Текст книги "Фаэтоны"

Словом, он не торопил – мы как-то сразу договорились, что спешить особенно некуда – пока ему за глаза хватит работы с музыкальной частью и актерской.

В общем, на первых порах я решил нарисовать несколько «картинок», какие ассоциировались бы у меня с будущей постановкой. Только вот ведь закавыка – они у меня всегда выходили сами по себе, а стоило как-то привязать сюжет картинки к чему-то определенному – получалась какая-то лажа. Помню, еще в универе товарищ попросил нарисовать типа сюрреалистический портрет подружки на день ее рождения. Уж чего я там только не наборогозил на фоне выцветщих фиолетовых скал и зеленого моря… Картинка ему понравилась, он ее с удовольствием забрал себе, но подружке подарил другую, из ранних моих работ. А недавно я в своем стиле написал портрет Менделеева для кабинета химии – затворенного в клеточках его Таблицы и с бутылкой патентованной водки в руке. Декану Степану Петровичу понравилось, он выдал мне спирту, но в кабинете вешать не стали, ограничились препараторской, где картина имела кратковременный успех. Во время какой-то комиссии ее заметили и велели убрать. Ну, у Степана Петровича дома она все-таки висит, сам видел. В лоджии.

И вот теперь…

Нужно ведь было придумать что-то эдакое… В противном случае, Гималеев мог просто прошерстить мои папки с рисунками (а мог бы и просто залезть в альбомы более известных обществу художников – хотя бы и Леже с Пикассо) да и выбрать на свой вкус. На что-то другое же он рассчитывал, приглашая в соратники именно меня?

Словом, работа не клеилась. Ничего принципиально нового, отличного от того, что я рисовал раньше, в голову не приходило.

Я поставил кастрюлю на плитку, приготовившись разрезать пакетик с супом. Раздалось вдруг бряканье дверного колокольчика.

Кряхтя от досады, я встал – гостей мне было ждать неоткуда, редкий человек знал о моем здешнем существовании, а тот, кто знал, был в курсе, что я его не жду! Хватает того, чтоб моё постоянное жилье давно уже превратилось в проходной двор, из которого я сам убегал.

Скорее всего, это были соседи, заскочившие на дачу, чтоб проверить, на месте ли их сад и огород. А, может, местные власти в лице сторожа. Не приведи Господь, ему опять стало скучно, и он приплелся, чтоб перекинуться со мной парой слов (в надежде на угощение). Рановато. Подходя к двери, я на секунду глянул в окошко, выходящее на крыльцо – нет, там был не один человек, а мелькнувшая в окне дубленка не походила на тулуп сторожа.

Я открыл дверь.

– Ну, слава тебе, Господи! Мы уж искали по всему городу! Думали, если тебя и тут нет, то мы разнесем эту избушку в ш-ш-шепки!

Таким вихрем обрушился на меня не кто иной, как Гималеев. Он сразу же загородил весь дверной проем своей массивной фигурой – я не мог разглядеть, кто с ним.

– Командир, езжай! – крикнул он, обернувшись, видимо к такси. Только тут я увидел его спутника.

Вернее, спутницу. Это была Лена.

Гималеев разобрался, наконец, с таксистом, и под звуки загудевшего с натугой мотора, вступил в мою обитель. Странно, что я не обратил внимания на звук двигателя, когда они подъехали, впрочем, люди тут жили и зимой, и часто проезжали мимо моего домика.

– Помоги даме! – небрежно бросил он мне и, не раздеваясь сам, протопал прямо в комнату.

– Ну и жарища на улице! – кричал он уже оттуда, – Совсем весной пахнет!

В такси у него жарища… Я смущенно и оттого неуклюже помог Лене снять пальто. Несколько раз взглянул на нее, стараясь поймать ее взгляд, но безуспешно. Она была как бы закрыта, запеленута и недостижима. Однако, сам факт ее приезда, казалось, говорил о чем-то. Не могла же она просто сопровождать Режиссера? Хотя, кто ж их знает?

