Читать книгу "Малахов курган"

Старость

Сделав распоряжения на Третьем бастионе, Нахимов в сопровождении лейтенанта Колтовского поехал на Малахов курган. Над головами их свистели и жужжали штуцерные пули и с визгом цокали о камни, взбивая пыль. Нахимов не торопил свою смирную лошадку, и Колтовский поневоле следовал по левую руку адмирала трусцой. Колтовский не столько боялся за себя, сколько сердился на адмирала.

– Павел Степанович, позвольте откровенно спросить, – заговорил Колтовский. – Как это вы могли усидеть перед бомбой?… Я прямо как мальчишка скакнул в блиндаж.

– Как мальчишка? В этом-то и суть-с! А я старик! Я просто не успел испугаться. Вот и всё-с! Вы, Павлуша, наверное, не забываете позади своих рук? А я возьмусь за ручку, чтоб открыть дверь, открыл, иду, а руку опустить забыл, все еще держусь. Бывало, взглянешь на солнце – и уже через минуту появилось в глазах темное пятно, а теперь оно темнит мне взгляд пять – десять минут. Вот я взглянул на вас, отвернулся – и ваше лицо еще вижу на дороге… Да, недаром-с нам месяц за год считают. Я постарел на десять лет.

Изумленный признанием Нахимова, лейтенант воскликнул:

– А вас считают фаталистом[340]340
  Фаталист – человек, верящий в неотвратимую предопределенность событий в мире.


[Закрыть]!

– Я этого не понимаю-с! Фаталист презирает опасность, потому что верит в судьбу. А по-моему, человек волен жить и умереть, как он сам хочет.

– Умереть? Вы ищете смерти! Боже мой! – горестно воскликнул Колтовский.

– Опять вздор-с! Зачем искать смерти? Она обеспечена каждому. Смешно заботиться о смерти. Я хочу жить, я люблю жить… Разве, Павлуша, не приятно ехать такими молодцами, как мы с вами? Что бы мы ни делали, за что бы ни прятались, чем бы ни укрывались, мы только бы показали слабость характера. Чистый душой и благородный человек всегда будет ожидать смерти спокойно и весело, а трус боится смерти, как трус.

Колтовский ни о чем более не спрашивал. Нахимов замолчал, смотря поверх Малахова кургана в небо, где кружили под белесым облаком орлы…

Нахимов соскочил с лошади перед Чёртовым мостиком. Матросы окружили адмирала. Юнга Могученко-четвертый подхватил поводья нахимовской лошади и привязал их к бревну коновязи.

Матросы закидали Нахимова вопросами:

– Правда ль, что к французам сам Наполеон[341]341
  Наполеон – Имеется в виду Наполеон III (Луи Наполеон Бонапарт, 1808–1873), французский император (1852–1870), племянник Наполеона I.


[Закрыть] приехал? Намедни пришел винтовой корабль – весь флот ему салютовал. Будто на этом корабле Наполеон приехал.

– Верно ль, что мост будут делать через бухту на случай отступления? Значит, Севастополю и флоту конец?

– Тысячу бревен везут, все фуры заняли под лес, а пороху нет. Бомбы где застряли?

Нахимов отвечал:

– Наполеону делать у нас нечего. Да пускай приезжает: сам увидит, что взять Севастополь нельзя ни с моря, ни с суши. Мост будут строить – это верно. Мост нужен нам же – для подвоза боевых припасов и для прохода войск с Северной стороны в город на случай штурма. С порохом и бомбами плоховато. Порох надо беречь. А о том, чтобы бросить Севастополь, и мысли быть не должно. Матросы! Не мне говорить о ваших подвигах. Я с мичманских эполет был постоянным свидетелем ваших трудов и готовности умереть по первому слову. Отстоим Севастополь! И вы доставите мне счастье носить мой флаг на грот-брам-стеньге[342]342
  Грот-брам-стеньга – вторая надставка грот-мачты.


