Текст книги "Метро 2033. Цена свободы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/metro-2033-cena-svobody-213758.jpg)
Автор книги: Сергей Семенов
Жанр: Боевая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– И чего?
– И ничего, – развел руками Леха. – Человек тридцать положили, еще столько же в карцере сгноили. Для устрашения. Больше никто не бунтует. Отбунтовались.
– Смирились, значит, – поморщился Михей.
– Смирили, – метко поправил Эстет. – И не ерничай. Самых смелых и говорливых тут на первой неделе за оградой закапывают.
– Спасибо, что предупредил, Леха, – кивнул Ромка. – А как этот, бригадир ваш? Суровый дядька?
– Батя? – уточнил Эстет. – Нее, Слава – мужик нормальный. Он такой же зэк, как и мы, разве что должностью повыше. Это на вид он суровый, а так – свой в доску. Будешь слушаться – поможет, нет – огребешь. Тут все просто. И это… Не злите его без причины – он того… контуженный немного.
Рафик приволок в мятом ведре воды и стал протирать полы. Загремели у входа сапоги – обитатели барака возвращались с ужина. Вымотанные работой узники со вздохами лезли на нары.
– Мишань, давай обживаться, – предложил Ромка. – Кажись, мы в этой берлоге надолго застряли.
– Похоже, – сморщился тот и полез наверх. Из угла прилетел удивленный возглас, и полилось недовольное бормотание дневального. Михей увидел, как лицо старика перекосила злоба. Рассерженный дед поковылял к бригадиру, роняя ругательства. Рафик тихо что-то шепнул Бате на ухо, и глаза того вмиг налились яростью.
– Где эти твари? – взревел Вячеслав на всю казарму так, что Эстет вздрогнул от неожиданности.
– Недавно тут были, – отозвался дневальный. – Видел я – терлись около моих нар. Кому еще?
– Шкерятся, дряньки! – крикнул бригадир. – А ну, выходи, залупанцы!
– Чего случилось? – поинтересовался Мишка у Лехи. Тот сдержанно улыбнулся.
– Да мелкие опять пакостят. Похоже, стырили у Рафика пайку. Ничего, сейчас Батя разберется.
Парень видел налившееся кровью лицо Бати, заметил, как тот сжал пудовые кулачищи. Воришек бригадир нашел возле подсобки. Троица пацанов лет пятнадцати заныкалась в дальнем углу, у печки. Самому резвому, что попытался удрать, Вячеслав влепил со всего маху оплеуху, и тот повалился на пол. Остальные двое дернулись было, но Батя цыкнул так, что пацанье мигом примолкло.
– Сожрал дедову пайку? – зарычал он, глядя на поверженного.
– Да, – проблеял паренек и тут же словил еще оплеуху. Из кармана его вывалился сухарь. Батя увидел хлеб и шумно засопел.
– ВСЕ В БУНКЕР-НАКОПИТЕЛЬ! – гаркнул он, указывая рукой на открытую дверь подсобки. Казалось, этому голосу нельзя не повиноваться. Глаза бригадира будто метали молнии, слова били хлеще тяжелых кулаков. Озираясь, пацаны вдоль нар потянулись в пристройку.
– СНИМАЙ ШТАНЫ, СВОЛОТА!
Испуганные пареньки дрожащими руками принялись стягивать штаны, поглядывая на свирепого Батю. Мелькнули худущие голые бедра. Тут же стояли черенки для метел. Бригадир выхватил короткий, примерился.
– А ну, в позу горного барана – СТАНОВИСЬ!
Посыпались удары. Из подсобки, воя от боли, вылетали воришки, потирая исполосованные зады и на ходу натягивая штаны. Лица их были перекошены страданием и испугом.
– Эй, губастый, чего жопой трясешь? – рыкнул Батя. – А ну, штаны надевай – и живо на шконки упали!
– Ну вот, справедливость победила, – весело улыбнулся Эстет. – Батя немного остынет, и они опять тырить начнут. Горбатого могила исправит. Все, парни, отбой. Сейчас свет гасить будут. Выспаться надо, первый день – всегда самый тяжелый.
– Спать так спать! – выдохнул Ромка и упал на нары. Михей устроился поудобнее на верхнем ярусе, прикрылся бушлатом. Вдруг парень вспомнил про заначку и полез за пазуху. Пайковый хлеб оказался черствым, но Михей сгрыз его одним махом.
