Читать книгу "Эпоха Карго"

Уходит наперсник с поручением, движется по рядам воинов и передаёт наказ князя. Нехотя повинуется дружина, словно не веря, что вместо тризны по одному только княжичу ожидает их вскоре прощание со многими соратниками, ибо если предстоит сеча с таким числом ворогов, не бывает такого, чтобы обошлось без пролития крови.

Мироврат, пользуясь всеобщим замешательством, пробирается на ладью. Слева от неё валяется разрубленная собака, справа бросили обезглавленного красного кочета, будут они сопровождать мёртвого княжича в его пути. Уже возлёг на последнем ложе Скудовер, обложен яствами и вязанками дров, политых маслом. Стоят у изголовья верные кметы его – Радя, Томило, Погар и Смирной – и ждут князя. Старуха уже задрала одеяние девичье и прилаживает нож к худым рёбрам её. Часто вздымается и опадает ровная ямочка пупка на животе, силится девица вырваться, да крепко держат её путы.

– Пустите меня! – лопочет она. – Вы ходите во тьме и не знаете правды. Но я могу всё исправить! Я хочу помочь!

– Волхва она, не иначе, – замечает Погар. – Иначе о чём она толкует?

– Чего взыскался, княжич? – спрашивает Смирной. – Тебя, что ли, отрядил князь завершить дело?

– Выходите вон, – отвечает Мироврат.

– Но-но! – протяжно гундит Радя, кладя руку на меч. – Не замай, княжич. Ты нам не указ.

– Брат мой мёртв. У князя своя дружина, часть каждому определена, лишний меч им в тягость. Остались вы без покровителя. К чьему шатру свои щиты приладите? Я же зову вас к себе ныне. Будьте рядом с моими кметами в грядущей битве. Получите после свою долю добычи, и плату выше прежней меры.

– Говоришь, как имеющий власть, – восклицает Погар. – Но князь Ратигуб покамест в силе. Не лучше ли нам ему послужить, чем тебе?

– Битва рассудит, у кого сила, у кого власть, кто будет в неге, а кто в опале. Не навязываюсь вам в друзья, но лучше со мной не ссориться. Батюшка мой скоро протрезвеет и сменит гнев на милость, а вот я запомню, кто мне поперёк воли говорил.

– Ладно, – говорит Радя. – Верно ты сказал: после сечи видно будет. Пойдём же, братии, лошадей седлать, враги уже близко.

Бывшие дружинники Скудовера выходят. Погар суёт в руку Мироврату приготовленный факел.

– Пора в путь, в чертоги небесные, – квохчет старуха. – Надлежит дыму вознести Скудовера в горние просторы до того, как супостаты подступят.

– Ступай вослед витязям, – цедит слова княжич. – Я сам всё управлю.

– Негоже брать на себя эту ношу, княжич. Надлежит тебе отбирать жизнь мужей на поле брани, а не юных дев на жертвенном ложе.

– Не перечь. Ступай.

Старуха кладёт нож рядом с телом девицы и выходит. Мироврат же склоняется над связанной пленницей и берёт нож в руку.

– Княжич, молю, не убивай! Ты вообще не понимаешь, что происходит! – говорит она спокойно, но слёзы, бессильные, безнадёжные, катятся по ланитам её и скапливаются в ложбинке между ключиц.

– Ты так и не сказала, как звать тебя.

– Тогда будь ты проклят, окаянный дурак, – всхлипывает она и закрывает глаза, чтобы не видеть свою последнюю участь.

Мироврат быстрым движением вспарывает путы, и руки пленницы соскальзывают вниз. От прикосновения холодного острия вскрикивает она, но видя, что невредима, садится на чресла и пытается отдышаться. Следующее движение ножа освобождает её ноги, и она вскакивает, как заяц, уворачивающийся от лисы.

– Имя, – требует княжич.

– Не время сейчас, – возражает она, и в порыве благодарности сжимает его плечи. – Если ты не поторопишься, то мы оба пропадём.

– Я не боюсь отца, – говорит Мироврат.

– Да причём тут твой полоумный батюшка! Надо спасаться из города. Через час здесь не останется ни одного терема, ни одного бревна в мостовой, ни одного целого аршина стены.

– Что за безумные речи я слышу, – бормочет княжич.

– Я знаю, о чём говорю. Мы были никакие не лазутчики, а шли в Сладомест, чтобы вас предупредить.

– О чём?