[Закрыть] с той же честью, с какой я носил его благодаря вам и под другими клотиками! Смотрите же, друзья, докажем врагу, что вы такие молодцы, какими я вас знаю! А за то, что деретесь хорошо, спасибо!

– Тебе спасибо, Павел Степанович! – ответили матросы.

Поговорив с матросами, Нахимов направился к банкету исходящего угла бастиона. Юнга Могученко-четвертый шел рядом с Нахимовым, показывая ему зрительную трубу, расписанную цветными рисунками сигнальных флажков.

– Глядите, ваше высокопревосходительство, какое мне батенька наследство оставил! Мне бы сигнальщиком быть, а то я без должности нахожусь… Велите, Павел Степанович, приказ написать.

Нахимов покосился на зрительную трубу Вени и отвечал:

– Да ведь какой из тебя может быть сигнальщик? Тебе с банкета через бруствер не видно…

– Будьте надежны! Я уж приладился: табуретку ставлю. Очень даже видно!

– Ну пойдем, сигнальщик! Посмотрю на неприятеля в твою трубу.

– А в приказе будет? Надо в приказе сказать. Ого! Сигнальщик Могученко-четвертый! Идемте! Павел Степанович, вон на банкете моя табуретка стоит…

Веня, забыв от радости правила чинопочитания, сунул трубу Нахимову и, схватив его за руку, тянул к банкету, где была приставлена к валу табуретка.

Нахимов, усмехаясь, шел туда, куда тянул его юнга, и на ходу сказал адъютанту:

– Лейтенант, запишите, что юнга Могученко-четвертый зачисляется сигнальщиком на Корниловский бастион.

Именинники

Командир Малахова кургана капитан 1-го ранга Керн и командир батареи исходящего угла лейтенант Петр Лесли, узнав, что на батарею прибыл Нахимов, поспешили ему навстречу.

Керн рапортовал о том, что на бастионе все обстоит благополучно, и затем, желая увести Нахимова с опасного места, сказал:

– У нас служат перед образом всенощную. Не угодно ли вам, Павел Степанович, послушать службу?

– Можете идти, если вам угодно. Я вас не держу-с! – сухо ответил адмирал.

Керн поклонился, но остался при адмирале, желая разделить с ним опасность.

Нахимов взглянул на Лесли и, улыбаясь, воскликнул:

– Ба-а! Я и забыл, что вы, Петя, завтра именинник. Ведь завтра «Петра и Павла»[343]343
  День памяти святых апостолов Петра и Павла по старому стилю в России отмечали 29 июня.


[Закрыть]. Я только сейчас забыл, а всё помнил. Я вам приготовил славный подарок. Вот увидите…

– А мне? – по-мальчишески спросил лейтенант Павел Колтовский и ребячливо надулся.

– И вы завтра именинник?

– Так точно!

– Ну и вам будет сюрприз.

Все рассмеялись.

Лесли сказал, поклонившись адмиралу:

– Прошу вас, Павел Степанович, завтра ко мне на пирог, здесь, на бастионе.

– Благодарю-с! Не премину вас поздравить.

– Да ведь и вы, Павел Степанович, завтра именинник! – сказал капитан Керн. – Поздравляю с наступающим тезоименитством[344]344
  Тезоименитство – день именин члена царской семьи, высокопоставленной особы или вообще день именин.


[Закрыть] вашим!

Нахимов отмахнулся.

– Павлов и Петров много-с! – раздраженно бросил он.

Веня слушал этот разговор, жалея, что он не Петр и не Павел, – ему тоже захотелось быть именинником: его именины дома не праздновали никогда.

В это время на батарее комендор Стрёма зарядил тяжелую бомбическую пушку, чтобы выпалить в присутствии адмирала. Видя, что все готово для выстрела, Веня попросил свою зрительную трубу у Нахимова:

– Я только на минутку. Я отдам! Только посмотрю, куда попадет!..