– Вот и день прошел, – страдальчески донеслось из темноты.
– Ну и на хрен он пошел, – зло отозвался некто невидимый из угла. «И так вся жизнь пройдет», – вдруг мелькнуло в голове у парня, и на душе стало скверно.
– Спокойной ночи, братишка, – Ромка протянул снизу руку. Михей крепко стиснул его ладонь, точно пытаясь передать товарищу толику зыбкой уверенности. Свет погасили, и темнота надвинулась, загустела. Смолкали вздохи и проклятия, и каторжные думали только об одном – о долгожданном отдыхе. Мишка закрыл глаза, но вопреки неимоверной усталости сон не шел.
Парень еще помнил телевидение – и сейчас ему казалось, что он просматривает старый фильм. Сознание расстелило перед ним полотно воспоминаний с вышитыми на нем яркими бусинами памятных событий. Навалились картины из прошлого, и Михей вдруг окунулся в далекое детство. Увидел изумрудно-голубую воду Бирюсы, где он пацаненком таскал у Горелого дуба полосатых окуней. Вспомнил, как с мальчишками в теплой весенней ночи травили байки у костра, а искры летели в чернь бездонного неба. И как он обстреливал земляными комьями уток на озере, а дед Иван отчаянно ругался, что пацанье «полохает скотину», гонял мальчишек березовым дрыном и жутко матерился. И много чего еще лезло наружу из глубин памяти – доброго и светлого.
Глаза заслезились, будто в них бросили песка. Или это все же тоска искала выход, рвалась из груди на волю? Михей весь день пытался разглядеть в толпе заключенных своих, деревенских, но так никого и не увидел. Видимо, сгрузили их на подъездах к городу. Где они сейчас – на самом краю света? Не видать им теперь никогда дома. Тысячи километров до него, мертвые земли и города. Будто тьма легла между ними и родным краем, и в ней – ни проблеска света, ни искорки надежды.
* * *
Не успело еще утро заглянуть в барак, а новый день тюремной жизни уже начался. Грохнула входная дверь, застучали тяжелые берцы охранников, потянуло холодом. Начиналась побудка.
– ПАААДЪЕЕЕМ! – мерзкий голос рвал сон в клочья. Со всех сторон зашевелились и забормотали. Вспыхнул тусклый свет, и Михей захлопал отяжелевшими веками.
– Подъем, твари! – раздалось над ухом, и кто-то так сильно дернул парня за ногу, что он едва не слетел с нар. Перед глазами мелькнуло злобное лицо разводчика, и вот уже вертухай отправился дальше – выдирать из сна других.
– ПААДЪЕЕЕМ, ЧЕРТИ! Сдохните – выспитесь!
– Сдирай свою жопу с нар, чучело!
– На работу, падаль!
Приковылял Рафик. Старик вел себя куда вежливее разводчика – обходил нары, осторожно трогая каждого за плечо. Словно священник, провожающий приговоренных на казнь, он подходил к спящим, заглядывая в глаза.
– На работу, мужики, – с горечью и состраданием говорил дневальный. – Пора вставать.
С нар сползали измученные коротким сном заключенные. Опустели веревки над печью – зэки натягивали непросохшие ватники, пеленали ступни в грязные портянки. Выстроилась очередь к параше. Справившие нужду смачивали лицо ледяной водой из ведра и ковыляли к выходу.
На улице только-только развиднелось. Сумерки дышали прохладой, на лужицах хрустел ломкий ледок. Изо рта вылетали облачка пара. Зубы Михея отстукивали бодрый ритм, рядом дрожал Ромка. Подходило время завтрака, и со всех сторон тянулись к раздаче зэки – жалкие, оборванные, еле переступая отяжелевшими от короткого сна ногами. У Михея создалось впечатление, что ночной отдых еще больше измотал несчастных.
Баланда оказалась холодной и жидкой. Парень проглотил ее в несколько глотков тут же, у помоста, поморщился. После трапезы Батя сделал перекличку и повел две бригады лесорубов к «проходной». Зэки парами топали по торной дороге. Михей с Ромкой пристроились почти в самом конце.