Лена, взглянув на себя в зеркало (даже и здесь я не сумел поймать ее взгляда, хотя обычно люди, отводя глаза при встрече, в зеркале-то уж обязательно на вас посмотрят) поправила волосы и прошла в комнату вслед за Гималеевым.

– А! Работаешь! – неслось оттуда, – Молодец, молодец! Леночка, ты ведь не была еще здесь?

– Нет, – это было первое, что услышал я от нее сегодня. – Откуда?

О, черт! Сейчас он примется рассказывать ей об Истории Моей Мастерской, показывать Фреску… А она будет вежливо (мне почему-то почудились исходящие от нее холод и ирония) рассматривать ее. Поэтому я сразу решил прервать поток его словоизвержения и принялся с рвением снимать с него дубленку и усаживать его в самое почетное кресло – напротив моего продавленного и напротив «Радости». Тут же я завел и спор о погоде, пытался острить, но Лена оставалась все такой же безучастной. Поссорились они, что ли, дорогой? Она скромно сидела на диванчике и даже, слава Богу, не крутила головой по сторонам, рассматривая стены. Тем самым, не вызывая экскурсоводческих потуг Гималеева.

Я предложил им закурить; мне недавно подфартило купить по случаю фирменный «Винстон». Лена взяла сигарету, не взглянув на меня, и только слегка кивнула.

– Как понимаю, это не просто визит вежливости? – спросил я, наконец, Гималеева, – С инспекцией?

(Неужели я не видел ее целых две недели? И почти ни разу не вспомнил о ней. Сейчас это показалось невозможным!)

– Да-да! Пора проверить, чем ты тут занимаешься! – в тон мне ответил Гималеев, – Не зря ли хлеб свой ешь?

– А я ем какой-то хлеб?

Мне показалось, что Лена хихикнула.

Он, конечно, оценил мой юмор, но, судя по всему, слегка обиделся.

– История, она рассудит, – пробормотал Гималеев. – Впрочем, Пэйн (это меня так звали иногда – от английского слова «painter», по-русски, «художник»), я давно уже хотел собраться, посидеть, обсудить… Без лишнего народа, чтоб никто не мешал… Без суеты…

– Еще скажи без бутылки! – вставил я довольно пошло.

– Обижаешь! – воскликнул он.

Бедняга, я совсем не то имел в виду! Но на столе мгновенно появилась бутылка. Армянский коньяк, 3 звездочки! Неплохо стали платить ночным сторожам…

Понятное дело – поговорить, обсудить – еще бы он приехал без бутылки! Только при чем тут Лена?

– Э-э-э, Джим (ну, так мы его звали…), я не пью, когда работаю,

– Ничего, на сегодня тебе отгул.

– Сам предложил! На полноценный отгул не хватит, но если по сусекам поскрести… то у меня тоже есть.

Вид у меня был, наверное, глупый. Что у меня есть? Армянский коньяк? Нет, ну две хозяйские бутылки, действительно, имелись в подполе, на всякий случай. Водки. Я тупею в обществе хорошеньких женщин. Иногда. Черт возьми, в этот раз она смотрела прямо на меня! Пристально и (о, больная фантазия!) скептически.

(Когда мы вошли в «гримерку», то попали словно в большой улей. Некоторое время мы еще держались вместе, потом только переглядывались… Но разъединялись, разъединялись… А потом вдруг оказались рядом…)

Я осекся.

– Если не возражаете, пойду, приготовлю что-нибудь поесть, – нашелся я после некоторой паузы. – Как раз собирался суп варить.

– Суп? С коньяком? – расстроился Гималеев, – Ленк, там у нас лимон, что ли был… (он похлопал себя по карманам).

– У тебя с утра один лимон, – вдруг подала голос Лена, – Давай, я займусь. Где у тебя тут что, Сереж?