Веня вскочил на табуретку и, примостив трубу на бруствер, приложился к ней глазом. Орудие дохнуло. Выстрел оглушительно грянул…

– Эх, как их знатно подбросило! – воскликнул Веня, когда со стороны неприятельских траншей послышался взрыв бомбы. – Трое вверх тормашками взлетели. Ваше высокопревосходительство, глядите, тараканами забегали!

Нахимов принял из рук юнги трубу и стал смотреть. Белая фуражка адмирала показалась над бруствером и привлекла внимание французских стрелков. Пуля ударила в земляной мешок около Нахимова.

– Павел Степанович, снимите фуражку: они в белое бьют, – посоветовал адмиралу сигнальщик.

Несколько пуль просвистело мимо.

– В вас целят, адмирал! Сойдите с банкета! – тоном почти приказа крикнул Керн.

Нахимов, не внимая предостережениям, продолжал смотреть в трубу и вдруг, тихо ахнув, повалился навзничь, выронив трубу из рук. Фуражка свалилась с головы Нахимова. Над правым глазом его проступило небольшое кровавое пятно.

Веня стоял ошеломленный, не понимая того, что случилось. Все на мгновение остолбенели. Потом подняли бесчувственное тело Нахимова и понесли к развалинам Белой башни. Здесь дежурила сестра милосердия. Накладывая на голову Нахимова повязку, она убедилась, что рана сквозная: на затылке сочилось кровью большое выходное отверстие. Нахимов тяжело дышал.

Известие о несчастье пробежало волной по бастиону. Когда Нахимова несли через Чёртов мостик, за носилками шла толпа с обнаженными головами. Площадка, где Веня на молебне узнал, что месяц в Севастополе будет считаться за год, совсем опустела. Все провожали носилки.

Нахимова снесли на Павловский мысок и оттуда перевезли на Северную сторону в шлюпке. Собрались доктора и признали, что рана смертельна.

Нахимов почти не приходил в сознание, хотя открывал изредка глаза, шевеля сухими губами, как будто хотел что-то сказать. Подумали, что он просит пить, и поднесли к его губам стакан с водой. Он поднял руку и отвел стакан…

Больше суток Нахимов боролся со смертью. Все время около дома, где помещался госпиталь, теснилась безмолвная толпа солдат и матросов.

Около полудня 30 июня Нахимов скончался.

Похороны

Тело Нахимова положили в гроб, поставили на катафалк[345]345
  Катафалк – постамент для установки гроба.


[Закрыть], воздвигнутый на баркасе.

В последний раз Нахимов переплывал изумрудные воды Севастопольской бухты. Корабли, мимо которых плыл баркас, приспускали флаги и салютовали тем числом выстрелов, какое полагалось адмиралу при жизни. Команды стояли наверху в строю с обнаженными головами.

От Графской пристани до бывшей квартиры Нахимова на горе гроб несли моряки.

Тело Нахимова накрыли огромным кормовым флагом корабля «Мария», пробитым во многих местах и прорванным снарядами в Синопском бою. В головах у гроба скрестили три адмиральских флага.

Из раскрытых настежь дверей зала на стеклянную террасу и с террасы – в сад, где зацветали поздние розы, Нахимов, если б мог открыть глаза, увидел море, подернутое серебряной чешуей зыби, и на нем черными против солнца силуэтами неприятельские корабли.

Круглые сутки непрерывными вереницами к дому Нахимова стекались солдаты, матросы, офицеры, матроски, жители Корабельной слободки, городские дамы и рыбаки-греки с женами и детьми.

На 1 июля назначили похороны. У дома Нахимова выстроились два батальона, пехотный и сводный флотский, и батарея полевых орудий. Гроб из дома до церкви и из церкви до Городской высоты, где для Нахимова приготовили могилу рядом с Истоминым, Корниловым и Лазаревым, несли на руках. Церемония затянулась до вечера из-за того, что тысячи людей хотели в последний раз взглянуть на умершего и проститься с ним. Печально звонили колокола. Похоронное пение надрывало сердца. Пронзительные вопли медных труб покрывали рыдания и причитания женщин.