– Третья и четвертая лесная – СТРОЙСЬ!
Вячеслав отрапортовал караульному и ушел в голову колонны. Михей повернулся, осматривая зону. Бригады расползались на работы, откуда-то еще долетали команды старших и охранников, звенели колодезные цепи. Из трубы кухонного барака тянулся пушистый хвост дыма. Парень глянул на обметанные инеем заграждения из колючей проволоки и погрустнел.
– ОТЧАЛИВАЙ! – долетела сзади команда, и колонна натужно сдвинулась с места. Морозило. В рассветном небе таяли звезды. Рваные тучи уползали вдаль. Михей огляделся – позади них высилась будто обломанная громадными руками труба и какие-то пузатые строения. А дальше местность горбилась невысокими горами, и за ними уже алел горизонт. Сомкнулись за спинами лесорубов створки ворот – начинался трудовой день.
Батя предупредил с вечера, что до места работы – около семи километров. Дорога, стиснутая молодой порослью, серой лентой ползла вдаль. Шагали споро, без остановок. Через час с лишним свернули с асфальта на грунтовку и вскоре достигли обширной делянки, врубавшейся массивным клином в лес. Тут и там торчали пеньки и громоздились горы сучьев.
Михей глянул вверх. Ветер, точно метлой, вымел рваные клочья облаков. Синева весеннего неба радовала глаз и заставляла тосковать. Лес стоял завороженный, притихший.
– По участкам – РАЗОЙДИСЬ!
Бригадир раскидал короткие указания и повел свою пятерку к ближнему краю вырубки. Охрана следовала по пятам. Зэки рассыпались по делянке – каждая бригада оказалась привязана к своему участку. Инструмент прятали здесь же, под кучами веток. Закипела работа. Вячеслав валил лучковой пилой деревья, еще двое очищали их топорами от сучьев. Мишке с Ромкой досталось распиливать стволы на короткие катыши. Менялись примерно каждый час, отдыхать почти не приходилось. Разок Михей засмотрелся на чистое весеннее небо – и тут же получил прикладом в плечо.
– Чего таращишься? – набычился караульный. – А ну, вали работать.
Мишка тяжело выдохнул и снова принялся махать топором. Рядом нарисовался Батя. Толкнул парня в плечо, бросил хмуро:
– Ускорьтесь. План не выполним – жрать не дадут вечером. Тут все просто. Поработал – пожрал. У них нормы посчитаны.
– Считать – не лес валить, – буркнул Михей и взялся за топор. И опять затянула товарищей круговерть работы. Валили деревья, пилили на катыши, чистили от сучков. Мишка согрелся и не замечал, как бежит время. К полудню дали немного передохнуть. Арсений, невысокий мужичок, теперь орудовал у костра, болтая в котелке сосновой веткой – варил баланду. Днем пригрело, и многие поснимали бушлаты и фуфайки. В глазах лесорубов ненадолго блеснула радость.
– Сегодня обедаем, – сказал Арсений Михею. – Не каждый день тут едим. Бывает, что только утром хлебнешь холодной баланды – и все. До вечерней пайки терпи. Вчера крупы малость раздобыли – сегодня живем. Сейчас, мужики, потерпите. Почти готово.
– Сеня – молодец, стряпуха главная у нас, – похвалил Арсения Батя. – На «котле» помоями кормят, а Егорыч умеет нормальную баланду сварить. Вроде из одной дряни варганят – а у него все равно вкуснее.
Трещали сучья в костре, пламя глодало толстые ветки. Мишка хлебал баланду, а в голову лезли картины из прошлого. Снова мерещились мамкины щи да бабкины пироги с капустой. Парень припомнил, как возили для мены солонину и остатки овощей, рыбу, выуженную в Бирюсе – пузатую плотву и копченых щук. Вот ведь жрали когда-то – от пуза. Не то, что сейчас.
Выхлебав баланду, Арсений плеснул всем по полкружки кипятка.
– А вы, ребята, хвои сыпаните. Полезнее будет. Все витамины, – он запустил заскорузлую ладонь в карман, сыпанул в пригоршню Михею сосновых иголок. Тот молча кивнул, бросил хвою в кипяток. «Чай» оказался терпким, горьковатым. Не успели даже толком допить его, как охрана снова погнала валить лес. На разговоры не оставалось времени, да и не хотелось тратить силы на болтовню – все уходило в работу. Солнце перевалило за полдень и покатилось к закату, а они все работали, работали…
К концу дня Мишка валился с ног. Дико хотелось есть и спать, и он не представлял, как идти несколько километров обратно в лагерь.