Я замлел от этого «Сереж», суетливо повел ее на кухню и стал объяснять, как пользоваться плиткой, показывать свои припасы и советовать, что из чего можно приготовить. Это про рыбные консервы… Она не смотрела на меня и слушала рассеянно, а на губах ее играла легкая усмешка. Мне захотелось вдруг прикоснуться к ней, обнять, но я конечно только покрутился на кухоньке и после своих ц.у. потерянно удалился. Дурень. Ну, схлопотал бы лишний раз по морде, а если б не схлопотал?

Странно, но я почему-то не брал в расчет Джима. Откуда была такая уверенность, что она с ним просто за компанию? Да, тогда в «театральном буфете» он, набравшись, уверял меня, что с Леной у него «нуль отношений», и дорога мне открыта (хотя я и не спрашивал), но мало ли – две недели все-таки прошло, да и это ее замечания насчет лимона с утра…

Гималеев тем временем пересел в мое (!) кресло у камина и уже ждал меня. На столике возле него стояли наполненные коньяком две рюмки.

– Вас не дождешься. Ну, будем!

Он опрокинул содержимое стопки в рот, и его перекорежило.

– Никак с глубокого? – участливо спросил я.

– Как обычно, почтенный. Думаю, перед обедом не помешает. Я всегда перед тем, как подадут горячее… Лучший способ…

Он, стало быть, и на обед с переменами блюд рассчитывает? Льва Николаевича начитался?

Я вопросительно кивнул в сторону кухни. Удобно ли без гостьи?

– Нет, – понял он меня, – Ей пока не стоит. Еще пересолит чего-нибудь. Бабы они того… Ну, давай, что ли? За успешное начало работы!

Налив себе еще одну, он теперь дождался, пока мы чокнемся.

Мы выпили, закусили размякшей шоколадкой, извлеченной Гималеевым из кармана; теперь он долго отфыркивался и тряс головой. Наконец отдышался и начал:

– Можешь меня поздравить, Пэйн! Мы закончили всю музыкальную часть и даже записали фонограмму. Неплохо, да? Всего месяц работы! Вот что значит твердое руководство!

– Молодцы! – похвалил я.

– Еще бы! Ребята поработали на совесть. Дневали и ночевали в клубе. (Не сомневаюсь, подумал я). Я договорился с нашими звукачами. Алкаши еще те, но делают все профессионально.

– Еще бы, – кивнул я.

– Короче, ты не поверишь, но мне и самому нравится. Да ты сейчас послушаешь, я запись привез. Так что, работай и работай. Если все остальное будет на таком же уровне, нас явно ждут слава и миллионы.

– И миллионы покоренных сердец, – продолжил я его затаенную мысль.

Неужто Гималеев сподобился довести что-то до конца? Впрочем, Юра – мог. Музыка – это ж его детище. Он мог и «со звукачами» договориться и записать, и все остальное. Возможно даже и вопреки Гималееву.

– Но работа, по сути, только начинается! За голову схватишься! – продолжал Гималеев, – До этого я только мизансцены расставлял, да и были по музыке варианты, а теперь надо уже набело делать. Снова по тексту прошелся… В общем, решил передохнуть недельку, отвлечься, чтоб глаз не замылился. И всех распустил. Вот решил тебя проведать, порадовать.

– Мне тоже – отпуск?

– Э, тебе работать и работать теперь!!!

– Джим, твоя вещь будет лучше «Христа-Суперзвезды»? – спросил я.

Он задумался. Для него не существовало вопроса, талантлив ли он. Но сравнивать себя с величинами мирового масштаба он не любил. Как в анекдоте про Василия Иваныча и море водки.

– Если серьезно… задумчиво сказал он, – То по фонограмме ты сам можешь сравнить. А спектакля их я, к сожалению, не видел… В общем, есть у меня одна задумка. Что там «Суперзвезда»! Вещь, конечно, великая, но при чем тут театр?

Эка! Ну и, слава Богу! Узнаю настоящего Гималеева.

– Ну, тогда рассказывай, пока ты в форме!