На небе клубились низкие, мрачные тучи. Ветер дул с моря. Под ружейный салют батальонов и орудийный с корабля «Константин» тело Нахимова опустили в могилу. Неприятель знал о страшном несчастии, постигшем Севастополь. Во время похорон с неприятельских батарей не было сделано ни одного выстрела.

– Хозяин ушел, а без хозяина дом сирота, – сказал кто-то на похоранах адмирала.

Да и один ли раз сказаны были такие слова?! И мысль, которую не все решались высказать вслух, у всех была одна и та же.

Тотлебен, которого незадолго до смерти Нахимова вывезли на Бельбек, не мог быть на похоронах друга. Он написал жене: «Сердце Севастополя перестало биться».

Черная речка

Главнокомандующий Горчаков понимал, что бросить Севастополь, не дав генерального боя, невозможно. Император Александр II в письме к Горчакову признавал необходимым предпринять что-либо решительное, «дабы положить конец сей ужасной бойне, могущей иметь, наконец, пагубное влияние на дух гарнизона».

Главнокомандующий созвал военный совет. Горчаков объяснил, как он сам понимает положение дел, и предложил генералам представить на другой день письменные ответы. Горчаков, стараясь только выиграть время, спрашивал генералов, продолжать ли оборону Севастополя по-прежнему или же немедленно после прибытия уже идущих в Крым подкреплений перейти в решительное наступление. Во втором случае Горчаков хотел знать: какие действия предпринять и в какое время.

Генералы на следующий день представили свои ответы. Большинство высказалось за наступление через Черную речку. Остен-Сакен предложил очистить Севастополь и, собрав всю армию воедино, действовать в поле. Инженер-генерал Бухмейер считал необходимым сочетать наступление на Черной речке с атакой от Корабельной стороны. Генерал Хрулев предложил три различных плана действий и нерешительно высказался за наступление с Корабельной стороны.

Читая и сводя к одному представленные мнения генералов, Горчаков имел уже свое готовое решение. «Я иду против неприятеля, – писал он военному министру еще накануне. – Если бы я этого не сделал, Севастополь все равно пал бы в скором времени». И далее прибавил, что сам считает свое предприятие безнадежным. Отправляя царю депешу, о решении, согласно мнению большинства военного совета, атаковать неприятеля со стороны Черной речки, Горчаков захотел узнать мнение и генерал-адъютанта Тотлебена. Почему он не запросил его мнения раньше, раз для других требовались письменные ответы? Нетрудно понять почему: Горчаков предвидел, что Тотлебен дал бы ответ ясный, неоспоримо обоснованный. И при свидании Тотлебен убедил Горчакова в совершенной бессмысленности атаки неприятельских позиций, неприступных со стороны Черной речки. Тотлебен считал возможной только внезапную атаку с Корабельной стороны, собрав здесь в один кулак все пехотные силы.

Горчаков готов был отказаться от бессмысленного наступления, но, возвратясь в свою квартиру, под влиянием «мертвых душ», окружавших его в штабе, снова склонился к прежнему решению, хотя и был убежден, что победа невозможна.

Наступление решили начать в ночь на 4 августа. С рассвета 4 августа русские войска атаковали неприятельские позиции, переправясь через Черную речку. Солдаты дрались храбро, но все их усилия овладеть высотами Сапун-горы и Федюхиными горами окончились неудачей: не было воли, которая направила бы их разрозненные силы к единой цели. Генералы действовали вразброд.

Кровопролитное сражение кончилось катастрофой. Она приблизила конец Севастополя. Горчаков решил очистить Южную сторону, как только мост через Большую бухту будет готов.

Неприятель продолжал обстрел города навесными выстрелами из тяжелых мортир.