– Мы видели, как дотла сгорел Рогозец. Мы нюхали гарь на руинах Коневища. Я растирала пальцами пепел сожжённого Бражгорода. Эти земли лежат далеко отсюда, в трёх месяцах пути за лиманом, солончаками и устьем Величицы, в котором она при впадении в море рассыпается на сотню рукавов. Те, кто идёт с востока, ничего не берут и никого не щадят. С ними нельзя договориться, им нельзя противостоять, их нельзя остановить. Везде было одно и то же: огонь, руины, резня. Та же участь ждёт и Сладомест.

– Врёшь! Сейчас ты увидишь сама, как будут они трусливо бежать назад в степь от наших мечей и стрел.

Она горько покачала головой.

– Ты не ведаешь, о чём говоришь. А я всё видела своими глазами. Послушаешь меня – будешь жить, но поспеши, времени почти не осталось. Если желаешь расстаться с душою – я тебя не в силах принудить, но тогда отпусти, хотя бы, меня. Я засвидетельствую падение Сладоместа тем, у кого достанет трезвости послушать меня и уцелеть.

– Скажи мне имя, чудная девица, – говорит княжич, и во взгляде его нет прежней насмешки и недоверия.

– Арина.

– Ты права, Арина, надо живей поворачиваться. Мне пора в седло, а брат мой всё ещё томится на пороге небес. Так пожелаем ему счастливого пути. Пусть простит меня; я ныне же пошлю ему вдогонку с десяток чужеземных всадников.

– Какой же ты всё-таки самоуверенный мужлан, – сокрушается Арина. Княжич, не слушая её слов, касается факелом промасленных дров слева и справа от ложа своего брата. Сначала вспыхивает лёгкий хворост, потом занимается напитанная благовониями парча, следом языки пламени начинают ласкать и тело Скудовера.

– Идём, – говорит Мироврат, и Арина семенит за ним, выглядывая из-за спины. Огонь мощным вихрем охватывает дровяной шатёр, установленный на ладье, и они едва успевают выскочить наружу неопалёнными. Выскочить, чтобы нос к носу столкнуться с князем Ратигубом, явившимся в полном боевом облачении.

– Так и знал! – восклицает тот, когда видит Арину, выглядывающую из-за складок Мировратова плаща. – Девица тебе оказалась дороже, чем отеческое слово. Кто же из богов наказал меня: было у меня два сына, не осталось ни одного. Но не буду я проливать твою кровь, довольно с меня и того, что старшее недостойное чадо, бросившее мне вызов, погубил я в помрачении своими руками. Засвидетельствуй, Милен, – обращается он к вошедшему тут наперснику, – отныне Мироврат мне не сын, не наследник и не родня. Я лучше из брёвен стены крепостной изваяю себе сына, лучше из чертополоха степного сотворю достойного наследника. Вон с глаз моих! В битве грядущей тебе нет части!

Мироврат со спутницей, дабы не накликать худшего, слушаются. Пылает ладья с телом Скудовера; скачет полк князя Ратигуба в степь, развеваются хоругви, но не разглядеть княжие знаки на них, ибо тьма сокрыла всадников.

– Это к лучшему, – вслух рассуждает Арина, когда они по её настоянию укрываются за городскими стенами. – Сам того не разумея, твой отец подарил тебе шанс жить, ибо сам ты ни за что не согласился бы меня послушать. Идём, я постараюсь найти тайный знак, который нам откроет путь к спасению.

– Позор, – стонет Мироврат. – Вместо того чтобы устремиться в битву, и плечом к плечу с моими кметами разить врагов, я, как заяц мятущийся, плутаю среди стен города в поисках неведомого знака!

– Думай об этом иначе. Вместо того чтобы устремиться к смерти плечом к плечу с другими скудоумными упрямцами, ты получил право на жизнь! Впрочем, если не поторопишься, то утратишь его так же быстро и нечаянно, как получил. Чую, светопреставление сейчас начнётся.