– И так теперь каждый день будет? – спросил он Батю.
– Да, – хмуро ответил бригадир. – Ничего, тут все привыкают. Тоже приноровитесь. Или сдохнете.
Тяжелый день вытянул все силы из организма. Тело казалось Михею пустым котелком, где не осталось ни капли похлебки. Погода к вечеру испортилась. Ветер усилился. Набежала орава туч – они будто торопились куда-то, обгоняя друг друга. Запрятав инструменты глубоко под кучи веток, зэки построились и после переклички двинулись в обратный путь. Мглистое небо будто ползло вместе с ними, не отставая. Мишка еле волочил ноги, Ромка шел угрюмый и поникший.
К зоне подошли, когда загустели сумерки. Начался ливень, и Михей чуял, как холодные капли стекают за воротник. За оградой тюрьмы их тут же принялись досматривать. Дождь лил, а они стояли и тряслись – полуголые, промокшие. А досмотр все тянулся… В зоне за день ничего не изменилось – все те же измученные люди-тени, длинные очереди за ужином. В толпе Мишка услыхал, что должны начаться перебои с едой. На огороды напали дикари-кочевники и, по словам одного из каторжных, «навели там шороху». Хмурое небо накрыло зону, точно крышка – чан с баландой, где варились узники. А потом – знакомый, родной барак. Томительный, тоскливый вечер в полумраке и вони. Злоба на судьбу, тоска и безысходность.
С тех пор так и повелось. Их поднимали каждый день в шесть утра и после торопливого, скудного завтрака гнали в лес. Работа высасывала все силы, и обратно Михей с Ромкой еле волочили ноги. Мишке не хватало короткого сна, и вставал он измученный и разбитый. Но работа в лесу прогоняла дрему, и время летело незаметно. Вечером же хотелось просто упасть на нары и забыться. Судьба придавила их гнетом тюремной жизни, не оставляя надежды. И парень чувствовал, что они превращаются в таких же узников, как остальные, погребенных заживо, ждущих смерти как избавления. У этого дома боли и скорби была одна цель – пережевать человека, вытянуть из него все соки до капли, а потом выплюнуть жалкий труп за ограду. Сколько их там покоится, безымянных, на дне глубокого котлована? Мертвецов хоронили, не заморачиваясь – присыпали сверху землей, чтобы не растащили вороны. Провожая грустным взглядом очередную телегу с покойниками, Рафик тяжело вздыхал и начинал философствовать.
– Всех в одну кучу свалили, нелюди. Ничего, помрем – боженька рассортирует, – бормотал он, хлебая вечерний кипяток. – Кто знает, может, на небушке мы этих тварей палками гонять будем, как они нас здесь.
Мишка все чаще бредил во сне. Просыпался среди ночи разбитый, в холодном поту. Вдыхая смрад барака и слушая беспокойный сон человеческого муравейника, он тихо шептал в свернутый бушлат:
– Они думают, что могут все. Хрен им. Я вырвусь отсюда. Вырвусь…
Леха-Эстет в один из вечеров поведал им о тюрьме и общине в Комсомольске-на-Амуре. Михей с Ромкой, измотанные рабочим днем, лежали на нарах и жадно слушали нового знакомого.
– Уж точно не знаю, но по Комсомольску вроде нейтронными били, – повествовал Эстет. – Сначала народ по убежищам сидел. Но фон как-то быстро спал, лет десять назад люди наверх выбрались. Воинских частей под Комсомольском полно было. В общем, вояки резво тут порядок навели. Свою общину хорошо организовали, а всех остальных – в тюрягу. Настроили бараков, огородили забором. Они же только за счет нас и живут. Лес мы валим, на фермах мы пашем, жраньем мы обеспечиваем. Любая стройка – тоже мы. Мы тут дохнем и гнием, а они живут припеваючи. Нефти в хранилищах осталось – уйма. Они перегонных кубов наделали, бензин-соляру гонят. Раньше же тут нефтеперерабатывающий завод был, нефтепровод с самого Сахалина сюда тянулся.