В городе не оставалось безопасного места. Городская сторона опустела. Мало оставалось жителей и на Корабельной стороне, где огонь неприятеля был особенно губителен. Мастерские в доках, подожженные выстрелами, горели. Мокроусенко с женой переехал на Северную сторону, где построил для себя балаган[346]346
  Балаган – здесь: временное строение.


[Закрыть] в новом городе, возникшем на горе за Северным укреплением.

Анна поселилась с Натальей в построенном Стрёмой «дворце». Веня нес службу сигнальщика на Корниловском бастионе, хотя работа сигнальщика почти потеряла смысл. Вене больше не было нужды прибегать к зрительной трубе: окопы французов находились всего в пятидесяти шагах от Малахова кургана. Снаряды на бастион падали так часто, что угадывать их полет и указывать места падения стало делом невыполнимым. Против Малахова кургана французы сосредоточили огонь более полусотни тяжелых орудий и почти столько же крупных мортир.

24 августа с рассветом поднялась канонада, по силе своей затмившая все, что было раньше. Севастополь накрыло густое облако дыма. Солнце взошло, но его не было видно. На короткое время неприятель прерывал канонаду с коварной целью: в минуты затишья, ожидая, что враг начнет штурм, на бастионы вступали войска, и неприятель начинал их громить.

Канонада продолжалась и ночью, мешая исправлять повреждения. В городе пылали пожары. На рейде горели подожженные корабли. Малахов курган отвечал на огонь неприятеля слабо, сберегая порох и людей на случай штурма. Наутро Малахов курган замолчал совсем. Вал переднего фаса Корниловского бастиона был совершенно срыт снарядами, и ров засыпан. Высохшие фашины и туры загорелись, пожар распространялся, угрожая пороховым погребам. Нечего было и думать о том, чтобы состязаться в канонаде с неприятелем, – все усилия были направлены на то, чтобы погасить пожар и спасти пороховые погреба.

В ночь на 26 августа канонада несколько ослабла. Защитники кургана думали, что неприятель назавтра, в годовщину Бородинского боя[347]347
  Бородинский бой – крупнейшее сражение Отечественной войны 1812 г. между русскими и французскими войсками, произошедшее 7 сентября около села Бородина (совр. Можайский район Московской обл.).


[Закрыть], готовит общий штурм. Ночь на Малаховом кургане провели за расчисткой амбразур для отражения картечью штурма.

Неприятель не решился на штурм и продолжал весь день артиллерийский обстрел. На Малахов курган упало несколько бочек с порохом, брошенных из близких окопов с помощью фугасов. Одна из бочек взорвалась и сровняла вал с землей на протяжении двадцати шагов. Другая бочка взорвала погребок с бомбами.

Малахов курган прекратил стрельбу. По изрытому взрывами пространству бастиона бродили защитники кургана, не зная, за что им браться. Повсюду лежали тела убитых и стонали раненые. Их нельзя было вынести с кургана, так как весь западный склон его находился под ружейным и орудийным огнем врага.

Белая башня

К вечеру на курган пробрались матроски; некоторые из них принесли малых ребят – проститься с отцами. Анна с Наташей принесли Вене и Стрёме поесть и на всех два ведра воды. Увидев ведра, солдаты и матросы окружили женщин, умоляя дать хоть по глотку. Ведра, переходя из рук в руки, мигом опустели. Есть Стрёма отказался, а за ним отказался и Веня, хотя ему очень хотелось.

– До еды ли? Шли бы вы, женщины, домой. Тут и без вас обойдемся, – хрипло говорил Веня, едва ворочая языком.

– А у нас дом теперь здесь. Где вы, тут и дом наш! – ответила за себя и за мать Наташа, ласкаясь к мужу.

Мать обняла Веню.

– Да ты, воин, на ногах еле стоишь, качаешься… Где труба-то твоя, сигнальщик? – спросила Анна сына.

– А я ее схоронил. Не ровён час, еще разобьет. Вот под этим камнем лежит: тут ей безопасно.

– Пойдем, милый мой, отдохни, поспи. Я тебя посторожу.