И верно, небо рассекают огненные шары, шипящие и разбрасывающие искры. Шары оказываются глиняными сосудами, наполненными горючей жидкостью. Первая их волна разбивается о крыши жилищ, теснящихся ближе к торгу, и их в мгновение ока охватывает огонь. Вторая волна перелетает через торг и обрушивается на княжьи покои. Пламя поднимается выше городских стен, воздух наполняет едкий дым. Мироврат, как зачарованный, смотрит на то, как проваливаются внутрь балки перекрытий, погребая под собой всех обитателей терема, знатных и простолюдинов, княжью семью и челядь. Несколько истошных воплей быстро затихают: слишком силён жар, и железному клинку не остаться целым в таком пожарище, стечёт вниз, разлетится брызгами, что уж говорить о плоти человеческой. В отчаянии рвётся Мироврат к родному жилищу, но успевает Арина перехватить его руку, обнять всем телом и удержать.

– Ополоумел что ли? – кричит она, стараясь перекричать гул и треск. – Я скорблю с тобой, княжич, но там больше не осталось ни единой живой души.

Мироврат хватается за голову и бредёт по улице, не разбирая дороги. Над ним пролетает нечто, напоминающее заострённое полое бревно. Диво сие цепляет крышу вечевой палаты, раскалывается, и из его брюха вываливаются в разные стороны огненные шары, ударяются в крыльцо, в конюшню, в стойло, мигом воспламеняя их.

– Что за невиданная пагуба! – восклицает Мироврат. Трудно ему заставить себя трезво соображать, нельзя так скоро оправиться от мысли, что только что остался он на белом свете без сестёр и матери.

Дорогу им преграждает силуэт дряхлого старца. Это полоумный дед Всеволод, заточённый Ратигубом в светлице княжьего терема. Что сей юродивый узник делает на воле, кто его выпустил?

– Мироврат, внучок, – шамкает дед Всеволод, которого сверг собственный сын, не дожидаясь, пока тот естественным образом освободит ему место. – Следуй за мной, я покажу тебе лаз в потайной ход, ведущий под стену и выходящий за посадским городом. Там, на берегу, в камышах, спрятана лодка и вёсла. Ты должен пробраться к брату твоей матери, твоему вую4[1]3
  Вуй – дядя по материнской линии, брат матери.


[Закрыть], князю Враномыслу. Расскажи ему, что видел и слышал, пусть соберёт войско и отомстит за нас.

Мироврат не спорит, оглушённый и растерянный, он идёт за дедом. Мимо с диким ржанием проносится лошадь князя Ратигуба; седока на ней нет. Следом за ней появляется второй конь, шарахающийся от снопов искр, его носит от дома к дому. Нога убитого витязя застряла в стремени, и того волочит по земле, как соломенный тюк. Присмотревшись, Мироврат понимает, что это прошитый восьмью стрелами дружинник Беляй.

– Вот же он, знак! – восклицает Арина, указывая на засыпанную землёй дверцу под стеной старого заброшенного амбара. И верно, на медном листе припаян некий замысловатый вензель, в котором Мироврату чудится то ли руна северян, частенько следующих на своих грузных челнах на юг, то ли вязь заморских народов, то ли и вовсе что-то неведомое и неизъяснимое. Но Арине, по причине, ведомой лишь ей самой, отчего-то знаком сей символ.

– Верно, – подтверждает дед Всеволод, пытаясь немощной ногой отковырять крышку в лаз. Мироврат и Арина общими усилиями снимают с неё слой пыльного дёрна и поднимают. Изнутри пахнет вожделенной, когда всё вокруг в дыму и жару, сыростью.

– За то нарёк меня отец твой умалишённым, – туманно изъясняется дед, – что припомнил я рассказы волхвов и калик перехожих, баявших5[1]4
  Баявших (устар.) – рассказывавших.


[Закрыть], как в старые времена иным был закон жизни и смерти.

– Темны слова твои…

– Я объясню, – говорит Арина и берёт Мироврата под руку. – Но сейчас пора спешить.

– Ступайте, – говорит Всеволод, и делает шаг назад. – Исполни, что я сказал, внук. Враномысл ведает много такого, о чём не хотел даже слышать твой отец.

– А как же ты, дед? Пойдём с нами!

Тот не успевает ничего ответить, очередной огненный шар сбивает старика с ног и увлекает куда-то в поднимающийся уже над всем городом огненный вихрь.

Арина и княжич, недолго думая, спускаются в лаз и затворяют за собой крышку. Перед ними тесный подземный ход, конец которого теряется во тьме. Тени от факела, предусмотрительно захваченного Мировратом, пляшут на стенах. Молча протискиваются они сажень за саженью, обирая с себя паутину и протирая запорошённые глаза.