– Давай! – жадно откликнулся он, наливая.

Мы выпили.

– Ты либретто читал? – строго спросил Гималеев. Третья рюмка прошла у него лучше.

Погоди-ка, – я порылся в куче хлама возле входа и извлек несколько машинописных листков, – Вот мне Юра передал.

А… – он глянул пренебрежительно на листочки, – Старый вариант. Я уже нашел человечка, он все переписал. В ноты попадает.

Что ж ты… – начал было я, но он перебил:

Там, по сути, для тебя, как художника, ничего не меняется… Я, кстати, вообще хотел на английский перевести, да нет достойных переводчиков.

Переведешь еще, – вяло поддержал я, надеясь, что Джим не вспомнит, что я, собственно, и подрабатываю переводом, – На международную арену как выйдешь.

«Сейчас про „АББУ“ начнет», – предположил я.

Он и начал:

– Вот это ты в правильном направлении мыслишь. Кто бы знал эту «АББУ», если б они до сих пор пели на шведском?..

Хотя, в принципе, – признался я, – Кое-что, действительно, показалось мне корявым… Я не про «АББУ», про оперу.

Да там все было корявым… Но это фигня… Слушай, у тебя посуды нет посолиднее? Чего из этих наперстков пить?

Стаканов почему-то на даче не водилось, – только бокалы сомнительного хрусталя, зато вместительные. Дело пошло веселее.

3

Если коротенько, то сюжет оперы был незамысловат. Я уже упоминал, что знакомство мое с «Фаэтоном» ограничивалось детским мультиком. А там собственно миф растянулся минуты на две. Дескать, сын Бога Гелиоса попросил у отца прокатиться на колеснице, чуть не спалил Землю, и Бог Юпитер (или Зевс?) пустил по нему молнию прямой наводкой. Колесница и развалилась на куски, рухнув оземь. Сестры Фаэтона Гелиады его оплакивали, и на этом все. Ну, и длинное описание гипотезы о разлетевшейся на куски (астероиды) какой-то планеты между Марсом и Юпитером и что-то про полет на ракете к этому поясу астероидов. Это уже не по теме оперы, стало быть, да и не было никаких у Гималеева космонавтов. А зря!

Юра, видимо, не поленился, сходил в библиотеку, почитал «Мифы Древней Греции» (а, может, Древнего Рима) и сюжетик немного раздвинул. Там паренек сначала весело общался с сестрами-Гелиадами (одну из них играла Лена), с матерью – незаконной супружницей Гелиоса), потом бился с какими-то друзьями, не верившими в его неземное происхождение. Попутно развивается тема общения матери с незаконным мужем Сириусом, тьфу, или Гелиосом, еще что-то затейливое… Потом Фаэтон отправляется во дворец своего незаконного отца. По пути попадает в немногочисленные приключения, типа общения с Кентавром и одноглазым Полифемом (фантазия автора?), добирается, наконец, до дворца. Там как раз этот с опахалом… Гелиос принимает незаконного сына приветливо и обещает выдать любую справку о его принадлежности к своим отпрыскам. Справка не нужна, нужно серьезное доказательство. Просит прокатиться на колеснице по небу, чтоб все это увидели и уже больше не доставали.

Вечер перед поездкой. Общение с какой-то Химерой, разговоры с лошадьми (конями), мысленные переговоры с одной, самой любимой из Гелиад (Лена). С утра тверезый и бодрый забирается в колесницу…

Кстати, я только потом спросил себя: а как, собственно, Гималеев хочет внедрить в постановку лошадей (коней) и пресловутую колесницу? Ну, с телегой еще куда ни шло, но лошади? Позаимствует костюмы в детском театре? Там, между прочим, имеется веселенький кусок с неплохой музычкой в беседе с лошадью (конем); Юра молодец…

Ну, в общем, потом он скачет по небу на этой колеснице. С музыкой тут все в порядке – запилы а ля Джим Хендрикс, тяжелый металл, все такое. Юпитер (или Зевс) стреляет. Все рушится. Юноша на полу сцены, лошали неизвестно где, как и кони, куски телеги тут и там разбросаны. Прощальный танец Гелиад. Монологи главной Гелиады (Лены), матери Фаэтона, Гелиоса.