Обняв Веню, мать повела его в блиндаж. Юнга не сопротивлялся. В блиндаже было тесно и накурено. Едва нашлось место для Вени. Мать посадила его на топчан, втиснув среди двух солдат, спавших сидя.

– Только не уходи, маменька, я одну минутку только посплю, – бормотал Веня, засыпая. – Ты смотри разбуди меня, когда штурм начнется… Ведь мы со Стрёмой две ночи не спавши… Ведь мы с ним…

Веня забылся.

На заре 27 августа секреты, уходя с ночных вахт, сообщили, что в неприятельских окопах замечено скопление войск в парадной форме. Утром под защитой жестокой канонады своих батарей неприятель занял большими силами окопы, близкие к севастопольским укреплениям. В полдень начался штурм всей крепостной линии – от Килен-бухты на левом фланге до Пятого бастиона на правом. Орудийный огонь по сигналу разом прекратился, и французы ринулись в атаку густыми цепями. Главный удар был направлен против Малахова кургана. Целая дивизия, до 10 тысяч штыков, устремилась на курган с оглушающим криком.

Орудия кургана успели дать всего один залп картечью, как французы ворвались на бастион через засыпанный ров. Внутри бастиона начался штыковой бой: на одного русского бойца приходилось три, если не четыре врага. Потеряв всех командиров, солдаты и кучка матросов отступили к ретраншементу под курганом. Перед развалинами Белой башни появилось водруженное на валу трехцветное знамя Франции. С кургана неудержимый поток французов разлился влево, ко Второму бастиону, и вправо – на батарею Жерве. Одновременно они начали атаку Второго бастиона с фронта, но были отбиты встречной атакой защитников Севастополя. Между Малаховым курганом и Вторым бастионом враги опрокинули несколько рот русской пехоты, прорвались через вал ретраншемента и вошли в Корабельную слободку.

Генерал Хрулев повел в атаку резервы, выставив против неприятеля полевые орудия. Картечью и штыками французов выбили из ретраншемента и прогнали от Второго бастиона. Враги пытались повторить штурм Второго бастиона свежими силами, но опять были отброшены контратакой и огнем с Первого бастиона и с пароходов, подошедших к устью Килен-бухты. Французы хотели поддержать штурм огнем полевой артиллерии. Но, занимая позиции под ружейным огнем и картечью, вражеская артиллерия не помогла делу и, бросив на месте четыре орудия, отступила. Французы отошли под защиту своих осадных батарей. К трем часам штурм был отбит.

Дул пронзительный северный ветер, вздымая тучи пыли. За дымом и пылью нельзя было судить о положении на других участках сражения.

Англичане начали атаку Третьего бастиона лишь после того, как увидели на Малаховом кургане трехцветное знамя. Атака англичан не удалась. Они были отбиты по всей линии с большими потерями.

Четвертый и Пятый бастионы штурмовали французы и тоже были отброшены в свои окопы.

Генерал Хрулев задумал отбить у французов и Малахов курган. Собрав роты резервов из трех полков, Хрулев сошел с коня и сам повел солдат на штурм Малахова кургана с тыла. Штурмовать Малахов курган из-под горы было намного труднее, чем французам с фаса бастиона через засыпанный ров и разрушенные валы. Атакующим предстояло преодолеть ров и прорваться через прорезь вала.

Французы расстреливали атакующих почти в упор, падали первые ряды русских, однако следующие шли вперед. Но генерал Хрулев был ранен пулей в руку, а затем контужен в голову и не мог дальше вести солдат. Войска остановились, отхлынули и укрылись в развалинах домов на северном склоне кургана. Изнемогая от контузии и раны, Хрулев передал войска генералу Лысенко и оставил поле битвы.