– Ты должна мне всё рассказать, – спустя время говорит княжич. Горе и отчаяние его, долго затмевавшие голос разума, немного отступили, и сумел он себя примирить с потерей всего, что было в его жизни прежде – семьи, града, друзей.

– Наконец-то! – отзывается из-за поворота туннеля голос Арины. – Я уж думала, ты никогда не решишься мне довериться. Конечно, расскажу. Но предупреждаю: после того, что ты услышишь, ты можешь сойти с ума.

Глава 2. Превратности гостеприимства

Полощется в зеркальной глади Сладвиги надкусанный колоб луны, мерно всплёскивают вёсла, грузно вспорхнула в заводи большая испуганная птица. Не одно поприще осталось за бортом утлой лодчёнки, но зарево спалённого града, оставленного позади, всё ещё отражается в неподвижно висящих над степью облаках. Утомилась спина Мироврата, всё туже и реже взмахи его вёсел, сон одолевает молодца. Вот, клонится его глава на колени, и сползают вёсла по уключинам; ещё миг и поплывут они, покачиваясь, по волнам. Но нет, сгорбленный силуэт Арины вздрагивает от наступившей тишины, наклоняется она, едва не столкнув гребца за борт, хватается за скользкие древка и удерживает их.

– Нужно пристать к берегу, – говорит Мироврат, снова принимаясь за греблю.

– Рано, – ответствует Арина.

– Далече мы уже отплыли, никто не гонится за нами. Давай отдохнём.

– Это ты думаешь, что не гонится. Только не таковы повадки губителей Сладоместа. Слишком уж гладко смогли мы бежать. Думаю, следует кто-то за нами по пятам. Нельзя нам успокаиваться.

– Пускай следует, – зевает Мироврат. – Мне уже всё одно. В один день осиротел я, лишился дружины, града своего и наследства княжьего. Что мне беречь живота своего? Не надобен он мне боле. Усну, и если во сне похитят жизнь мою, тем лучше.

– Ладно, – вздыхает Арина. – Пересядь-ка на моё место, пусти меня за вёсла.

Удивлённо хмыкает стомленный княжич, но делает по слову Арины. Едва коснувшись скамьи, засыпает он мертвецки, склонившись на корму. Арина обматывает нежные кисти какими-то тряпицами, приноравливается к рукояти и вновь толкает лодку вперёд.

Долго и упорно гребёт Арина, морщится от боли и усталости, но не бросает своего занятия. Вот, уже и заря крадётся по краю небосклона, а она всё ещё неутомимо продолжает гнать чёлн вверх по реке. Наконец, проходят они вторую излучину, огибают островок через едва заметный пролив, и лишь там, укрывшись за непроницаемой стеной рогоза, вынимает Арина вёсла и кладёт их в лодку. С трудом разгибает побелевшие пальцы, усаженные свежими волдырями, с досадой качает головой и, взяв весло обеими руками, правит к берегу. Бесшумно выволакивает она чёлн на узкий глинистый сход к воде, и ступает на берег. Находит возвышенность, замирает на ней и долго всматривается в предутреннюю дымку над водой, вслушивается в звуки сонной ещё степи. Всё чудится ей то ли топот копыт, то ли хлюпанье воды о борт, да только никто не преследует их, покойны воды и травы. Однако не верит Арина благостной тишине, верит чутью своему. Осторожно вынимает она кривой нож у княжича из-за голенища, но не делает ему никакого зла, а закутавшись в кусок дерюги, свалянный на дне, отходит от лодки в сторону и хоронится в зарослях. Надсадно голосит комариная орда, вдоволь пьют кровососы, но не раздаётся над местом пристани ни шлепка ни вскрика.

Вот и почти рассветает, умолкает жабий народ, разворачиваются кувшинки к встающему солнцу. Глубоко погрузился дух княжича в палаты сна; почивает он от тягот минувшего дня и не видит, как появляется в просвете зарослей несуразная тень. Худой, жилистый, долговязый как стебель силуэт крадётся к лодке, застывает на месте. Внимательно осматривается, продолжает движение, огибая наваленные на скользком спуске прошлогодние метёлки камыша. В руке у него хорошо откованный обоюдоострый кинжал, длиною в локоть. Занёс он кинжал к плечу, направил остриём вниз, крадётся к лодке. Видит он, что лишь один седок в ней, и это открытие тревожит долговязого. Вертит он головой, высматривая, куда подевался второй беглец, которого заприметил он издали, когда следил за околицей Сладоместа. Неуютно пожаловавшему к лодке следопыту, хочет он уже поворотиться обратно, чтобы всё обыскать, но княжич начинает беспокойно ворочаться в лодке. Вот-вот проснётся жертва, нельзя упускать шанс избавиться от дюжего беглеца, пока он спит. Долговязый делает два быстрых шага к лодке. Близка грудь княжича, осталось нанести удар. Взмах!