– Леха, ты мне вот что скажи, – оглядываясь, спросил Михей. – Как получилось, что они в наши края попали?
– Чего не знаю – того не знаю, – пожал плечами Эстет. – Но слухи ходят… Те, кто вагоны разгружал, рассказывали – «хозяева» несколько вагонов оружия и боеприпасов притаранили. Видимо, нашли в ваших краях старый резерв нетронутый. БАМ-то, говорят, почти не пострадал после Войны – местность необжитая, по кому там бомбить-то? По БАМу они в ваши края и добрались. Резерв присвоили, да вас по пути прихватили – новые работнички им всегда нужны.
– А ты-то сам как попал сюда? – осведомился парень.
– Да по дурости, – сокрушенно сказал Леха. – Так же, как и вы. Я-то сам местный, с области. А теперь… теперь уже поздно жалеть. Отсюда ходу нет.
– А если…
– Мишань, не трави душу, – стиснул зубы Эстет. – Не решусь я никогда. Боюсь. Похоже, что сгнию и помру здесь.
– Не хочу я тут сдохнуть, Леха, – разозлился тот. – Я себе такой судьбы не хотел. И Ромыч тоже.
– А я тоже не выбирал, за меня все решили, – набычился Эстет.
– А какое они право имеют за меня решать? – прорычал Миша.
– Кто сильнее – тот и выбирает. И к чему опять эти разговоры? Только душу растравим и ночью спать хреново будем.
– Сбегу, – угрюмо процедил парень. – Зубами стену прогрызу, но свалю.
– Как бы зубы не обломать, – грустно усмехнулся Рафик, моющий полы возле парней. – Многие тут грозились стенки грызть, да всех грызунов давно зарыли. Так-то. Ничего, ребята, когда-нибудь случится ЭТО. Боженька долго терпит, да больно бьет.
– Случится, – поморщился Михей. – Только мы уже копыта откинем.
И парень, стискивая зубы в немой злости, замкнулся в себе. Когда он увидел нутро тюремной жизни, то стал понимать животную сущность людей. Такая жизнь стирала границы между ним и остальными, между человеческим и скотским, заставляла забыть сострадание и доброту. Михей замечал, что они и сами становятся другими. Пока не сломленными, но надломленными. И с ужасом осознавал, что когда-нибудь эта жизнь вытравит из него всю спесь, амбиции и вообще все человеческое. И тогда не останется прежнего Мишки – лишь жалкий оборванец, трясущийся из-за черпака горячей баланды. Такая же тень, как и все вокруг.
* * *
В один из дней после ужина их нашел дядя Никита. Михей даже не сразу узнал его. Весь в каком-то рванье, под глазом – свежий шрам. Мужчина вынырнул из толпы заключенных, поковылял к друзьям.
– Дядя Никита! – обрадовался Михей и стиснул его в объятиях. Парень почувствовал, как тот исхудал – старая фуфайка болталась на нем. Выглядел мужчина скверно.
– Как вы? – кашляя, спросил он. Обменялись последними новостями. Из рассказа селянина Михей понял, что тот серьезно заболел. Мужчина говорил с трудом, держась за бок, после каждой фразы его душил утробный кашель.
– Хотел вот с тобой свидеться, – выдохнул дядя Никита. – Рассказать тебе… про батьку.
– Про папку? – встрепенулся парень. Отец у него пропал больше десяти лет назад. Мужики говорили, что погиб на охоте, что разорвал батю медведь. Четырнадцатилетний Мишка тяжело перенес боль утраты, но потеря кормильца заставила его рано повзрослеть и стать сильнее.
– Да. Я давно порывался, да мне все маманька твоя не давала. Батька твой не на охоте погиб. Мы ведь тогда в сторону Братска ходили. Староста поход организовал.
– Какой еще поход? – напрягся Михей, и сердце заколотилось в груди сильнее.
– На разведку, – сказал дядя Никита. – Староста давно хотел узнать, как там, под Братском. Химзащита у нас была – из Тайшета охотники тогда принесли. Подозревали, что Братск тоже бомбили. Ну и пошли. Да только не все вернулись.
