершинам, ползли, извиваясь, огненные змеи… Вот они доползли до вершин, погасли, и через мгновение над бастионами начали взметываться к небу один за другим огромные огненные снопы… Дикий вопль вырвался у кого-то из стоявших на палубе парохода, и, как бы отвечая на этот крик, с Корабельной стороны донеслись потрясающие громовые раскаты взрывов… Народ на палубе вторил взрывам воплями и плачем.

– Молчать! – крикнул в рупор с мостика командир. – Погреба рвут. Опасности нет. Не кричать! За вами команды не слышно!.. Эй, на шаланде! Подать на берег швартовы!

– Есть на берег швартовы!

Веню тряс озноб.

– Маменька, – робко, как маленький, сказал юнга Могученко-четвертый, – можно мне к Трифону в машину, погреться?

– Ступай, только недолго, смотри: пароход сей час причалит…

Веня пробрался к машинному трапу, скатился по крутой лесенке, скользнув по гладким поручням руками.

Трифон вытер замасленные руки. Братья обменялись крепким рукопожатием.

– Ну, брат, и дела! – сказал юнга Могученко-четвертый. – Слыхал, как грохало? Это мы пороховые погреба по диспозиции рвем. Насыпали от бухты до самого верху пороховые дорожки и зажгли…

– Что ж ты до времени оттуда ушел?

– Там рвать только охотники остались. Стрёму убили. Мы главное сделали, а уж поджечь – плевое дело!..

– И Стрёму? Ну дела! А у нас в бортах тридцать пробоин, – сказал машинный юнга Трифон Могученко. – Мы целый день по французу то правым, то левым бортом палили! Положили их под Килен-балкой ба-а-альшие тысячи! Ну и нам досталось. То «полный вперед», то «стоп», то «назад тихий».

Звякнул колокол, и из раструба над колесом, у которого стоял вахтенный помощник механика, раздался мрачный голос:

– Стоп!

– Есть стоп! – ответил вахтенный и повернул колесо.

Цилиндры машин перестали качаться, блестящие штоки поршней перестали нырять в цилиндры.

– Средний назад!

– Есть средний назад! Юнга! Масла в коренные подшипники!

– Есть масла в коренные подшипники! – ответил Трифон и схватил масленку.

«Владимир» причалил к мосткам на Северной стороне, близ Куриной балки. Народ быстро схлынул. Раненых снесли на пристань.

Наташа в смертельной усталости заплакала.

– Не пойду, маменька, убейте меня, не пойду… Я к нему вернусь!..

– Ай, девушка, брось ты свои причуды! Чем ты ему помочь можешь? Мертвого с погоста не ворочают! – уговаривала Анна дочь.

– Не могу, маменька милая! Кто ему глаза закроет? Кто ему последний поцелуй даст? Зароют в яму… И где – никто не скажет мне, горемычной…

Анна опустилась рядом с дочерью и, лаская, пыталась образумить:

– Дитя мое глупое, да куда мы с тобой там пойдем, где его найдем?… Да ведь там враги. Они над тобой надругаются.

«Владимир» дал отвальный гудок. К женщинам подошел матрос:

– Что же вы, красавицы, расселись? Сейчас опять на Корабельную сторону идем.

– А нам на ту сторону и надо! – сказала Анна.

– Али чего дома забыли?

– Бриллианты впопыхах оставили.

– Ну что же… Хотите кататься – катайтесь. Проезд бесплатный…

«Владимир» отвалил от пристани и пошел к Павловскому мыску, ведя на буксире пустую шаланду.

На стенке мыса гудел народ. Слышались крики: «Скорей, скорей давай!»

– Надо Веню пойти покликать, – сказала Анна. – Уж идти – так всем…

– Маменька, послушай, как у меня сердце колотится. – Наташа взяла руку матери и приложила ее крепко к своей груди.

Анна замерла, а потом приложила ухо к животу дочери и через минуту сказала:

– Глупенькая, это не сердце – у тебя во чреве дитя пробудилось!

Пароход вопросительно крикнул. На стенке у мыска мерно закачался фонарь в опущенной руке вахтенного, указывая пароходу место причала. «Владимир» поставил к стенке шаланду и стал к ней бортом. На шаланду и пароход хлынули люди…

– Ну что ж, девушка, пойдешь теперь мертвого искать? – с лаской спросила Анна.

Наташа подняла руку матери к губам и поцеловала в ладонь, кропя ее слезами.

– Нет, маменька! Такая, видно, моя судьба, – глубоким грудным голосом ответила матери Наташа.

«Владимир» забрал народ и пошел вторым рейсом на Северную сторону.

* * *

Когда по наплавному мосту через Северную бухту прошла перед рассветом последняя пехотная часть, инженер, распорядитель переправы, сказал командиру:

– Вы – последний. Вы – точка. Я развожу мост.

Но для каждого из уцелевших защитников Малахова кургана выход по спасительному мосту на Северную сторону не являлся концом.

Если усталый идешь по крымской горной тропе на Яйлу[352]352
  Яйла – главная гряда в системе Крымских гор.


[Закрыть], а вершина еще далеко, лучший способ отдохнуть – остановись, обернись назад, на пройденный путь, глубоко вздохни, и предстоящий подъем станет не страшен.

Так каждый защитник Севастополя в предрассветном сумраке останавливался в зловещей непривычной тишине и, обернувшись на дымные развалины города, обнажив голову, подставлял опаленное огнем боев лицо свежему дыханию бриза и говорил себе: «Нет, это не точка. Это не конец. Оборона Севастополя продолжается. Впереди еще подъем».