Но не суждено клинку поразить грудь Мироврата. Цепкая девичья рука перехватывает кинжал высоко у запястья, а кинжал княжича на четыре пальца вонзается в ямку между ключицей и шеей долговязого. Обмякает он, удивлённо оборачиваясь к своей губительнице, а та, для надёжности, проворачивает лезвие, вскрывая и сосуды на шее. Быстро отлетает дух долговязого, не успевает он даже вдох последний сделать, как уже потемнело в его очах, и тело непослушное только парой судорог ещё держится за жизнь.

Арина зажмуривается, выдыхает, утирает кровь об одежды мертвеца и возвращает нож на место. Потом подхватывает долговязого, который ненамного тяжелее неё самой, и тащит его по скользкому глинистому спуску к воде. Заходит в воду по пояс, влача тело, и, достигнув течения, с плеском отдаёт труп реке. С чувством выполненного долга умывает Арина руки, не замечая, что княжич проснулся и наблюдает за ней.

– Что за шум? – спрашивает Мироврат.

– Цапля, наверно. Или сом плещет.

– Изрядная цапля, – зевает княжич. – А ты чего делаешь в воде?

– Так ведь утро, умываюсь, – находчиво отвечает Арина.

Княжич хмурится, глядя на сухое лицо и красные ладони спутницы.

– До кровавых мозолей довели меня проклятые вёсла.

– Кто тебе виноват? Я разве тебя принуждал грести?

– Всё так. Но как-то неспокойно мне было, хотелось подальше уплыть.

Мироврат протирает глаза, осматривается и видит среди пучка камышовой соломы блестящее лезвие кинжала.

Мигом выпрыгивает он из лодки, подбирает кинжал, мечет быстрые взгляды во все стороны. Потом ощупывает голенище и удостоверяется, что его нож на месте. Продолжая исследовать берег, обнаруживает витязь свежепролитую кровь. Запах её бьёт ему в ноздри и понимает он, что пока он почивал, вершилось здесь смертоубийство. Арина выходит на берег, как ни в чём не бывало, смотрит невинным агнцем, отжимая воду из одежды. Княжич сверлит её взглядом; много вопросов вертятся у него на устах, но удерживает он себя, и молча прячет кинжал за второе голенище. Что бы здесь ни произошло, он благодарен Арине, что сие искусное орудие не вонзила она ему в сердце.

– Ныне мой черёд грести, – говорит он. – А ты можешь поспать.

– Мы дальше не поплывём, – тоном, не терпящим возражений, говорит Арина.

– Отчего же?

– Оттого, что они знают, что мы покинули Сладомест по воде. Их следопыт… В общем, по моим расчётам к обеду они пошлют за нами конный отряд, и к вечеру, когда мы будем без сил, нагонят. Так что нам придётся бросить лодку и пойти через лес. Я знаю дорогу.

– Через лес? Вот ещё. По реке мы до вечера поднимемся к Изломску, в котором правит мой вуй Враномысл. А чтобы пешим ходом пересечь лес, нам, верно, потребуется на день больше.

– Напротив, этот путь короче.

– Дурная затея, – говорит Мироврат. – С чего бы мне слушать бабье суждение? Ты чужеземка, откуда тебе знать, какая дорога короче и безопаснее? Что ты таишь от меня?

Арина и сама понимает, что без подробных объяснений установившееся между ними шаткое доверие грозит рухнуть. Однако откровенный разговор кажется ей совершенно неподъёмным, и она изо всех сил тщится его оттянуть.

– Потерпи ещё немого, славный княжич, – отвечает она. – Не от того до сих пор не открылась я тебе, что жалею для тебя правды, а от того, что слишком трудна эта правда для твоего понимания. Верь мне, пришли мы в ваши земли не для обмана, не для своей выгоды, а только для того чтобы остановить беду и лихо, которые, увы, опередили нас.

– Так чего ж не остановили? – бурчит Мироврат.