– Что там случилось? – встрепенулся парень. Перед ним неожиданно открывалась тайна, от которой его долгое время тщательно оберегали.
– Не знаю, что это за падаль была. Оборотень какой-то, да еще морок умел наводить. Жуть, чертовщина. Какой только гадости после Войны не наплодилось. Наши мужики там и полегли. И батя твой тоже под Братском остался, гадина эта его убила. А мы… мы даже за своих не поквитались, еле ноги унесли.
В мозг, точно нож, вонзилась догадка. Не зря ведь мать старалась не говорить о том, как пропал отец. Опасалась, что Михей отправится за батькой, боялась за него? А ведь узнай он правду – сорвался бы, ринулся на поиски. И, может быть, сам сгинул бы там, куда ушел отец. Не хотела мать такой судьбы для сына, вот и молчала.
– Мне все мамка твоя не давала рассказывать. Боялась, что ты побежишь отца искать. А куда бежать-то? Там места гиблые, зверье, радиация. Муж пропал, не хотела Ленка еще и сына потерять. Вот и пришлось тебе врать. А вот сейчас рассказал – и хоть на душе полегчало. Боюсь, недолго мне осталось, а то так и унес бы с собой в могилу.
Договорить им не дали. Рявкнул охранник, ткнул дядю Никиту стволом под ребра. Так и разошлись, не закончив разговор. Михей весь вечер молчал, глядя в дощатый потолок. В голове бродили разные мысли, не давали покоя. Да и что он мог сейчас изменить? Столько времени прошло, да и сам он теперь на волосок от смерти. Парень закрывал глаза, и ему виделась одна и та же картина – ночной лес и отец, истекающий кровью, умирающий. Батя полз по ковру из прелых листьев и хвои, а за ним двигалось нечто… То была его смерть.
В эту ночь Михей так и не смог уснуть.
* * *
На следующий день он встал совершенно разбитый. На улице только занимался немощный рассвет, и охранники с привычной злобой и жестокостью поднимали зэков на работы. По дороге в лес Михей еле тащился в хвосте колонны, и Ромка подбадривал товарища, когда тот сбавлял темп. Конвоиры то и дело пинками и криками подгоняли бредущих сзади «отставал». А потом они работали до изнеможения…
Вечером парень валился с ног от усталости. Он все чаще останавливался передохнуть и уже получил несколько предупреждений от охраны. Наконец Батя дал команду закругляться. На землю пали сумерки, и вечерний морозец сковал лужи ледком. Михей покачнулся и едва не упал, вовремя схватившись за дерево. И вдруг замер. Ему показалось, что в сумраке леса между деревьями шевельнулась неясная тень. Будто мелькнула чья-то фигура и растворилась в густеющей тьме. Парень присмотрелся – ничего. Привиделось?
– Мишань, чего там углядел? – Ромка тронул товарища за руку.
– Не знаю даже, – пожал плечами тот. – Кого-то вроде видел вон там, за соснами. Может, показалось?
Ромка тоже пригляделся, но ничего не увидел. Сзади долетел крик вертухая:
– Эй, быдло, хорош лясы точить. Живо стройся!
Через пять минут лесные бригады уже топали в сторону зоны. Волочившийся в хвосте Михей снова обернулся и глянул на полоску леса. И сердце почему-то заколотилось чаще, а по спине пробежал холодок.
К чему бы это?
* * *
– СТААА-Я-ЯТЬ! – противный надтреснутый голос стегнул по ушам. Глаза охранника рыскали с ненавистью по толпе оборванцев. На лице даже не улыбка – мерзкий оскал, словно вертухай смотрел на дерьмо. Михей устало глянул на далекие бараки и плац, куда стекались к ужину заключенные. Опять этот обыск. Достало! ДОСТАЛО!
– ПРИГОТОВИТЬСЯ К ДОСМОТРУ!
Зашевелились зэки, перетасовались, словно карты в колоде. Вдоль ограды вытянулась длиннющая шеренга. Некоторые шатались, будто пьяные – тяжелая работа высосала все силы.
– Опять мурыжить будут, нелюди, – зашушукались в толпе. – Изо дня в день одно и то же. Было бы чего искать!
– Снимай верхнюю одежду!