Ну и там, по мелочи.

Судя по плохонькой записи, которую мне дали в первый вечер, опера растянулась на сорок минут. И то хорошо, думал я. При желании можно растянуть и на час, а куда больше-то?

Гималееву, стало быть, эта версия казалась слишком короткой и простой…

– Примитив какой-то получается, – пожаловался Гималеев.

– Почему примитив? – удивился я, – Вполне компактно. Смысл ясен. Музыка нормальная.

– Да ну… – махнул рукой Джим.

– Гармонично, – вспомнил я еще одно волшебное слово.

– Думаешь?

Я пожал плечами.

– А что тут играть? – Гималеев посмотрел на меня так, как будто это я был автором, – Что тут ставить? Просто переносить на сцену готовый материал?

– Я так понял, об этом тебя и просит Юра?

– Юра просит?! Здрассте, приехали! Ничего он не просил. Я случайно услышал про эту оперу. Дали послушать. По-моему, ее никто и ставить не собирался. Разве что, он сам, ну, это, ты понимаешь… Да и кто будет это ставить? Он пусть спасибо скажет. Я ему, можно сказать, шанс даю засветиться. Музыка-то так себе, я скажу… А слова…

– От меня-то что ты хочешь? – расстроился я за Юру.

– Да ничего я от тебя не хочу!

Он налил еще по рюмке. Выпили. Я уже почувствовал, что готов выслушивать его высокие мысли. Мало ли, вдруг гениальное что?

– Я к тебе, собственно, за советом, – мотнул головой Джим. – Зря, что ли?

А, вот оно как! Вовсе не инспектировать приехал он меня, а поплакаться в жилетку и получить бесплатную консультацию. Хотя, почему бесплатную? Коньяк, такси… Лена! (тьфу, ну это-то к чему!)

Впрочем, чего я усложняю? Ну, хочет спросить, пусть спрашивает. Чего ж не включиться в творческий процесс, особенно если с коньяком?

– Ну, как бы, да… – проговорил я с сомнением, – Может быть, и простовато все выходит. Может, ты и прав.

– Еще бы! – вдохновился Джим и снова потянулся к бутылке.

Эге, так и девушке не хватит. Я сделал знак, что пропускаю. Он кивнул и тоже не стал наливать.

– Прощупываю варианты… – значительно сказал он, угомонившись.

…Заглянула Лена:

– Вы тут еще с голоду не распухли?

– Нормуль! – успокоил он ее.

– Я скоро! – она оценила взглядом ход распития бутылки коньяка, покачала головой.

– Лен, будешь? – спросил я, чувствуя неловкость.

– Буду, конечно. Но потом.

– Мы оставим… – глупо промямлил я. Гималеев посмотрел на меня с изумлением.

Я с твердостью честного человека отодвинул от него бутылку. К счастью, Лена не оценила моего подвига, так как уже скрылась на кухне.

– Я тут, гхм… – он полез в портфель, с которым приехал. Старенький такой портвейн, бутылок на пятнадцать жигулевского. Неужели еще одну привез?

– Я тут, гхм… – второй и не пахло. Гималеев извлек из портфеля толстую тетрадь в клеенчатом переплете. – Вот чего нарыл… Вернее, не то, чтобы нарыл… Короче, есть мыслишки. Не в службу, а в дружбу, почитай, а?

– А что это?

– Ну, ты почитай… Потом обсудим. Если в двух словах, хочу вставить. Совсем другой коленкор ожидается. Я хоть никогда пьес и не писал…

– Но надо же когда-то начинать! – продолжил я.

– Посмотри, а? – он сменил тон с напыщенного на слегка просящий, даже заискивающий.