– Не схватили бы нас твои кметы, не забрали бы жизнь наставника моего, как знать, быть может, смогли бы остановить мы распространение сей пагубы. Теперь же упущено время, мёртв мудрый друг мой, в разуме которого заключалась надежда на спасение. В чистом поле лежит он, став добычей вранов и коршунов, без вины убиенный воинами твоими. В моей же главе младой нет и единого вершка тех знаний, которые он хранил. Теперь, когда сгинул он, и сама я слабо верю, что выйдет у меня осуществить задуманное. Однако же буду до конца пытаться исполнять долг свой. Прошу тебя, славный княжиче Мироврате, будь мне подмогою, подставь крепкое плечо, споспешествуй со мной на пути моём, дабы всей земле не погибнуть от вражьей силы. Надобно нам избегнуть посещения Враномысла, не поможет он нам, а лишь причинит заминку. Скоро вражья орда насытится разграблением града твоего павшего, и приступит и к стенам Изломска. Не за его стенами спасение, надобно нам следовать дальше на запад, за край земель кореневичей и дольнян. Там обрящем спасение для рода людского.

– Чудные слова речёшь ты, девица Арина…

Глухим голосом вещает Мироврат, хмурится его чело от невыразимой боли, лихие думы как тучи кружат в его голове. Не сейчас, но в первую же встречу с Ариной смекнул он, что не простая перед ним девка. Чует он в ней скрытую силу, чары ли волховские или дары благородной крови. Больше всего на свете хочется ему забыть теперь обо всём, что его гложет, и пойти с ней. Но слово, данное последнему родичу, довлеет над Мировратом.

– Нечего мне больше терять, Арина, и нечего защищать. Одно лишь гложет меня: данное деду слово. Изволь: первым делом должен я передать просьбу его князю Враномыслу, и если согласится он выступить против вражеского войска, чтобы отомстить за род наш и град Сладомест погибший, должен буду я стоять в рядах его дружины. Когда же разгромим врагов мы, готов я буду пойти с тобой странствовать хоть в самые дальние земли. Ныне же решай: вольна ты стать спутницей моей и идти в Изломск, или же можешь ступать своим тайным путём, который ведом лишь тебе. Выберешь ли ты первое – рад буду тебе, выберешь второе – не осужу выбора твоего.

Горько вздыхает Арина. Чует её сердце, что ничего доброго не ждёт их в Изломске, и жаждала бы она удержать стопы свои от пути туда. Однако же понимает она, что в одиночестве, без помощника, обречено её дело, и никто не поручится, что сможет она найти себе более подходящего соратника, чем сей княжич.

– Ладно, – произносит она обречённо. – Я помогу тебе добраться до Изломска. Но поклянись же, что когда исполнишь ты волю деда, и воззовёшь к Враномыслу, то прежде чем идти с его ратью на верную смерть, сперва поможешь мне найти моего товарища. А после делай что пожелаешь, справлюсь и без тебя.

Дерзкими кажутся Мироврату речи Арины, да выгорели закрома гнева в душе его и нечему вспыхнуть там от высеченных неучтивой чужестранкой искр.

– Да будет так. Веди, коли знаешь дорогу. Никогда прежде не хаживали мы в Изломск через сей лес. Дурную славу имеет он, и заповедано нам обходить его стороной. Но, быть может, и не приключится с нами никакой пагубы.

Забирает княжич из лодки свой нехитрый скарб: меч на поясе, плащ да походную торбу, с которой вернулся из дозора. Арине же и вовсе нечего взять с собою. Оборачивает она вокруг натруженных стоп куски послужившей ей дерюги, завязывает на щиколотках, чтобы легче было идти, и снимается с места; княжич следует за нею.

Вместе с солнцем поднимается ветер, несёт он с собой запах гари. Скрипит зубами Мироврат, поминая вчерашнее; ускоряет Арина шаг, словно всё ещё боится погони. Вот и лес виден перед ними, не протоптаны в нём человеческие тропы, а только звериные, да и те ещё поди сыщи. Спешит Арина найти заветный вход под лесные своды и сокрыться с открытой местности, да не успевает. Слышат путники над собой сиплый скрип. Не сокол ясный над ними кружит и не орёл степной, но чёрный коршун. Холодеет сердце Арины: понимает она, что не простая птица заприметила их, не для себя она добычи ищет, а для иноплеменной рати, спалившей Сладомест.

– Скорее, княжич! – понукает она Мироврата. – Поспеши же в тень!