Оборванцы принялись стягивать бушлаты и затертые фуфайки. «Ищейки» работали быстро, но в то же время – внимательно. Охлопывали и прощупывали складки одежды, заставляли выворачивать карманы, подсвечивали фонарями. Напротив лица Михея повисло рыло вертухая. Караульный смотрел так, что хотелось харкнуть ему в наглую рожу. Парень стиснул зубы, и руки сами поднялись. Обыскав его и Ромку, охранник собрался идти дальше. И вдруг на Михея накатила такая дикая ненависть, что парня затрясло. Усталость смешалась со вчерашними переживаниями, злоба вскипела и хлынула через край.
– Начальник, в жопу еще загляни, там не проверял! – ядовито выплюнул парень в спину досмотрщику.
Все произошло в мгновение ока. Вертухай обернулся и вмазал Ромке прикладом в лоб. Товарищ охнул и повалился на землю. Подоспели еще двое, рывком выдернули его из шеренги и принялись что есть мочи охаживать ногами.
– Это не он! – завопил Михей, но сильный удар тут же повалил его наземь. Цветастые круги поплыли перед глазами.
Парень на короткое время словно выпал из реальности, копошась на земле, пытаясь прийти в себя. Встал на четвереньки, сплевывая кровавую слюну, и увидел, как охранники подхватили сникшего Ромку и поволокли в сторону карцера. Вертухай повернулся к шеренге зэков. Он щерился и тяжело дышал, свирепо глядя на толпу.
– А ну, суки, одежду – снимай! Ползком в барак, падаль!
Зэки, дрожа, принялись стягивать с себя рванье. Кто-то мешкал, и тогда охранник подходил к нерасторопному и ударом ноги валил наземь. Голые и несчастные, скомкав одежду, зэки со стонами опускались на холодную землю.
– Живее, твари! Поползли!
Путешествие до бараков показалось Михею вечностью. Ледяная земля впивалась в кожу тысячами острых игл. Ломкий лед на лужах расцарапал ноги до крови. Заключенных трясло от холода, но они упрямо ползли. Охранники охаживали отстающих ногами и подгоняли угрозами. Дрожа и стуча зубами, зэки кое-как доползли до барака и принялись натягивать одежду. Мишка поднялся, трясясь от холода, и тут же ощутил на себе недобрые взгляды. Антон, парень из соседней бригады, подошел ближе и сплюнул ему под ноги.
– Сука, – процедил он с ненавистью. И вдруг стиснул кулаки и двинулся на Мишу. Тут же между ними вырос Батя.
– Отставить! – рявкнул бригадир, и Антон остановился, скрипя зубами. Видно было, что злоба клокотала в нем, но идти на Вячеслава он не осмеливался.
– В барак иди, – тихо и грозно рыкнул Батя, и парень повиновался. Остальные натягивали одежду, пытались согреться.
– Чтоб ему, падле, в карцере сгнить, – прошипел кто-то справа. Похоже, не все заметили, что вертухаю надерзил не схваченный Ромка, а Михей. А те, кто видел, поглядывали на Мишку исподлобья, недобро.
– Пойдем, – хмуро сказал Вячеслав. Парень набросил на плечи бушлат, посмотрел на бригадира. Тот глядел с укором, но не злобно.
– Херня это все, – бросил он. – Смелый ты, но тут этим ничего не докажешь, а только подохнешь скорее. Завязывай выпендриваться, если жить хочешь.
Михей промолчал. На смену ярости пришли обида и дикое чувство вины. Это он виноват в том, что Ромку бросили в карцер, из-за его амбиций пострадал товарищ. А что он доказал себе и этим нелюдям? Да ничего! В бараке он забрался на нары, ощущая, как ноют изодранные в кровь ноги. Совесть и тревога глодали его, и парень чувствовал, как от обиды дрожат губы. Что там с другом? Он здесь, а Ромка – в холодном подвале, и все по его вине.
Подошел Эстет, тронул Михея за плечо.
– Не вини себя. Они не любят, когда им вызов бросают. Могли бы и убить.
Парень промолчал – говорить не хотелось.
– Батя мне сказал, – Леха мотнул головой в сторону бригадира. – Злобу на тебя затаили ребята.
– И что мне теперь? – вскинулся Михей. – Извиниться и в жопу их поцеловать?