– Ленке пока не показывай! – вдруг добавил он и, привстав, сунул тетрадку в ворох каких-то тряпок в углу.

Что там у него? Не порнуха ли? Или, чего хуже, антисоветчина!

– Это я так… – пошевелил он бровями, – Нет, ну она в курсе, вообще-то. Но лучше потом как-нибудь… Почитаешь?

– Да ладно, – согласился я.

– Только не затягивай… Да там читать-то…

– Ладно! – я легким ударом ладони по колену оформил сделку. Сказал, почитаю, значит, почитаю. Джим окончательно успокоился, даже выдохнул.

***

…Мы быстро собрали на стол. Обед получился. Насколько он мог получиться из консервов. Хотя перемена блюд составила короткий список (суп и бутерброды, которые можно было считать за хлеб к супу, а можно и отдельно), Гималеев про Толстого больше не вспоминал и накинулся на еду с аппетитом. Ну, понятно, с утра лимон…

Мы с Леной ковырялись в тарелках без фанатизма. Лично мой аппетит как-то сдерживали две бутылки водки в подполе.

(Странно, но я снова почти забыл о ней. Когда ее нет рядом, она перестает существовать для меня? Почему? Той ночью после репетиции я проводил ее до подъезда. Согласен был на поцелуй, но она спросила только: «Ты позвонишь?». Я кивнул, не находя в себе ответа. Слишком много я наобещал в своей жизни… А потом я позабыл о ней, о звонке, обо всем).

То ли от горячего, то ли просто время подошло, но Гималеев заметно поправил здоровье, и на сытый желудок завел просветительскую беседу:

– Честно говоря, в сюрреализме я вижу единственную возможность для Искусства (я думаю, он так и сказал, с большой буквы) продолжить свое существование, Я имею в виду традиционные виды Искусства. Возьмем живопись (с маленькой буквы). Ее скоро вытеснит фотография. Вы хотите возразить: фотография существует уже сто лет, а живопись и не думает отмирать? Но разберемся. Во-первых, фотография только в последние годы догнала живопись по цветовым возможностям, а что будет дальше? Люди с интересом ходят на фотовыставки, причем, средний, неподготовленный товарищ пойдет туда с большим удовольствием, чем на выставку, среднюю выставку современных художников. А разве не скажет тебе любой (не из знатоков, конечно), что и рисовали раньше лучше. Конечно же! Раньше стремились к большей схожести. Но теперь даже внутреннюю сущность более талантливо может передать фотография. Вы, художники, мечетесь, уходите в игру с формой, с колоритом. (Ого! Что он знает!) Но не добиваетесь ровным счетом ни-че-го! Я лично не признаю всех экспрессионистов, импрессионистов, абстракционистов вместе взятых. Мазня! Никто их не понимает, только некоторые делают вид. «Черный квадрат» – это массовый обман населения!

– И единственный выход – сюрреализм, то есть сверхреальность. Вот тут-то фотография бессильна. Она никак, никаким монтажом не покажет того, что рождает фантазия автора…

– Как это фотография не покажет? Еще как покажет, – возразила вдруг Лена.

– Может быть, лучше о театре? – предложил я. Его рассуждения о живописи не то, что раздражали меня, но я боялся наговорить ему грубостей, ибо такой ахинеи давно не слышал. – Ты все же здесь гораздо больший спец.

(Целые две недели я и не вспоминал её! Сейчас это невозможно себе представить! Я должен был думать о ней каждую минуту. Я должен был позвонить ей в тот же день. Прямо из общаги. Я потерял целых две недели!)

– О театре? Пожалуйста? – намеков Гималеев явно не понимал. Мы еще выпили. Я почувствовал себя гораздо свободнее.

– Что вытеснит театр? – говорил он, – Ну, понятное дело, кино. И телевидение. Думаю даже, их сочетание. Но именно сюрреализм спасет театр.