Лысенко повел солдат во вторую атаку, но был смертельно ранен. В ротах были перебиты все офицеры. На место Лысенко стал генерал Юферов и в третий раз повел войска на штурм. Отчаянным натиском солдаты вломились в горжу бастиона. Завязался ожесточенный штыковой бой. Юферов сражался во главе колонны. Французы окружили генерала и кричали, чтобы он сдавался. Юферов ответил сабельным ударом и пал мертвым, пронзенный несколькими штыками.

Французы вытеснили расстроенные остатки русских войск с бастиона и начали заделывать оставленный в валу проход.

Горчаков находился с утра в безопасном каземате Николаевской батареи. Узнав, что ранен Хрулев, главнокомандующий назначил начальником всех войск Корабельной стороны генерала Мартинау и приказал отбить Малахов курган у французов. Мартинау мог привести к бастиону только два полка. Они двинулись в атаку без выстрела, с барабанным боем. Вдруг Мартинау упал, тяжело раненный.

Войска Корабельной стороны остались без командира. Весь скат кургана покрылся телами убитых. Но солдаты кричали:

– Давай патронов! Ведите нас!

Французы ввели на Корниловский бастион большие силы. Русские солдаты, кучки моряков и саперы, иногда без офицеров, делали попытки ворваться на бастион Корнилова и все погибли до последнего.

Все усилия вернуть Малахов курган остались безуспешны.

От Белой башни на Малаховом кургане уцелел только нижний ярус, крытый толстыми сводами. Здесь укрылась горсточка солдат и матросов с тремя юными офицерами и двумя флотскими юнкерами во главе – всего сорок человек. В узком коридоре за входом стали матросы с длинными абордажными пиками.

Французы уже были полными господами на кургане, а между тем из бойниц Белой башни летели пули, поражая неприятеля. Падали большей частью офицеры. Засевшие в башне били на выбор. Стрельба французов по бойницам не привела ни к чему: солдаты заложили бойницы матрацами и подушками и, оставив только небольшие отверстия для ружей, продолжали стрелять.

Генерал Мак-Магон приказал взять Белую башню штурмом. Французы кинулись ко входу, выбили двери и устремились в темный узкий коридор. Смельчаки упали, пронзенные пиками матросов, и грудой своих тел преградили вход. Тогда Мак-Магон приказал обложить башню хворостом и поджечь, чтобы выкурить засевших в башне дымом. Огонь запылал.

К немалому удивлению французов, сверху башни в груды пылающего хвороста полетели обломки досок, пустые бочки, деревянные ушаты. Осажденные забрались на вершину развалин, заваленную хламом, и сбрасывали оттуда горючие материалы, чтобы усилить огонь. Враги догадались, что, презирая смерть, осажденные сами стараются усилить пожар, чтобы огонь добрался до соседнего порохового погреба. Французы поспешили погасить огонь и, поставив у входа в башню мортиру, начали стрелять внутрь башни гранатами. Выстрелы из башни прекратились. Французы осторожно вошли в коридор. Под сводами каземата раздавались стоны раненых – их оказалось пятнадцать человек. Остальные лежали мертвыми на плитах каменного пола каземата. Сорок человек более пяти часов защищали последний оплот Малахова кургана, занятого целой дивизией неприятеля.

К шести часам вечера канонада начала стихать, но ружейная стрельба продолжалась по всей линии фронта.

Горчаков в это время переехал Южную бухту на шлюпке и прошел со свитой по набережной Корабельной слободки, где под защитой полуразрушенных старинных каменных зданий шла перекличка: собирались и строились остатки полков, отбивавших штурм. Приличие требовало от главнокомандующего, чтобы он показался на линии огня. Взглянув на французское знамя на Малаховом кургане, главнокомандующий вернулся на Николаевскую батарею, где подписал приказ об оставлении Севастополя и приготовленную заранее диспозицию, о выводе ночью войск на Северную сторону: с Городской стороны – через мост, с Корабельной стороны – на пароходах и шаландах.

По диспозиции следовало после ухода войск испортить на бастионах орудия, взорвать пороховые погреба, город зажечь, корабли (исключая пароходы) по окончании переправы потопить.