– Да зачем сразу так? – развел руками Эстет. – Просто повнимательнее будь. Как бы «обратка» не прилетела.
– Спасибо, учту, – бросил Мишка. Рядом застонал сосед. Вытянул жилистые руки вдоль тела, глянул мимо парня взглядом, исполненным вселенской тоски.
– Эх, жизнь поганая, – сплюнул мужик на пол, укрываясь драным бушлатом. – Сдохнуть бы, что ли, скорее!
– Да кто мешает-то, – злобно бросил Михей. – Иди да сдохни.
– А шел бы ты, – озлился сосед. – Самый умный да говорливый, что ли?
– Тихо вам! – шикнул Эстет и повернулся к Мише: – Успокойся и отдохни, утро вечера мудренее. Завтра что-нибудь придумаем.
– Слушай, Леха, а как там, в карцере? – тихо спросил парень.
– Жопа полная, – расстроенно сказал Эстет. – Туда лучше не попадать. Сейчас еще терпимо, а вот зимой – кранты. Комнатка два на два метра, холодрыга – как на улице. Жрать дают только вечером – холодную баланду. За неделю там копыта можно откинуть.
Михей задышал – тяжело, нервно. Он представил Ромку – избитого, замерзающего. Свет погасили, но картина, нарисованная Эстетом, не давала парню покоя. Рядом возился старый Рафик, долго бубнил и вздыхал в темноте. Наконец и его сморило. А Михей все лежал и слушал беспокойную тишину барака, перемежаемую стонами измученных рабов. День, словно котомка, доверху набитая событиями, уходил в прошлое. Утекали заботы и усталость. И только мысли деть никуда не получалось.
«Прости, братишка, – тихо прошептал парень, глядя в темноту. – Прости меня! Пожалуйста!»
* * *
Мишка проснулся от шороха возле его нар. Повел головой, пытаясь что-то разглядеть в темноте. Кажется, шевельнулась неясная тень во мраке спящего барака.
Михей приподнялся на локтях, но тут же сильнейший удар в скулу повалил его обратно на нары. Парень приложился головой о стену, и в глазах заплясали искры. Кто-то вцепился ему в ногу и дернул так, что Михей полетел на пол. Удар оказался не очень болезненным, но кто-то пнул его в живот, и словно костяная лапа сдавила горло, перекрыв воздух.
– Тащи сюда тварюгу! – скомандовал некто невидимый. В рот парню ткнулась грязная тряпка, и теперь он не смог бы даже позвать на помощь.
– Лучше не рыпайся, голубок, – послышался над ухом знакомый голос. Антон?
Михей пытался сопротивляться, но его подхватили под руки и поволокли в темный угол барака, в подсобку. Парень вдруг отчетливо понял, что сейчас свершится самосуд, и никто ему не поможет. Михей попробовал извернуться, лягнул кого-то. Полилась отборная ругань.
– Ах ты, гад! – кто-то из противников сунул ему кулак под ребра, и парень, только что обретший возможность дышать, снова подавился криком и засипел. И вдруг почувствовал у горла холод металла.
– Готовься, сейчас на ремни тебя порежу! – прошипела темнота голосом Антона. – Это тебе за вчерашнее ползание, утырок!
От очередного удара у Михея поплыли перед глазами круги. Он повалился, но невидимые мучители снова подхватили его, поставили на колени. Парень почувствовал, как по губам потекла кровь.
– Держись! – прошипел невидимый Антон и схватил Михея за волосы. Парень зарычал и сумел-таки выплюнуть кляп. И в этот момент с улицы долетел тревожный звон рельса.
– Что за… – начал было рассерженный Антон, но тут же в ночи заполошно зачастил автомат. А следом в барак вломился запыхавшийся зэк. Вспыхнул свет, лезвием полоснув по глазам.
– ТРЕВОГА! – заорал прибежавший, срываясь на фальцет. Барак зашевелился, с нар стали соскакивать перепуганные и сонные люди. Где-то на дальнем краю зоны вновь захлопали выстрелы, зачастил пулемет.
И в Михея словно плеснули сил. Он вскочил и кинулся к Антону, врезался в него всем телом. Враг выматерился и упал на своего товарища, сшибая того с ног. А парень диким прыжком перескочил через поваленных противников и рванул к выходу.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?