– С чего бы мне бояться коршуна? Не одного его крылатого собрата я, бывало, ради забавы подстрелил на охоте!

– Не коршун это, княжич…

Провожает она взглядом уносящуюся по небу тень. Не укрылось странное поведение птицы и от Мироврата, передаётся и ему волнение Арины.

– Кто же это в облике пернатом за нами следовал? Волхв какой или оборотень?

Молчит Арина, частят ноги её по едва намеченной лесным зверьём тропе. Хмурится княжич, тает в нём доверие к ней. Весьма странная девица эта, правды не говорит, тайны свои держит при себе, способностей, как видно, не малых она. Не иначе – ведьма Арина, и раз до сих пор не изурочила она его, не отмстила за своего убитого спутника, значит, хочет она княжича как-то иначе использовать. Следует за ней Мироврат, а сам твердит про себя зарок: при случае дознаться у неё, кто она на самом деле. Если понадобится – силой дознаться, раз добром не выходит.

Обманчиво движение в лесу. Одно ли поприще прошли они, или уже дюжину – сложно сказать. Только идут они уже долго, только и остановились, что воды испить, да дух перевести. Хрупкой кажется Арина, да двужильная суть у неё; выносливее она, чем княжич, не рассиживается на привале. Бурчит живот Мироврата, ропщет на голод, утомилось его крепкое тело, требует трапезы. Молча идёт он, не жалуется, но настроение его упало, и злится он на Арину. Плыви они по реке, глядишь, заточил бы он острогу деревянную, добыл бы рыбёшку какую, в лесу же только и можно добыть, что негодный гриб да кислую ягоду. Не привык княжич к такому столу, да и того не получает он: не позволяет Арина на привале ни костра развести, ни дикий улей разорить, чтобы полакомиться мёдом. Всё спешит, прислушивается, нет ли погони. Вот, снова насторожилась, чудится ей звук рога. Ан, не чудится, слышит его явно и сам княжич.

– Пропали мы, – говорит Арина. – Коршун донёс про нас, конный разъезд уже на опушке. Только на то и надежда, что спешатся они, чтобы нас преследовать. Если успеем добраться до заимки, которую в этом лесу устроили в давние времена, спасёмся. Нет – значит всё было напрасно, настигнут нас. Обещай, княжиче, если случится второе, сам возьми жизнь мою, не отдавай им.

О чём толкует она? Какая ещё заимка? Недоумевает Мироврат, но мчится вослед ей, спотыкается, поминая лихим словом и Арину, и лес, и долю свою неудачливую.

Вот открывается их взору глубокий овраг, что разрезает лес, как шрам, и мосток через него, устроенный из вязанки брёвен. Бежит ручей под ним, мшистые дрючья и ветки навалены, тина висит на камнях. За мостком видит княжич кряжистый сруб, посаженный на ветхие сваи. Глухой стороной повернут сруб к путникам; на скате крыши заброшенные птичьи гнёзда, если и вела когда-то тропа сюда, то давно заросла. Не иначе, как про эту заимку говорила Арина. Только чем она может помочь им? Если укрыться в ней, сожгут супостаты их вместе с избой, а иной пользы и представить себе не может княжич. Делает он шаг к мостку, но останавливает его Арина, удерживая на краю оврага.

– Обожди, Мироврате. Нельзя так просто взять и перейти на ту сторону, погубишь себя. Позволь мне сначала сказать слова заветные и исполнить, что должно.

Мироврат пожимает плечами и сдаёт назад: а что ему ещё остаётся? Связался с ведьмой – теперь поздно отступать.

Арина кланяется в пол, касаясь пальцами земли – так кажется Мироврату, на самом же деле искусно шевелит Арина пальцами в корнях под мостком, нащупывает там что-то. Слышится ему довольный возглас девицы, выпрямляется она и произносит:

– Изба корява, не сердись, на мой призыв поворотись.

Со словами этими с силой топает Арина ногой о камень. Расшибает она о камень пятку, скулит жалобно, схватившись за неё. Да только забывает она о боли: изба оказывается послушна словам её, кряхтит, скрипит, кренится, но поворачивается. Труха сыплется со свай, но остаются они целы, изба же скользит по ним, пока не предстаёт перед путниками лицом, и открывается перед ними дверь над крыльцом.

Диву дивится Мироврат; сжал он пальцами рукоять меча своего, да только некого рубить: никто из избы не показывается, а сама она не лает, не кусается.