– Здрассте! А при чем здесь сюрреализм? Ведь средств у театра меньше, чем у кино. По твоей логике.

– Правильно. Но дело в другом. В чем сущность театра? В его непосредственной связи со зрителем. Подчеркиваю: непосредственной. Причем именно с массой людей, собравшихся в одном месте. И дело тут вовсе не в сюрреалистических пьесах. Они тоже могут экранизироваться и даже еще эффектнее. Но в театре есть возможность непосредственно действовать на подсознание, непосредственно вызывать к жизни то, чего не дает нам реальность. Механизм этого воздействия… Тут все идет от истоков театра и уходит в область психологии, мышления, стадного инстинкта. Но я могу… Если вы почитаете работы… забыл, как его…

– Я уже ничего не понимаю, – вставила Лена. – В кинотеатр разве не такая же масса зрителей?

– Вы ниче не понимаете!

– Да, пожалуй, Джим, – поддержал я ее, – Работ мы не читали, а без этого и не поймем ничего. Скажи в двух словах: наша опера – твой новый шаг в области сверхтеатра? Сюр-театра, короче?

– Ты понял меня?! – изумился Гималеев, – Да, именно к этому я и стремлюсь. Именно над этим я и бьюсь уже давно – создать сплав музыки, зрительных образов, танца…

– А, ну, помним-помним. Вернисаж, поющие поэты…

– Какой вернисаж? – насторожился Гималеев.

– Там еще картины пропадали.

– Где что пропадало?! Ничего не пропадало. Ну, да, были обыски в помещении… Что-то изъяли. Пусть еще скажут спасибо, что ДО выставки, а не после.

– Это почему?

– А я на себя все взял. Где картины брал, не помню, у кого, не знаю.

– Ты – герой! – подытожил я.

***

Уже стемнело. Весеннее, еще не жаркое солнце закатилось за горизонт, и в комнате стало по-сумеречному мрачно и тихо. Веселил только огонек в камине. Предметы постепенно теряли свои очертания.

Раздавалось сопение угомонившегося Режиссера. Он попросил не будить его до утра и пожелал нам заниматься чем угодно. От пледа он отказался и растянулся в моем любимом кресле, вытянув ноги.

От выпитого и бессвязных речей Гималеева наступило утомление, поэтому мы молчали. Лена сидела на табуретке возле «камина» и смотрела на огонь. Была она почему-то печальна, и я как-то стеснялся продолжать разговоры. На лице ее играли оранжево-желтые блики, а язычки пламени отражались в зрачках широко раскрытых глаза.

Третья бутылка, едва початая, стояла на столике. Я прикрыл глаза и тоже почувствовал сонливость. Ну, уж нет! Какой же свиньей я окажусь в ее глазах! Чтоб прогнать дремоту, я встал:

– Надо угля подбросить, пойду, наберу.

Выйдя из домика, я вдохнул морозный воздух и потряс головой. Уголь хранился в сарайчике, и я долго провозился, набирая ведерко – фонарик взять не догадался, а возвращаться не хотелось.

– Ну, вот! – похвастался я добычей, снова войдя в дом и потрясая ведерком.

Она спала, перейдя на диван, поджав ноги, укрытые отверженным гималеевским пледом, спала спокойно, черты лица ее сгладились…

А я уже прогнал сон и чтобы окончательно утвердиться в бодрствовании, закурил. Чтоб не усугублять висящий в комнате топор, вышел в кухоньку. На душе у меня было хорошо. Я, пожалуй, уже чувствовал влюбленность – самое приятное чувство, если оно не переросло еще в изматывающую душу любовь.

Я курил, наблюдая в окошко, как все ярче становятся на небе звезды, как из-за крыши выползает месяц, смотрел, не думая ни о чем, а просто отдавшись во власть своего новорожденного чувства. Впрочем, у меня было ощущение еще чего-то необычного – я что-то забыл, что хотел сделать… Что-то интересное.

Да, конечно! Вспомнил. Тетрадь Гималеева…